Автобиография Крысы

Никто не хотел умирать
  Попытка эмпирического бытия
   
  Вадим Михайлович Никифоров
   
  2 июля 2003 года
   
  Никто не хотел умирать...
   
  Содержание
   
  Chapter 1 Осенняя калитка сжалась и посерела от холода
  Chapter 2 Черноглазая пустота дернула плечиком
  Chapter 3 Истертая между пальцами бумага
  Chapter 4 Тонкие белые пальцы летали над струнами
  Chapter 5 Пощечина оказалась слишком звонкой
  Chapter 6 Рысью пронеслась удалая конница
  Chapter 7 Он сидел с закрытыми глазами
  Chapter 8 Пленка намоталась на ролик
  Chapter 9 Вежливое солнышко тихо пряталось за горизонт
  Chapter 10 День
  Chapter 11 Люди
  Chapter 12 Любое торжество сменяется усталостью
  Chapter 13 Вот и храм
  Chapter 14 Постижение реальности
  Chapter 15 За углом тоже была улица
  Chapter 16 Она кротко улыбнулась и топнула ногой
  Chapter 17 Вдоль бумажных дорог растут деревянные цветы
  Chapter 18 Исчерпано
   18.1 Эпилог
   18.2 Пролог.
   18.3 Залог.
  Chapter 19 А вот это и есть самое страшное
  Chapter 20 Близкие ко мне люди тут же упали замертво
  Chapter 21 Вот вам слабенький чаек
  Chapter 22 Дурной знак
  Chapter 23 Когда надежда умирает
  Chapter 24 Масса впечатлений
  Chapter 25 На дне цифровой бездны
  Chapter 26 Обычно они умирают
  Chapter 27 Он разжал побелевшие от напряжения пальцы
  Chapter 28 Осталось ровно четыре мили
  Chapter 29 При обыске были изъяты следующие вещи
  Chapter 30 Тревожные зеленые круги заходили по синей воде
  Chapter 31 Проснулся от холода
  Chapter 32 Осторожно
  Chapter 33 Остроглазая мышь
  Chapter 34 Сорвавшись с ветки
  Chapter 35 Утомила высокомудрая чушь
  Chapter 36 Я должен быть здесь
  Chapter 37 Промасленный край бумаги
  Chapter 38 У меня все предметы темно-синие
  Chapter 39 Не торкает
  Chapter 40 Незатейливые черные мошки
  Chapter 41 Мы с ней очень похожи
  Chapter 42 Мне страшно лежать в большой темной комнате
  Chapter 43 Комната порхает на крыльях ночных бабочек
  Chapter 44 До тех пор
  Chapter 45 Возле меня крутится одна суеверная муха
  Chapter 46 Я иногда
  Chapter 47 За спиной лязгнула стрелка
  Chapter 48 Вот вы все не верите и не верите мне
  Chapter 49 В этом городе жили люди
  Chapter 50 Солнце солнечной стороны
  Chapter 51 Беззубый рояль играл Шопена
  Chapter 52 Сударыня, зачем вы носите перчатки?
  Chapter 53 Никто ничего не обещал
  Chapter 54 Закаленная жизнью сталь
  Chapter 55 Первая отчаянная снежинка
  Chapter 56 Отвыв положенное время
  Chapter 57 С потолка посыпалась штукатурка
  Chapter 58 Медленно жуя пленку
  Chapter 59 Часы тикнули - век закончился
  Chapter 60 Скончался человек
  Chapter 61 Скрип превратился в хрип
  Chapter 62 Циферблат скрыла вода
  Chapter 63 Пошел на ***!
  Chapter 64 Мужчины спали с женщинами
  Chapter 65 Серьезная птица
  Chapter 66 О, странный сон разбудил ее
  Chapter 67 Косые взгляды
  Chapter 68 Трамвай не взял меня с собой
  Chapter 69 Крыса хотела узнать солнце
  Chapter 70 За стенами маленького дома была ночь
  Chapter 71 На высоком холме стояла страшная женщина
  Chapter 72 Часы лежали на земле
  Chapter 73 Развалины маленького дома шевелились
  Chapter 74 Город кончился
  Chapter 75 Крыса шла
  Chapter 76 Дрова кончились
  Chapter 77 Веселая повозка резала асфальт четырьмя колесами
  Chapter 78 Складки земли
  Chapter 79 Начнем с начала
  Chapter 80 Когда он слепил из целого куска глины человека
  Chapter 81 Вот уже 18 часов 6 минут
  Chapter 82 Полная грустная луна улыбалась
  Chapter 83 Ёбнутый воробышек
  Chapter 84 Завтрашние сны
  Chapter 85 Где-то далеко взревел грузовик
  Chapter 86 Не мертвый
  Chapter 87 Город спал
  Chapter 88 Карета остановилась
  Chapter 89 Даже одинокая женщина может устать
  Chapter 90 Неспокойная улица
  Chapter 91 Из далека
  Chapter 92 Злой капризный зверек
  Chapter 93 Желтая, пыльная
  Chapter 94 Послесловие человеческого бытия
  Chapter 95 Пространство внезапно сжалось
  Chapter 96 Шестой день освобождения
  Chapter 97 Зависть
  Chapter 98 Ты всё ещё жив?!
  Chapter 99 Беспомощно сидел он на краю крыши
  Chapter 100 Смотри
  Chapter 101 Здесь пахнет кровью
  Chapter 102 Сел перед зеркалом
  Chapter 103 Крошечный завиток
  Chapter 104 Вот так рушились огромные города
  Chapter 105 Картинка
  Chapter 106 Но капли лесной воды
  Chapter 107 Стемнело
  Chapter 108 Я никогда не любил
  Chapter 109 Серебристая тень бескрайних небес
  Chapter 110 Улица внезапно накренилась
  Chapter 111 Мир
  Chapter 112 Серые плиты и желтые листья
  Chapter 113 Лапы болят от ударов камней
  Chapter 114 Тик-так
  Chapter 115 После чего они побежали на север
  Chapter 116 Они подбежали к фокуснику
  Chapter 117 Завтра может и не быть
  Chapter 118 И вот наступил закат империи мышиных норок
  Chapter 119 В нарисованном небе светит звезда
  Chapter 120 Бойтесь жизни
  Chapter 121 От чего-то похожая на собаку
  Chapter 122 На исходе осени
  Chapter 123 Золотой шарик
  Chapter 124 Видимо перестарались
  Chapter 125 После было всегда
  Chapter 126 Голуби
  Chapter 127 Островерхий колпачок
  Chapter 128 Где пыльная лампочка
  Chapter 129 Над строчками
  Chapter 130 От невозможной усталости
  Chapter 131 Огромная разница
  Chapter 132 Замерзло
  Chapter 133 Как обычно
  Chapter 134 Как стеклянна эта даль
  Chapter 135 Очень хороший дом
  Chapter 136 Достаточно больно повторять пройденное
  Chapter 137 Странные люди
  Chapter 138 Чтобы рассмотреть
  Chapter 139 Она весело стучала по стенке молотком
  Chapter 140 Зализывая раны последнего полета
   
   
   
  Две подруги
   
  Осенняя калитка сжалась и посерела от холода
   
  Осенняя калитка сжалась и посерела от холода. На
  лохмотьях лопнувшей от ржавчины краски висели
  желто-зеленые слезы.
   
  Никем не осужденное небо никуда не несло свои облака.
   
  Жизнь, начатая с утра, с начала, с правой ноги,
  натужно-весело выскочила на крыльцо и сейчас сидела
  там, на сырых щелястых досках, подперев подбородок
  кулаком, глядя совершенно пустыми глазами на все это.
   
  В покинутой ею комнате, как комнате ребенка, забытые и
  разбросанные предметы, личности, поломанные мысли и
  судьбы, отстраненно вспоминая друг друга, недобро
  поминая свою прежнюю хозяйку, продолжали лежать на
  полу. На столе в луже пролитой по пьяни истины, между
  бутылкой и краем, плавали остатки радости. Сухие крошки
  любви отважно падали с нее вниз, не достигая и не
  постигая ничего.
   
  Дверь скрипнула. Белая Дама вошла, села, положила прямо
  в мокрое свою белую бумажную руку. Острым стальным
  пером ткнула в остатки. Голубое лопнуло, истина
  покраснела. Белая Дама долго, словно по стеклу, водила
  по ладони пером, потом сжала руку в кулак, воткнула
  перо в стол, глянула из-под капюшона в потолок и,
  что-то шепча, шурша плащом, стуча каблуками, вышла.
   
  Ничего не поделаешь, - подумали непогрешимые фотографии
  на стене.
   
  Отвратительный хохот, грохот костей домино, скрип
  ужаленной телом кровати, шлепок отрезанного ломтя об
  эмалированный таз прогремели с небес. Это Матушка-Осень
  бросила своих серых вниз во двор, выскочила из повозки
  и приветствовала своих подруг.
   
