Одна

Людмила смотрела усталым взором на семенивших мимо нее рабочих с коробками, трубами, мешками и всяким такого рода хламом. Веки закрывались, наливаясь свинцовой тяжестью. Рой голосов, обрывки фраз, смех, ругань - уплывали далеко-далеко,  превращаясь в один сплошной шум. Это был ветер. Он рвал с маленькой курносой девочки пеструю косынку, разметал по пухлому лицу пшеничные пряди. Она шла по осеннему полю. Пожелтевшие и пожухшие стебли хлестали по ногам. Воздух был до того пропитан влагой, что было тяжело дышать. Казалось, небо можно коснуться рукой. Тяжелые, мрачные тучи, будто грязная перина, напирали сверху и снизу, отражаясь в огромных мутных лужах. Стучало… где-то вдали тарахтел колесами поезд, несущий пассажиров через километры, города, страны, часовые пояса. Стучало и внутри нее, где-то в горле. Сердце… Ветру удалось сорвать с золотой головы шелковую косынку, и она, наконец, почуяв свободу, вспорхнула пестрой птицей ввысь, к скучному небу. Он, не щадя, трепал белокурую макушку, ОДНУ, от горизонта до горизонта. С юга надвигалась гроза. Уже отчетливо слышны были угрюмые перекаты грома. Порывы ветра приносили прелый запах дождя и стук тяжелых ливневых капель, тарабанящих по уже и без того раскисшей земле.
Людмила не без труда открыла глаза. В оконце ее, не отапливаемой будки, стучали. Молодой рабочий, постоянно взъерошенный с вечно скользящим взглядом и застывшей просящей улыбкой на губах, изо всех сил колотил то в окно, то в дверь. Она, нехотя, поднялась и открыла окошко. Вот, наверное, и сейчас он о чем-то начнет просить, вздыхать, умолять, ссылаясь на нескончаемые проблемы в семье или очередные торжества. “И почему-то всегда он не забывает мне напоминать о моем, видимо особом положении, я – одна. Как будто таким как я некуда спешить и нечем заняться. Чушь! ”- беззлобно подумала Людмила. Сколько раз она зарекалась помогать ему, сколько раз ей приходилось выполнять за него, нередко тяжелую, работу. Столько раз она наталкивалась на непреодолимую мысль: ” А, действительно, куда мне спешить? Домой, в неприбранную комнатушку, где никто не ждет?” Вот и сейчас она процедила сквозь зубы: ”Можешь идти.” Он же, уже как-то особенно и не благодаря, кинул:”Должны привезти нитки. Так, ничего тяжелого…Прими их пожалуйста.”  Людмила отвернулась, не желая больше поддерживать разговор. И так все понятно.
Она вышла на грязный заводской двор и сняла с солнечных с проседью волос цветастый платок.  За воротами уныло сигналила машина. Привезли... Она, небрежно сбросив с себя стеганую оранжевую куртку, неспеша устремилась к воротам. Грузная, с массивными руками, тяжелой походкой и припухлым детским лицом, с уставшими глазами, очерченными постоянным недосыпанием. Тяжелая, сплошь проржавевшая калитка,подавшись вперед, глухо застонала. Нет, скорее скрипело у нее в сердце. Водитель огромного грузовика, лениво прислонившись к бамперу, курил. “Нитки?” – хрипло поинтересовалась она. “Нитки?” Как-то оскорбился водитель. ”Толь! Как и заказывали.” Этот водитель с возмущенным лицом, с ловкостью обезьяны, вскарабкался в кузов. На землю градом посыпались тяжелые, туго смотанные, тюки. Она, ничуть не удивившись, взвалила на спину мешок. В животе что-то лопнуло, будто струна. Водитель же, поставив галочку в зеленую, засаленную тетрадь, впрыгнул в грузовик и, оставив после себя сизое облако выхлопных газов, исчез за поворотом. Одна, опять одна…