  Взметая листья, руки и дождь, они уже плясали на глазах
  у всего леса.
   
  Реки покоя потекли вспять, уши стали краснее, и кто-то
  улыбнулся кому-то просто так.
   
  Из всех щелей между небом и землей в пространство, в
  узкий, в тесный круг танца рвались, летели, неслись,
  широко раскинув лучи, звезды.
   
  Бездонная синь, совместно с обжигающим солнцем, золотом
  волос, янтарным медом улыбки, смеющимся беспредметным
  утром сыпалось снизу и сверху, кипело в изломах
  суставов и бровей.
   
  Где-то далеко, настолько далеко, что вам ни за что не
  понять, с размаху ударил первый гром. Эхо понесло его,
  и все лето гремели грозы. Осторожная птица высунула
  голову из дупла и тот час же спрятала ее обратно. Вот
  дура!
   
  Этой ночью будут исполняться желания на бис. Всем кто
  не успел или постеснялся. Одиноким и мертвым
  гарантируются слезы радости. Не мертвые получат справку
  об освобождении и свободное распределение. Лично Вам
  предлагается беспричинное счастье.
   
  Три подружки сидели на крыльце и болтали ногами.
  Нескромный девичий разговор волнами наступал на темноту
  и, сопрано вздыхая, впитывался в землю.
   
  У разговора нет понятия конца. Перед кем спешить и
  зачем?
   
  Черноглазая пустота дернула плечиком
   
  Черноглазая пустота дернула плечиком и повернулась ко
  мне спиной.
   
  Ожидание жизни закончилось. Восемь ближайших столбов
  моргнули и выключились. Воздух похолодел и задрожал.
  Казалось, плечи моей спутницы тоже колеблются.
   
  И вот, от тряски этой, поднялись звезды со дна небес,
  и, отряхнув закат, Луна вскочила с горизонта.
   
  - Какая дрянь! - ворчит:
   
  - Ноябрь, осень...
   
  Видно Матушка со Смертью надрались и воют, размазав
  смысл жизни по столу.
   
  И точно, вот и сами, одна другой пьянее! Белая Дама
  идет ровно, мелкими шажками. Ее бездонные глаза, как
  холодные пальцы, щупают чуткое небо. Что там можно
  искать? Даже Смерти не дано знать своей судьбы. Только
  и остается напиться, простите, в смерть с самой
  бесшабашной женщиной на этом свете, да таскаться по
  опустевшим от холода и страха улицам уездного города
  Ноября.
   
  ... К-кабриолет... твою мать!.. - голосила тем временем
  Матушка-Осень, и слезы текли по сморщенному лицу.
  Сознание того, что такого веселья еще не было, сладкой
  печалью щипало глаза и рвало из груди песню.
   
  Там, под грудой бус и цветного тряпья, помимо самого
  щедрого в мире сердца, ютилось хрупкое, как дерево,
  сплетенное из стекла, недоверчивое создание. Звали его
  Лиза.
   
  Большего никто не знал. А если пытался узнать,
  Матушка-Осень хорошо справлялась без своей подружки.
   
  Две подружки приближались неумолимо, как Новый год.
  Запахло гнилыми яблоками и сырой землей.
   
  Их Величества поравнялись со мной и остановились.
   
  Щедрая на все Матушка присела на корточки, ткнула
  пальцем мне куда-то за ушами, и, дыша прямо в морду
  прелой листвой, вопросительно пробормотала:
   
  - Кис-кис?
   
  Я слабо пошевелил хвостом, моргнул левым глазом, открыл
  рот... и закрыл его.
   
  Белая Дама на минуту оставила небо, скользнула по мне
  взглядом отчего я закрыл глаза, совершенно трезвым голосом отчеканила:
   
  - Дура! Это крыса,- и вернулась к небу.
   
  - К-крыса?! - Матушка-Осень пьянела на глазах:
   
  - П-пошли с нами, блин...
   
  От такого предложения я растерялся и непочтительно
  оглянулся. Моя спутница, конечно же, смылась.
   
  - Все вы бабы о.. - начал, было, я, но тут большие,
  теплые, испачканные в глине пальцы Матушки взяли меня
  за шиворот и сунули в один из многочисленных карманов
  ее одежд. Матушка-Осень дважды не приглашала.
   
  К тому времени, когда я прогрыз себе дырку для
  наблюдения за миром, Белая Дама успела провалить под
  землю дом, к счастью, не жилой. Из образовавшейся ямы,
  как, простите, из-под земли, выскочила великолепная
  тройка серых, запряженных, почему-то, в большую детскую
  коляску.
   
  - Вот черти, вечно все путают, - пробормотала Белая
  Дама и полезла в коляску.
   
  Пока я смаковал мысль о том, что серые чем-то похожи на
  меня, Матушка-Осень тоже забралась в коляску, мы
  сначала взмыли вверх, и затем скрылись за горизонтом.
  Сразу за нами туда же устало шлепнулась Луна.
   
  Небо светлело. Наступало утро шестого ноября.
   
  Истертая между пальцами бумага
   
  Истертая между пальцами бумага серебряной пылью порхала
  по комнате.
   
  Оставьте ваше косноязычие на пороге.
   
  Шапку тоже снимите.
   
  Первое на полку, второе - в шкаф.
   
  Компот за воротник и на *** отсюда бегом пока дождь не
  начался.
   
  А он начался.
   
  Еще.
   
  Как оставшиеся добивали ногами меня.
   
  Я помню.
   
  - Кому это надо? - молчание.
   
  - Том! - нет ответа.
   
  - Есть, сэр! Есть колбаса.
   
  Это не цепочка осмысленных ассоциаций - это пепел.
   
  - Лицевая, изнаночная, две пропускаем... Где четвертая
  спица? Вон под столом. Кто ее туда....? Ну вот, стрелка
  пошла! Лиза, у тебя лак есть?
   
  - Вам, матушка, на работу пора.
   
  - Сама ты матушка! Куда я в драных чулках пойду?
   
  Спица облегченно вздохнула и закатилась дальше под
  стол.
   
  - И из-за такой ерунды сегодня никто не умрет?!
   
  - Да, из-за такой ерунды! Ни *** себе ерунда! У тебя,
  между прочим, весь дом завален тряпками, а одеваешься
  ты, как пугало огородное!
   
  - Ну, ты сука! Ни кожи, ни рожи, в моде ни хрена не
  понимаешь, и меня пугалом обзывать?!
   
  Матушка осень выдержала драматическую паузу 2,5 сек и
  продолжила:
   
  - Есть у меня чулки. Телесные. 40 дэн. И номер твой. Но тебе...еще 0,5 сек
  ... тебе - ***.
   
  Белая дама вскочила со стула еще одна стрелка, обиженно заморгала и
  отвернулась к окну.
   
  За окном шел дождь и рота красноармейцев.
   
  Увидев Белую даму, они тут же пали смертью храбрых.
   
  Белая дама плюнула на грязное стекло и мерно
  забарабанила тонкими сухими пальцами по неокрашенному
  подоконнику траурный марш Шопена.
   
  Все было очень плохо.
   
  - А Жижа дурой дразнится! - мокрая растрепанная Весна
  влетела в комнату без стука, но с диким грохотом, т.к.
  без грохота она входить не умела.
   
  Подружки облегченно вздохнули, и одновременно спросили:
   
  - Какая Жижа?
   
  - Ну Жижа! Жизнь из второго номера. Она говорит, что по
  весне все дуреют, и поэтому я сама - дура!..
   
  Подружки умиленно глядели в большие детские глаза,
  рассеянно улыбаясь. Им было хорошо оттого, что все
  кончилось.
   
  Первой пришла в себя Белая дама:
   
  - Знаешь что, племяшка? Зови сюда свою подружку - будем
  чай пить.
   
  - И только чай, - Матушка Осень извлекла из недр своего
  платья загадочную литровую бутылку,
   
  - Хрен с ней, с работой! Пусть живут.
   
  Тонкие белые пальцы летали над струнами
   
  Тонкие белые пальцы летали над струнами.
   
  Струны истерично и жирно визжали.
   
  Прелый, прокуренный, многообещающий голос разматывал
  мохнатую ниточку, клубок диковатого романса.
   
  Его автор хриплым голосом Матушки Осени рассказывал как
  плохо одинокой красивой женщине без случайного гостя
  противоположного пола, согласного остаться с ней до
  утра.
   
  Белой Даме не нравилась дурацкая песня, но она
  продолжала аккомпанировать подруге. Ей тоже хотелось
  случайного гостя. А, может, она считала себя одинокой и
  красивой.
   
  Под столом, свернувшись калачиком, спала Весна. Во сне
  она видела Жизнь, сидевшую на заборе, на котором
  большими буквами было написано Жижа - дура. При этом
  Весна улыбалась и шевелила губами.
   
  Что она говорила, не знает никто. Не положено.
   
  - Не положено! - Осень перестала петь и хлопнула
  ладонью по столу.
   
  Весна перевернулась на другой бок, а Белая Дама порвала
  самую жирную (седьмую) струну.
   
  - Не положено! На хрена нам мужики?!
   
  - Тихо ты! Ребенок же здесь! - Белая Дама всегда
  отличалась консервативностью взглядов.
   
  - Да, спит она... - Осень на всякий случай нагнулась и
  заглянула под стол.
   
  Под столом Жизни не было.
   
  Там в лужице пролитого молока сидела маленькая
  востроглазая мышь.
   
  - Этип втаю мать! - От волнения Матушка Осень
  перепутала в знакомых словах все буквы,
   
  - Ты глянь! - Белая Дама отложила гитару и тоже
  заглянула под стол.
   
  Увидев так близко смерть, востроглазая мышь тут же
  исчезла, забрав с собой молочную лужицу.
   
  Вслед за молоком постепенно пропал паркет, чьи-то
  стоптанные тапки, исписанные стихами, соусом и
  комарами-кровопийцами, обои, тяжелая медная дурацкая
  люстра (Жижа называла ее конделябра), входная тире
  выходная дверь (in-out door), два немытых окна и
  зеленые занавески при них, все это утонуло без
  всплесков в тихой реке времени.
   
  Белая Дама, Матушка Осень и стол, под который они
  заглядывали, бесшумно летели среди облаков над
  спокойной водной поверхностью.
   
  Сонные рыбаки, темные кусты, Маргарита на метле, пьяные
  русалки на отмели, босяк на перекрестке 66 West Road,
  растерянная цыганская рожа Матушки Осени, все это
  показалось Белой Даме таким родным и хорошим, что она
  взяла гитару (она-то ни *** не исчезла, вообще, все,
  что было на столе, а лежало и стояло на столе не мало:
  литровая Арагви, маслины в большой деревянной миске под
  "хохлому", большая пачка Казбека (50 шт.), керосиновый
  фонарь с Красными, Зелеными, Синими и Желтыми
  (Запад-Восток-Север-Юг) стеклами, чулки Белой Дамы с
  двумя стрелками, опять же гитара, сахарница с песком, в
  которой криво торчала огромная чайная ложечка (стоп, в
  тени (ночью!) чайной ложечки тихо сидела востроглазая
  мышь, но подружкам ее не видно, и ты молчи), две чайные
  чашки и девять..., да какая разница, чего там было
  девять!), поставила баре на втором ладу (отчего лопнула
  вторая жирная (шестая) струна), и негромко начала.
   
  Музыка лилась с неба как дождь.
   
  Сонные пьяные русалки на отмели подставляли под капли
  голые плечи и хихикали от щекотки.
   
  По поверхности воды пошли круги. Из-за разницы
  скоростей прямого и отраженного сигнала они были
  красного цвета.
   
  - Похоже, мы падаем, - негромко, чтобы не помешать
  подруге петь, подумала Матушка Осень.
   
  Скорость падения нарастала. Красные круги стали
  инфракрасными, и исчезли.
   
  Стол заметно накренился.
   
  Белая Дама перестала петь, и с не характерной для себя
  экспрессией, я бы сказал, охуенно громко, хрипло и
  встревожено заорала:
   
  - ****ый в рот! Мы его теряем!
   
  Но было поздно.
   
  Старый, привычный кухонный столик вместе со всем
  содержимым еще больше накренился и рухнул в воду.
   
  - Коньяк! - горько и жалостливо вздохнула Матушка
  Осень.
   
  Из воды выскочила бутылка Арагви и прыгнула Осени на
  колени.
   
  - Фокусы-покусы! - проворчала Матушка Осень и тут же
  добавила:
   
  - А маслины?
   
  - Совесть надо иметь.
   
  - Кто здесь?
   
  Огромный конь в сером драповом пальто с каракулевым
  воротником белокрылой лошадкой поскакал над ними в
  облаках.
   
  - Только чай...
   
  - А чулки я тебе так и не дала...
   
  И, вдруг, обе в голос:
   
  - Господи, а ребенок-то где?!
   
  Пощечина оказалась слишком звонкой
   
  Пощечина оказалась слишком звонкой.
   
  Равноудаленные псевдообразы оглянулись.
   
  Все напоминало мне о том, что оцифрованную бабу нельзя
  хватать за оцифрованную задницу.
   
  Меня послали за хлебом и видеокассетами, а я...
   
  Кажется меня сейчас...
   
  Точно! Вышибли.
   
  Блестящий цифровой мир ускользал от меня как
  хромированный поезд. Как ртутный ручей. Как говно в
  унитазе. Прощайте.
   
  Я долго стоял, роняя слезы радости на крышку гроба.
   
  Как приятно, как удивительно хорошо и верно хоронить
  свое светлое будущее.
   
  Тем более в такой компании: капризная Ночка в черном,
  белая Дама в бледном, да матушка Осень в цветных
  ремках, да Жизнь в штанах на босу ногу, да Весна с
  бантиком на рукаве.
   
  Забавный бантик.
   
  - Вот как бы и все.
   
  Это жизнь.
   
  - Как все? А банкет?
   
  Это осень.
   
  - Елизавета, не дури, пойдем уже, - шепотом белая Дама.
   
  Две красотки, Ночка да Весна, хихикая и перешептываясь,
  уходят как красотки.
   
  - Девчонки, может, действительно, банкет? - это я,
  сдуру, ощупывая в единственном кармане две монетки
  неизвестного происхождения и непонятного достоинства.
   
  - Смотри, сопьешься, - трезво заметила Жизнь.
   
  Я посмотрел, и, действительно, из еды, культа и выпивки
  вырастало нечто, похожее на задницу, оборудованное
  внизу ногами, а вверху ртом.
   
  Неприятное зрелище притягивало, как магнит.
   
  - Не боись, развлекайся! - Сегодня матушка Осень
  завтракала чесноком и прелыми листьями.
   
  Сильный запах Родины выжимал слезы.
   
  Я зарылся лицом в груду цветного тряпья.
   
  Бздыньк! - и тут же получил по морде.
   
  - За что?
   
  Сверху, из-под самого неба:
   
  - За любовь!
   
  - Ну, че? Кассеты принес? А хлеб где?
   
  Пьянка затихла и уставилась на меня...
   
  Я медленно улыбнулся, плюнул в протянутую ладонь и со
  вкусом произнес:
   
  - Да пошел ты.
   
  И пошел.
   
  Рысью пронеслась удалая конница
   
  Рысью пронеслась удалая конница над солнечным городом
  ветхих воспоминаний.
   
  Четвертый справа конь дрогнул шкурой, сбросил на землю
  капли соленого от живой крови пота, зацепил не кованым
  копытом вершину мира, и был таков.
   
  Это, доложу я вам, изысканнейшее ощущение, оказаться на
  седом от пороха коне над пустотой, которую теперь
  некому ненавидеть.
   
  Под языком зашевелилась красная кисло-сладкая ягодка.
  Вовремя не раскусил.
   
  Молочный мозг зашатался, и выпал из черепа, как
  перхоть.
   
  Зелень, комендантский час и реконструированные
  подробности бытия.
   
  "- Не надо отказываться от своих слов, - он подошел и
  выплеснул мне в лицо целый стакан, полный граненого
  стекла, затхлого воздуха, и отпечатков бледных,
  нездоровых губ, бывших в употреблении девушек тяжелого
  нрава, но легкого поведения.
   
  Наконец, зеваки расступились, и все увидели мое
  бездыханное тело. Оно старательно двигалось в
  направлении первой фазы круговорота воды в природе."
   
  Журналист дописал, поставил точку и застрелился.
   
  Он не чувствовал себя бездарным, это была несчастная
  любовь.
   
  Весна отогнула край тяжелого мохового одеяла, сунула
  худые, в царапинах и синяках ноги в большие резиновые
  калоши, сдернула со стула старую промасленную
  телогрейку и выскочила во двор.
   
  Матушка Осень с тетей Смертью выкапывали картошку.
   
  Это было обидно. Весь май она с подружкой Жизнью
  зарывала эту проклятую картошку в сырую, едва оттаявшую
  землю.
   
  Двадцать четыре сотки, как с куста!
   
  Первого июня, в День защиты детей, подруга свалила
  стопом на юг.
   
  Весну, как малолетку, упеткали спать, пообещав
  разбудить на Новый год.
   
  И что?
   
  Возле крыльца стояли двадцать больших грязных мешков с
  картошкой.
   
  В девять с половиной раз больше, чем они с Жизнью
  посадили.
   
  Эти мешки, две сгорбленные фигурки среди разрытой
  земли, мокрые камни у крыльца, все это навалилось на
  полусонную девчонку большой взрослой тайной, в будущем
  понятной, но никогда не дорогой.
   
  Весна тихо вышагнула из калош и на цыпочках скользнула
  обратно в дом. Моховое одеяло еще хранило ее весеннее
  тепло.
   
  Бросив телогрейку на пол (тетка ругаться будет), она
  шмыгнула в зеленый мох и затихла там до...
   
  До чего? До какого времени?
   
  До того благословенного времени, когда просыпаются юные
  девицы. До утра года. До весны...
   
  Личное
   
  Он сидел с закрытыми глазами
   
  Он сидел с закрытыми глазами и влажными от волнения
  пальцами тер стеклянные пластины очков.
   
  Когда он водрузил очки на место и открыл глаза, мир
  вокруг его глаз ничуть не изменился.
   
  Пыльная скамейка, на которой он сидел, по-прежнему
  одиноко торчала среди бесконечных барханов сахарного
  песка.
   
  Пол неба заслоняла блестящая стальная чайная ложка.
   
  Вобщем сплошное дерьмо.
   
  Он допил чай, машинально снял очки и потер стекла
  пальцами.
   
  Когда он надел их, он увидел все тех же гостей,
  неотрывно смотрящих на его неопределенное лицо.
   
  Землистые губки подрагивали в такт ударам его сердца,
  красные глазки напряженно моргали, не видя выхода из
  невозможности понять сидящего перед ними человека.
   
  Внезапно с потолка полил дождь. Он отвернулся от
  могилы, снял очки, и промокнул платком полные слез
  глаза. Там, на дне земляной ямы, лежала его надежда
  стать таким же, как все.
   
  За оградой кладбища стояла толпа сочувствующих
  животных.
   
  Неожиданная пустота заполнила его голову, и он
  отвернулся от клетки с заключенным в ней видом
  енотовидного таракана.
   
  - Ужели!
   
  - Неужели?
   
  - ****ец... - тремя последовательными вспышками света
  пронеслось во внутричерепной пустоте.
   
  Но это никому не помогло.
   
  - Все ***ня... - наконец-то уныло подумал он и
  поплелся, надежно спрятав в ладони, подальше от
  стремного мира, свои глаза...
   
  Он проснулся, открыл глаза и охуел.
   
  Пленка намоталась на ролик
   
  Пленка намоталась на ролик.
   
  Сегодня опять было весело.
   
  Лицо зацепилось за лицо.
   
  Решать чужие проблемы.
   
  Врать чужим людям.
   
  Получать комплименты.
   
  Быть крутым.
   
  Быть простым.
   
  Быть рядом.
   
  Спать. Есть.
   
  Заходить, курить, выходить.
   
  23.20.
   
  Последний трамвай.
   
  На виске мозоль.
   
  На его тоже.
   
  Умиляться синим людям.
   
  Не видеть сны.
   
  Ненавидеть сны.
   
  Разбить дома зеркала.
   
  В пятницу не думать о понедельнике.
   
  В субботу желать понедельника.
   
  Покупать себе цветы.
   
  Покупать одну мороженку.
   
  Никогда не просить закурить.
   
  Хотеть ничего не хотеть.
   
  Бумажки, бумажки, бумажки.
   
  Каждому по кусочку.
   
  Что ****и, не интересно?
   
  Нравятся вкусные буквы?
   
  Хочется быть понятыми?
   
  Хочется?!
   
  Ваши подушки пахнут телом.
   
  А я вчера разговаривал с зеркалом.
   
  Психоанализом.
   
  Личным опытом.
   
  Сочувствием.
   
  Давай!
   
  С размаху!
   
  Кровь не значит победа.
   
  Ручки устанут дрочить мыслишки.
   
  Противно, скучно, как от таблеток.
   
  Унимать боль не значит лечить.
   
  Подходите, пожалуйста, по одному:
   
  * убийце - бессмертие души;
   
  * ****ям - любовь;
   
  * детям - спички.
   
  Всем интеллектуалам - оптом концептуальность.
   
  Все равно смоете с глаз.
   
  Все равно сотрете с губ.
   
  Все равно потеряете в головах.
   
  У меня грязные руки.
   
  Но в каждом доме до *** мыла.
   
  Никак не замарать эту чистую совесть.
   
  Наплевать.
   
  Брат-дождик все равно смоет ее с асфальта.
   
  Ему можно - он брат.
   
  Вежливое солнышко тихо пряталось за горизонт
   
  Вежливое солнышко тихо пряталось за горизонт.
   
  Красивые кучевые облака, не теряя достоинства, уходили
  вслед за светом.
   
  Большой пыльный рулон летнего неба сматывался к западу.
   
  У воробья подвернулась лапка, и он отчаянно спикировал.
   
  Бестолковый трамвай кружил вокруг пустого места.
   
  Казалось, что звучит хорошая музыка.
   
  Под ногами мягко пружинили волдыри женских уколов.
   
  Похотливые шприцы цокали за углом.
   
  Бесстыжие копыта звенели за углом.
   
  Последние удары любили за углом.
   
  Пахло вкусной жевательной резинкой и потом.
   
  Блевотина одним концом приклеилась к копчику.
   
  Другой конец розово и мокро тыкался в зубы.
   
  Волшебные струны любви басовито гудели, притягивая
  задницу к голове.
   
  Я обнял дерево.
   
  Пальцы впитались в кору и, избегая сучки, оберегая
  листки, прячась от птиц, пугая мух, давя жуков, вытирая
  пыль, моя с мылом, ковыряя в носу, почесывая голову,
  перебирая струны, убивая время, городя ***ню, поползли
  к небу.
   
  Непроковырянные глазенки созвездий щурились и пахли.
   
  Многострадальная ****унья светила в какую-то часть
  какой-то силы.
   
  Пикирующий воробышек со всего размаху ёбнулся о
  безымянный палец и запел свою песню.
   
  Тот кто уже успел ёбнуться, знает слова своей песни.
   
  Услышав это, плечи округлились и приняли форму груди.
   
  Кожа высохла, для того, чтобы намокнуть.
   
  Зрачки расширились.
   
  Теплый ветер закрыл их веками.
   
  Ноздри раздувались, ловя его. Губы раздвигались, жуя
  его. Уши закрывались, желая его.
   
  Петля обернула шею лаской. Петля ерошила волосы. Петля
  стекала по животу.
   
  Блевотина разжала зубы и бросилась вон.
   
  Плоть искала плоть.
   
  День
   
  День. Десять часов.
   
  Опухшее лицо, мягкая щетина, спутанные волосы.
   
  Время между пробуждением и посадкой в трамвай вылетает
  из головы.
   
  Бабушки косятся, девушки хихикают в кулачок.
   
  Форму всему этому безобразию придает папка подмышкой.
   
  Глаза открываются только в конце пути.
   
  Утренние люди уже озабочены, и это позволяет гордиться
  собой.
   
  Кокетливый взгляд увеличивает шаги, и на работе
  вовремя, мил и приветлив.
   
  Интересно, можно ли этому завидовать.
   
  К обеду хочется есть, но недалеко и быстро.
   
  Потом что-то тупое, жаркое и сумбурное.
   
  День. Пять часов.
   
  Небо понемногу освобождается от солнца. Скоро будет
  приятно смотреть вверх.
   
  Уже можно думать о женщинах и вкусной еде.
   
  Первое проще. Так много тех, кого можно любить, еще
  больше тех, с кем можно спать.
   
  Одновременно не стоит. Слишком сложно.
   
  Тем, кому повезло, этого хватает на одного человека.
   
  Какое-то кафе. Некто с люрексом и нечто с грибами.
   
  Второе отвратительно, первое - посмотрим.
   
  В конце концов, дарить подарки приятно даже незнакомым
  людям.
   
  Никакого чая.
   
  Сперва медленно и волнующе, потом опять жарко и
  сумбурно.
   
  Искренность абсолютная. Детский сон на чужой подушке.
   
  Разбросанное белье умиляет. Незаметное забытье.
   
  Мягкое дуновение в лицо. Скрип и осторожные шаги.
   
  Кот на подоконнике сходит с ума. Его зеленые глаза от
  страха превращаются в красные.
   
  Осмысленность кошачьего взгляда заставляет отвернуться.
   
  Ощущение себя не успокаивает. Чешутся нестриженые ногти
  и вставные зубы.
   
  Во всем теле тугая ломота. Если не встать сейчас, то
  можно умереть.
   
  Трусы, рубашку, брюки, торопясь, как на пожар.
   
  Последний взгляд на освещенные луной бесполезные
  прелести, в едином порыве ключ, тапочки, дверь.
   
  Электрический свет обжигает. Тепло, как в Майями днем.
   
  Вопрос "куда" возникает только после второго поворота.
   
  Пахнет мокрым пеплом и вчерашним чаем. Сердце бьется
  сильнее, чем перед смертью.
   
  Наверное, это важнее.
   
  Без стука обеими руками от себя.
   
  Вот и все.
   
  Сигареты и свечи, джинсы и декольте, дамы и шлюхи, свои
  парни, чуваки, портвейн, чай, сухой хлеб, копченая
  колбаса, поцелуй от Диора, нога в сеточку, она же в
  джинсах, гитара Музтрест, Атомное сердце, стены, банки,
  тараканы, пьяный Салават.
   
  Милый мой Боже, какое счастье, что ты оставил людям вечер.
   
  Люди
   
  Люди, которые ездят днем, скучны.
   
  Случайный вечерний человек, попавший в их общество, с
  трудом переносит это. Медленно покрываясь серой
  дорожной пылью, он с тоской смотрит на выцветший под
  полуденным солнцем мир.
   
  В этот час его не вдохновляют ни красивые женщины, ни
  облачное небо, ни горизонт. Все это растекается, теряет
  форму, тускнеет, превращаясь в жалкое подобие самого
  себя.
   
  Вечернему человеку кажется, что даже его бессмертная
  душа уподобляется окружающему мирку и теряет свой
  смысл.
   
  Это невыносимое состояние толкает вечернего человека на
  поступки, которые для него самого не являются чем-то
  особенным, но заставляют окружающих очнуться от их
  дневной летаргии.
   
  Он идет в тамбур, садится на ступени, он думает о
  забытьи. Проклятый день, кажется, навсегда лишил его
  всего того, что дарит остроту мысли и приносит
  долгожданный покой. Колеса так дороги, и еще ни одному
  человеку не удавалось сварить чифир в электричке.
   
  Уставшие глаза вечернего человека бесцельно ощупывает
  грязный пол. Окурок!
   
  Любой источник наслаждения в сущности своей
  безграничен, и масштаб удовольствия зависит от самого
  получателя. Астра, не докуренная даже до названия.
   
  Какая удача! Ее предыдущий хозяин оказался человеком
  аккуратным.
   
  Вот мысль, достойная Аристотеля:
   
  "Человек, мусолящий чинарик, не может быть благородным."
   
  Итак, достаточно стряхнуть пыль, старый пепел, ...и вся
  ближайшая карма в твоих руках.
   
  Ну-ка? Первый номер! Да, в мире еще остались подлинные
  ценности.
   
  Плотная набивка и первый номер - это может вернуть веру
  в людей.
   
  В кармане нашлись еще спички, в вагоне выключили
  компрессор, солнце спряталось за облако.
   
  Вечерний человек был счастлив. Прана наполнила его
  легкие. Мудрость столетий срывалась с раскаленного
  уголька, и проплывала перед его глазами.
   
  День прячется, а реальность отступает.
   
  Вечерний человек думает, извлекая нирвану из ничего.
   
  Электричка стояла. Окурок в руке не грел ладонь, и,
  следовательно, потух.
   
  Вечерних людей будит электрический свет. Так было и в
  этот раз.
   
  Но почему? Куда девался этот проклятый день?
   
  В вагоне была паника. Люди боятся вечера. Для них это
  время тьмы и хулиганов, время холодной жареной картошки
  и планового секса.
   
  Их можно понять, но не более. Вечер для них непостижим,
  как непостижим кастрату женский организм.
   
  О, божественный Tonight, начинающийся evening и
  кончающийся с первым трамваем, каждодневный
  ненадоедающий праздник.
   
  Время прекрасных женщин и возвышенных мужчин, время
  спящих детей, свечей и электрического света.
   
  Только вечером хочется громко петь и вгонять в краску
  девиц.
   
  Только вечером хочется писать стихи и никому их не
  читать.
   
  А, впрочем, что можно сказать о любви к дереву? Пусть
  смеется тот, кто любит спать ночью. Он остается
  счастлив потому, что делает это всегда.
   
  Время вечернего человека пришло. На его лицо вернулась
  осмысленная мудрость, тело его стало ловким и
  неприхотливым. Трехдневная щетина превратилась во
  французскую небритость.
   
  Его одежда перестала быть грязной и рваной, а просто
  являла вызов моде нормальных.
   
  Его бессмертная душа проснулась и требовала пищи.
   
  Забившись в углы скамеек, дневные люди наблюдали за
  этими превращениями со страхом. Им, понятным до
  противности, было недоступно происходящее перед ними
  таинство.
   
  Не бойтесь, никто не отнимет у вас ваших скучных жен и
  жареную картошку. То, за что вы так прочно держитесь,
  не представляет никакого интереса для бытия и, поэтому,
  никуда не исчезнет.
   
  Любое торжество сменяется усталостью
   
  Любое торжество сменяется усталостью.
   
  Так было и на этот раз.
   
  Утомленный вниманием, убаюканный перестуком колес,
  вечерний человек незаметно для себя заснул.
   
  Во сне к нему пришел Черный Человек, и они мило
  болтали.
   
  Черный Человек был как никогда любезен, меняя свое имя
  то на Джимми, то на Дженис, то на Оззи.
   
  Родные лица приносили с собой приятные воспоминания, и
  вечерний человек ворочался во сне.
   
  Он проснулся с улыбкой на лице и огляделся вокруг.
  Мысль, родившаяся в нем, показалась ему не новой.
   
  В вагоне не было ни одного человека.
   
  Снаружи была только темнота, такая, что электрический
  свет делал стекла зеркальными.
   
  Вагон сильно болтало, и было непонятно, в какую сторону
  он едет.
   
  Вечерний человек попробовал открыть окно, но это дерьмо
  заржавело и не желало открываться.
   
  Посмотрев на свои руки, он удивился. Оказывается, все
  вокруг было покрыто хорошим слоем пыли.
   
  Пыли было настолько много, что на месте, где он спал,
  сохранился отпечаток его тела.
   
  В тамбуре было свежо.
   
  Пахло... Постойте, чем же пахло?
   
  Что бы это ни было, здесь не пахло куревом.
   
  Казалось, что находишься не в тамбуре пригородной
  электрички, а в лесу. Еще одна капля в запруду
  сознания, но плотина еще цела.
   
  Людей не оказалось ни в одном вагоне.
   
  Но это не волновало вечернего человека.
   
  Во всей электричке отпечаток его тела был единственным.
   
  Никто, кроме него, не оставил следов в этом поезде.
   
  Он вернулся в свой вагон, он остановился в тамбуре, он
  нагнулся к полу.
   
  Вот она, последняя ниточка из прошлого... его чинарик.
  Тот самый, Астра, первый номер.
   
  Вечерний человек протянул руку, сжал в пальцах
  последнюю надежду. Окурок рассыпался в прах.
   
  Тот, кто никогда не шел целую ночь по кладбищу, никогда
  не поймет безумие бесконечного движения. Однообразие
  ужаса и бессмысленность ускорения, издевка лунного
  света и бессильного разума - испытай все это, и, может
  быть, поймешь меня.
   
  Я, а кто же еще может оказаться этим идиотом, этим
  вечерним человеком, так вот, я был на грани этого
  безумия, когда этот crazy train выключил свет,
  остановился и открыл дверь.
   
  Я вышел, хотя было похоже, что диффундировал сквозь
  стену.
   
  За моей спиной все произошло в обратном порядке. Эта
  сволочь закрыла двери, включила свет и дала задний ход.
   
  Мне показалось, что в кабине машиниста сидел Черный
  Человек. Но, я не уверен.
   
  Взошла полная луна, и осветила все, что могла.
   
  Она лениво поводила пальчиком по рельсам, мазнула
  ладошкой по моему лицу, задержалась на нем на
  мгновение, скучающе зевнула и скрылась за большой холм,
  из-за которого она, кстати, и вышла.
   
  Местность, которую я при этом увидел, не произвела на
  меня хорошего впечатления. Какие-то дежурные развалины,
  подозрительные ямки и холмики, начинающиеся у моих ног.
   
  Следующий шаг ты легко угадаешь сам. Ну? Правильно! Это
  был шаг вперед.
   
  По этой дороге, так как по железной я уже наездился.
   
  Эта чертова дорога была ни на что не похожа. Через
  некоторое время мои глаза привыкли к темноте, и я имел
  счастье в этом убедиться.
   
  На пригорках этот road сливался с окружающей степью. В
  низинах превращался в две глубокие колеи, дно которых,
  однако, поросло травой. Местами встречались куски
  асфальта, местами торчали куски бревен.
   
  Кто, когда и где мог позволить себе такую дорогу?!
   
  Долгая ходьба подчиняет себе сознание сильней, чем
  трава.
   
  Я шел, шел, шел, забыл, что иду, я забыл, что я вижу, я
  забыл, где я.
   
  Я уподобился осевой линии бесконечного шоссе, которая,
  меняясь с каждым километром, ничуть не устает.
   
  Попробуй приглядеться к ней и вспомни при этом, сколько
  ты едешь, - и ты поймешь.
   
  Я стал частью этой дороги, единственной движущейся
  частью.
   
  Нас, частей, было много. Мы разговаривали.
   
  Консервные банки смеялись моим анекдотам, пустые
  бутылки свистели моему вранью, лужи показывали мое
  истинное лицо, каждое дерево соглашалось со мной,
  каждый куст жал мне руки, и только наша мать-дорога не
  любила меня.
   
  Она била по моим пяткам своими камнями, она обманывала
  меня своими поворотами, она смеялась надо мной крутыми
  подъемами.
   
  Моя душа пила горечь отвергнутого сына, заедая ее ядом
  гнева обманутого возлюбленного.
   
  Я привык к дороге, как привыкают к труду или боли. Я
  устал от нее, как устают от жизни.
   
  Иногда разум мой просветлялся, тогда я восклицал:
  Господи, не знаю, какой Ты, но ответь мне, неужели
  когда-то был день, неужели где-то есть на свете люди, и
  есть на свете другое?
   
  Но, как и везде, Бога не было на этой дороге...
   
  На этой дороге пахло дымом. Если когда-нибудь будут
  писать книгу лучших запахов человечества, то запах дыма
  запишут первым.
   
  Как глаз любовника видит в темноте каждую родинку на
  теле девушки, так и мой нос уловил в этом запахе все
  радости земного бытия, начиная от простого тепла, и
  кончая Gold Napoleo с поцелуем красавицы.
   
  Чем чаще билось его сердце, тем медленнее шли мои ноги.
   
  Маленький белый домик с трубой, в стиле Staline Ampire
  производил невероятное впечатление невероятного.
  Примятая у крыльца трава, полотна света сквозь закрытые
  ставни, непременный плющ на стене.
   
  Господи, может ты все-таки есть?
   
  Сглотнув слюну, я шагнул на крыльцо и постучал.
   
  Английское Да звучало из-за двери.
   
  Не дождавшись ответа, я вошел.
   
  Знакомое ощущение Майями днем остановило меня на
  пороге. Зажмуренные глаза приоткрылись и зажмурились
  опять.
   
  Так просто и незаметно опускаются на нас вечерние
  истины, даря нам слезы и отметая все ненужное.
   
  Комната светилась от свечей, в колонках умирал за
  органом Rick Whackeman, сбоку на лавке, сложив руки на
  коленях, сидела женщина.
   
  Ее можно было бы назвать девушкой, но в ней не было
  ничего от девичьей глупости.
   
  Таких не любят и не хотят, потому что никогда не
  встречают в жизни. Может быть однажды, в шестнадцать
  лет, во сне, в разрыве между облаками, между
  возлюбленной и матерью ты увидишь слабый отпечаток ее в
  воздухе.
   
  Может, это будет последнее, что у тебя останется.
   
  Она кивнула мне, и я вошел. Она кивнула мне еще раз, и
  я сел. Она встала и подала мне еду.
   
  Я внимал ее из рук и все. Все остальное я уже знал.
   
  Когда ты заходишь в дом и видишь занавешенные зеркала,
  ты понимаешь, что здесь похороны.
   
  Так и я. Мои глаза помогли мне обойтись без слов.
   
  Я встал и только спросил:
   
  - Куда?
   
  Она показала на дверь.
   
  Мы не были знакомы, но, клянусь, она провожала меня как
  мужа.
   
  Уже шагнув в следующее, я оглянулся, чтобы спросить ее
  имя.
   
  - Весна Чужая, - услышал я и почувствовал, что куда-то
  падаю.
   
  Резкий удар по ладоням и коленям. Нос и рот полны
  горячей пыли.
   
  Солнце жжет через веки.
   
  Отплевываясь, встаю на ноги.
   
  Надо идти.
   
  Теперь я знаю, зачем я и куда.
   
  Вот и храм
   
  Вот и храм. Невысокое здание с многообещающим входом.
   
  Солнце кривляется на дверных ручках и ранит глаза.
   
  Широкие каменные ступени продавлены в центре.
   
  Дверь легко поддается.
   
  Внутри пусто и прохладно.
   
  Лишь лестница наверх и белые крысы на полу. Мимолетное
  удивление моим пустым рукам мелькает в их голубых
  глазах.
   
  Ступени лестницы покрыты пылью. Странно, неужели так
  давно никого не было.
   
  Лестница постоянно сворачивала то в одну, то в другую
  сторону.
   
  Иногда попадались площадки. На каждой из них
  обязательно были двери.
   
  Я пробовал некоторые из них, но напрасно.
   
  Почему-то пыли стало меньше.
   
  Где же те, кто были первыми.
   
  Внезапно я увидел книгу. Она лежала в пыли страницами
  вниз. Обложка была оторвана, верхние листы сильно
  испачканы.
   
  Я поднял книгу. Это была физика.
   
  Книги и вещи попадались все чаще. Приборы, инструменты,
  какие-то узлы загромождали проход. Мне приходилось
  через них перешагивать.
   
  На одной их площадок оказалась целая гора этого хлама.
  Надо было разобрать завал или искать другой путь.
   
  Я попробовал на удачу ближайшую дверь и она поддалась.
   
  За дверью ничего не было. Вообще ничего.
   
  Только потому, что в отсутствие света всегда темно, там
  было темно.
   
  Ни один из миллиардов моих предков не ощущал ничего, и
  тело мое замерло в тоскливом ужасе непонятного.
   
  Опомнившись, все оно, до последней клетки, бросилось за
  спасением к разуму. А он, испуганный и растерянный,
  смог сделать только одно - он закрыл дверь.
   
  Быстро разобрав завал, я двинулся дальше.
   
  Теперь я почти бежал.
   
  Достаточно долгое время мне ничего не попадалось.
   
  И вдруг я опять увидел книгу. Она стояла вверх ногами
  прислоненная к стене.
   
  Тисненый золотом перевернутый крест, казалось, парил
  отдельно от нее.
   
  Я остановился. Только что я осознал свою мысль.
   
  Эта книга, эта Библия была последней.
   
  Я так долго шел вперед, что начал забывать о том, что
  было позади. Забывать нельзя. Если я все-таки вернусь.
   
  Бурые пятна были похожи на ржавчину. Но камень не
  ржавеет. Это была кровь.
   
  С этого момента я шел вперед, сжав кулаки.
   
  Я ждал неведомого врага, а лестница смеялась мне в лицо
  своими поворотами.
   
  Теперь, стерев ноги, как грифель в карандаше, я
  понимаю, как глуп и наивен я был тогда.
   
  На этой лестнице нет врагов, на ней нет никого. По ней
  никто не возвращался обратно.
   
  А тогда, шагая все выше и выше, я встречал все новые
  преступления неведомого врага.
   
  Мне попадались окоченевшие, с окровавленными кистями и
  ступнями трупы людей.
   
  Чем выше поднимался я, тем более истлевших мертвецов я
  видел.
   
  Они именно тлели. Плоть не гнила, она превращалась в
  серую пыль. Ту самую.
   
  С самого начала я шел по праху первопроходцев.
   
  Мои ноги давно стерлись и мы стали братьями по плоти.
   
  Пыль кончилась. Теперь я первопроходец.
   
  Значит, обязательно должен дойти. Иначе тоже стану
  пылью.
   
  От отчаяния я закричал. Я рвал легкие, я бился головой
  об стены, я царапал камень пальцами.
   
  Ничего не отозвалось мне. Даже эхо.
   
  Пыль не поднялась, ее не было. Кровь засохла, не
  впитавшись в камень.
   
  Я был один.
   
  Падая, я шагнул за следующий поворот.
   
  Даже если это галлюцинация, это все равно счастье.
   
  Лифт. Божественный свет стекал по его алюминиевым
  уголкам. Коричневый пластик ласкал глаза. Резиновые
  прокладки были похожи на губы любимой.
   
  Присмотревшись, я понял, что сошел с ума наверняка.
  Маленькая круглая кнопка вызова горела красным
  огоньком. Лифт был занят.
   
  Я закрыл лицо окровавленными руками и заплакал.
   
  Кнопка вызова погасла, дверь открылась.
   
  Внутри было темно и пахло сгоревшей изоляцией. Двери за
  мной закрылись, и голос из динамика объявил:
   
  - Лифт идет до следующей остановки.
   
  Через некоторое время лифт остановился, двери
  открылись, и я вышел.
   
  Это была улица. За спиной прозвенел трамвай. Я
  оглянулся. Сзади стояла телефонная будка.
   
  Что-то необычайное и неотвратимое мешало мне двигаться.
   
  Опять зачесались ногти и вставные зубы.
   
  Я поднес руки к лицу. Сквозь кожу на ладонях
  пробивались серые волосы.
   
  Постижение реальности
   
  Постижение реальности убеждает меня в обратном.
   
  Лучи, исходящие из первозданной точки, преломляясь в
  капельки слюны, образуют между нами трехцветную радугу.
   
  Черный, белый и серый - вот цвета нашего спора.
   
  Они отражают обратную сторону, меняя там лево на право.
   
  Неловко меняясь местами, обе стороны задевают и валят
  на землю столпы обратного мироздания. Удары невидимой
  массы о землю взметают в воздух столбы пыли.
   
  Нетленные сущности плавно скользят между стервенеющих в
  панике людей.
   
  Из уголка раскрытого рта мирового еблища вытекает
  струйка розовой слюны.
   
  Те, у кого не было денег берут их так.
   
  Взгляд, исполненный надежды носится в воздухе, изредка
  пытаясь прилипнуть к какому-нибудь лицу.
   
  Глаза в упор, уши в стороны - позиция совершенно
  безнадежная.
   
  Да и к чему придраться, если все озабочены падением с
  неба невидимых масс, масса которых известна.
   
  Даже одинокая песня огромного количества мышей за
  городом, даже глаза с неба, даже руки из-под земли,
  ничто не в силах заставить людей отказаться знать
  причину смерти.
   
  Только сумасшедший, одинокий в своем убеждении, все
  бормочет, все нашептывает своим мыслям нецензурный
  эквивалент абсолютной истины.
   
  Балансируя на узкой осевой линии, он медленно двигается
  навстречу заветной, пронзительно синей полосе.
   
  Он знает, что за ней уже растаял снег, отсырел хворост
  и задымился костер.
   
  Он не удивляется.
   
  За углом тоже была улица
   
  За углом тоже была улица, разрезанная поперек тупым
  неуклюжим перочинным ножиком.
   
  От голода руки тряслись крупной нервной черной тушью,
  перемазанные мелом капли жирной ночной жидкости, так
  похожие на небольших седых ежиков, сердито шипели,
  проползая по светлым лужам, в которых, подняв одну ногу
  терпеливо тонули фонари.
   
  Вот и все. Разрезанный на ломтики город сейчас сожрут.
   
  Куда я теперь. Пойду к ****и матери.
   
  Вверху щелкнуло и захохотало. Целую минуту я не мог
  вспомнить, с чего начинается буква Щ.
   
  Мне кажется, что это очень важно знать, зачем вас
  хоронят. После смерти, когда все ненужное и бесполезное
  вместе с тремя соснами парой доверчивых глаз в темных
  кустах ...
   
  - Ах!
   
  ...Молодая звездочка потеряла сознание.
   
  Светало. Стало глупей.
   
  - Извините, сейчас погашу...
   
  Точно также как и Ш...
   
  - Ради бога не гасите.
   
  Набитая до отказа толпой доверчивых травинок круглая
  полянка... Все сочиняешь...
   
  - Пизжу. Это ничего. Сейчас поправим.
   
  - ...Слушай!
   
  - Осторожно, горячий.
   
  - Слышь мать, дай еще одну до завтра, а?
   
  - У тебя птица завтра никогда не наступит!
   
  - Стараемся... - довольно прошелестело в лесу.
   
  - За птицу ответишь!
   
  - А косяк?
   
  - Ладно, старая я пошутил
   
  - Проси прощения.
   
  Ёбнутый воробышек заскрежетал клювом.
   
  - Мать прости - воробей вздохнул:
   
  - Ну, пожалуйста.
   
  Старуха достала из кучи тряпья косяк и протянула птице:
   
  - Подавись.
   
  Спасибо. Я вспомнил, как пишется Щ.
   
  Она кротко улыбнулась и топнула ногой
   
  Она кротко улыбнулась и топнула ногой.
   
  Асфальт под маленьким башмачком разлетелся вдребезги.
  Серая пыль попыталась закрыть небо.
   
  Но тут подул южный ветер.
   
  Влажная тряпка весны стёрла с лица хрустального купола
  небес серую скуку.
   
  Холод зашипел и полез в подвал - прятаться до зимы.
   
  Ни хера!
   
  Бесстрашные подвальные грызуны никогда не боялись ни
  чёрта, ни ладана, ни холода.
   
  Красные глаза и жёлтые клыки каменной темноты уперлись
  в тупую морду ледяного воздуха.
   
  Поворачивай обратно - зимушка-зима.
   
  Обмороженное ухо покраснело и покрылось испариной.
   
  - Нехорошо подслушивать.
   
  - А чего ж.
   
  Жопой чувствую.
   
  - Вам лечиться надо.
   
  Отчего. Летом белый, зимой серый. Фантазии не хватает.
   
  Глаза закрой да в ножки поклонись.
   
  Только ничего ни проси.
   
  И глаза не открывай.
   
  А то.
   
  Под маленькими башмачками, высоко в небе набухал далее смотри по ассоциативно знакомому
   
  - Му-му.
   
  Что-то мокрое и красное мучительно тыкалось в зубы
  изнутри рта.
   
  Мне кажется...
   
  Вам лучше...
   
  - Рта не раскрывать!
   
  А то.
   
  Последняя отчаянная (возможно варианты) требуха
  выскочила на волю и по полю, по синему полю, срывая на
  ходу ромашки (синие), растрясая на ходу детали
  пищеварительного процесса.
   
  Да... как быстро летит время. Вот и вы опустели.
   
  Кстати, пригнитесь, пожалуйста.
   
  Не успел. Сегодня что-то особенно низко. Видимо к
  дождю.
   
  - Это кому- это видимо!? Просили же раньше мая глаз не
  открывать.
   
  Увидишь, когда пойдет дождь.
   
  Глупости какие. Действительно ерунда. Простите меня,
  моя дорогая.
   
  - Ах, оставьте слова. Пора открывать глаза.
   
  Вдоль бумажных дорог растут деревянные цветы
   
  Вдоль бумажных дорог растут деревянные цветы.
   
  Я здесь никого не знаю. Мне бы только водички попить.
   
  Из горлышка квакнула страшная жаба- лягушка:
   
  - Нет тебя и не было никогда.
   
  Мурашки побежали, как крысы с тонущего корабля.
   
  В словах буквы начали пропадать.
   
  Ручка в руках щёлкнула и рассыпалась в руках на три
  составные части.
   
  Я знаю, о чём это я.
   
  От этого всё становится не похожим на правду.
   
  Мне никогда не бывает смешно.
   
  Это смешно. А мне нет.
   
  По телевизору передавали передачу. Для больных,
  заключённых и эмигрантов.
   
  Рука предательски потянулась к горлу.
   
  Переключится на лучшее.
   
  От удара в голову сразу же сели батарейки. Навсегда.
   
  Стоя на вершине мира очень страшно сделать первый шаг в
  бесконечность.
   
  Из чего сделать любовь.
   
  Среди потных человеческих тел, сухих книжных страниц,
  двух совков мелкого сора выметенного из-под шкапа,
  вьётся серою лентой бумажная дорога.
   
  - Не бойся, прыгни, с вершины своего естества на эту
  непрочную ленточку. - вечно повторяет вечное радио.
  Великий шаман Попов большим суковатым вырезанным из
  старой корейской берёзы магическим гетеродином, словно
  обухом, ударил мое тело, куда то прямо в основание
  потенции.
   
  Распустив по ветру мысли и волосы, раздув как белка-
  летяга щёки, хлопая жаберными крышками, полетел я
  сверху в...
   
  В песок, перемешанный пополам с пылью составленной из
  мельчайших частей природы (потерялись при родах),
  первым попал мой лоб. Так совсем волос не останется.
  Тут хоть чем мой.
   
  Дорога спружинила, я отскочил, перевернулся в
  пространстве относительно утренней звезды, повернувшись
  задницей к Стожарам, и воткнулся в пыль руками.
  Привычка всё хватать не подвела, и я вцепился в
  дрожащую плоть всеми десятью пальцами и всё-таки
  опустил в пыль колени.
   
  Полный рот песку создавал ощущение сытости. В носу
  хохотала пыль.
   
  Веков пять простоял я на корточках посреди дороги.
  Пятьсот лет полу застывшие Стожары, не дыша, наблюдали
  мою задницу. Шесть тысяч месяцев стояли небесные
  часики.
   
  Хотел сказать да всё-таки вовремя чихнул и встал на
  ноги. Мир, выбрав линией сгиба дорогу, спрятав от меня
  горизонт, сложился пополам.
   
  Пятнадцать секунд я стол на одной ноге и выбирал между
  левой и правой бездной.
   
  - Вот и ****ец тебе, ай да молодец, ай да сукин сын.
   
  Но нет.
   
  Даже по буквам. Н-о н-е-т!!!
   
  Всё есть. Здесь. Даже совесть.
   
  Подняв небольшой ветерок, мир разогнулся обратно.
  Стожары, очнувшись от эротических медитаций, покраснели
  и спрятались за горизонт. Общее возбуждение спало.
   
  Ножки мои ослабли, задрожали, и возжелал я покурить
  себе на красивом холме. Только курева то у нас - ***.
   
  И улёгся я спиной на дорогу слушать, что скажут мне
  звёзды незнакомого мира.
   
  Исчерпано
   
  Исчерпано.
   
  Он сердито пнул деревянную кадку ногой.
   
  Кадка хрустнула.
   
  Из - под неё испуганно выскочила жёлтая ящерица.
  Поскользнувшись на зелёном песке, она сползла с
  поверхности земли, куда - то вбок, задёргала лапками и
  растворилась в фиолетовом пространстве.
   
  Щёлкнула в небе пережаренная звезда.
   
  Мысли мышки спрятались в корку.
   
  Заступитесь за моё самосознание перед всем
  человечеством на вахту.
   
  Посреди зелёных барханов стоят старенький конторский
  стол, стул и настольная лампа мудрости.
   
  На вахте никого.
   
  Лезут в пространство без пропуска смерти, вечно живущие
  челяди господа твоего безглазого, безрогого, но с
  монитором.
   
  - Вот наплёл на себя из-за левого плеча.
   
  - Не обижайся солнышко, это в последний раз.
   
  Было.
   
  Булочка с кремом сапожным лежала, лежала, да как
  закричит на меня:
   
  - Что ж ты, ёб твою мать, всех без разбора, всё жрёшь и
  жрешь, сука, все равно когда нибудь подавишься,
  собственной слюной умойся, гад на заре красной, как
  кровь.
   
  На заре ясной солнышко встало, и запнулось.
   
  Тихо в пустыне. Только ложечка в стакане звенит, нервы
  заводит ключиком золотым.
   
  Извёлся я. Вёл, вёл и извёлся.
   
  Честное слово. Сойду с ума в тёмный лес поссать.
   
  А хорошо-то как, одному ночью в деревянной траве.
   
  Толи камень прошушукал, толи конь прохохотал.
   
  А что мне дураку с каменной головы на белого коня
  глядеть.
   
  Четверо одного не ждут.
   
  Как-то тебе - девушка бледная? Ускакали твои товарищи
  сеять разумное да вечное.
   
  Спрячу камень за пазуху, пойду за ними подбирать.
   
  Оставайся милая с добром.
   
  Не тужи каменная голова не у Христа чай пить в деревянной
  траве не пропадешь.
   
  - Голову нагнёшь, потеряешь - прошипела в небе
  пережаренная звёздочка.
   
  Дурочка.
   
  Кочка.
   
  Ящерка жёлтая.
   
  Нет
   
  не точка.
   
  Девушка бледная по полю скачет,
   
  всех убивает и плачет.
   
  Дверью скрипят,
   
  зубы болят,
   
  в небе пропал Гавриила отряд.
   
  Жизнь, не дождавшись конца, пошла по рукам.
   
  Дуракам отдавалась.
   
  Свобода.
   
  По три с половиной рубли
   
  капало ежеминутно за шиворот мне,
   
  Рядом на белом коне
   
  милая машет косой с голубыми бантами.
   
  - Ис-чо попоём.
   
  - Наливай. Дай поцелую.
   
  - Закусывай, дура узду.
   
  Ехать пора по красивой дороге домой.
   
  - Мам, а можно я ещё пол часика погуляю?
   
  - Можно, можешь вообще не приходить.
   
  Ура, ура, я снова голый.
   
  - Разрешите на тур вальса, пока эти оба два молодца, из
  тернового венца не воплотились.
   
  В моей душе смутными предчувствиями... Проступила
  кровавая роса.
   
  На что они похожи люди?
   
  Капля весеннего дождя упавшего в лужу...
   
  Пук, заблудившийся в лабиринте ревербератора...
   
  Венец творения выпавший из рук создателя...
   
  - Дорогой, перестань молоть ерунду!
   
  - Что бы ты понимала...
   
  - Я тебя прекрасно понимаю.
   
  - Да откуда ты знаешь...
   
  - Мне ли не знать.
   
  Она впервые поймала мой взгляд.
   
  Э - эх. На таких горках я ещё не катался. Надеюсь, это
  не в последний раз.
   
  - Надежда умирает... Не бойся, дорогой, я пошутила, для
  тебя не в последний.
   
  И наклонился твёрдый низ с не твёрдым верхом, И
  посыпался и потёк куда-то за горизонт
   
  И зелёный песок
   
  И деревянная трава
   
  И срань фиолетовая
   
  И звёзды жаренные
   
  Стол, стул, жидкий гад оказался всякая ***ня и особенная поебень.
   
  Остались только мы в существовании, парочка простых и
  молодых ребят.
   
  18.1 Эпилог
   
  - Вам в зубы дать?
   
  - Не хотите как хотите. А я все-таки дам.
   
  18.2 Пролог.
   
  - Вам не стыдно заниматься самоанализом?
   
  - Мне тоже не стыдно.
   
  18.3 Залог.
   
  - ****ый в рот! Да сколько это может продолжаться?!
   
  - Не знаю.
   
  - Жаль. Больно уж хорошо. Хочется по дольше.
   
  Не встретив не одной знакомой буквы, он закрыл книгу и
  расплакался.
   
  Какой полёт фантазии. Раскалённым ветром неслась она
  над его бесконечной головой. Гул стоял невообразимый.
   
  Из глазных щелей потекли слёзы. Жалко себя.
   
  А вот это и есть самое страшное
   
  А вот это и есть самое страшное.
   
  Музыка играет сначала и до конца. Всё в долю.
   
  Никто не придет.
   
  А я бы с удовольствием выпил бы бутылку водки с
  какой-нибудь мясистой теткой.
   
  Это секс. Это гуд.
   
  Собирайся, Шумов, одевайся, Шумов, и уебывай в свой
  Голливуд.
   
  У меня все синее.
   
  Сны, ладони по утрам, утреннее и вечернее небо, слезы
  любящих меня людей, преимущественно незнакомых мне
  девушек обоего пола, но разного нарпавления.
   
  Не завидуйте.
   
  Я врун.
   
  Зелень - это чудо второго рождения.
   
  Пропущу всю чушь.
   
  Если что-то останется - напишу.
   
  Замолчали.
   
  Я выскочил в коридор, там никого не было. Надо же.
   
  Жди-ожидай.
   
  Своего часа не знает смертный, а бессмертный не скажет.
   
  Придет, сядет на стул, три чашки чифира без закуски
  ёбс, и ни тебе спасибо, ни здравствуйте, уйдет, хлопнув
  дверью весь в слезах... Стыдоба...
   
  Зачем так мучить,
   
  ться, бля, фря, какая фифа губы и глаза понакрасила
  разноцветным, оттого и красивая, что красного одного
  полтора килограмма ушло.
   
  Ничего не говорит, и все тут. Сидит, во все глаза
  смотрит, молчит.
   
  Я их отвел в сторону, за левое веко ущипнул (со
  значением так!), и обратно.
   
  А ее нет.
   
  Вот тебе, дедушка, и another fuck.
   
  Yourself, или нет? Не хочешь?
   
  А если мы тебя щас за шиворот, и пугать начнем?
   
  Ты чего боишься?
   
  Пряников соленых? - Пряников ему!
   
  Что, нет? Любых давай!
   
  На четвертом прянике я сломался. В спине что-то
  хрустнуло, по лицу пошла широкая поперечная трещина. От
  уха до уха.
   
  Излишки самомнения, любовь к мудрости, копимая годами
  (гадами), жадность, зависть и жалость, два передних
  зуба, паршивенький язычишко и чей-то внимательный глаз
  вытекают из щели вместе с воздухом.
   
  Ай, да я! Ай, да, сукин сын!
   
  Щель тут же захлопнулась. А все! Хватит, на-улыбались!
   
  Вообще-то я люблю, когда дамы от меня без ума. Потому
  что я сам такой, долбоёб тупорылый. Извините.
   
  Близкие ко мне люди тут же упали замертво
   
  Близкие ко мне люди тут же упали замертво.
   
  Остальные успели немного отбежать.
   
  Не смотря по сторонам, они пытались жить припеваючи.
   
  В грудях что-то ширилось и росло.
   
  На ясном как пень закате собралось оно на улицу гулять.
  Горлом пошло. Там и осталось.
   
  Один я теперь, сиротинушка.
   
  Ножка хромая по земле волочится, корябает.
   
  Визг стоит, не шелохнется. Некуда ему шелохнуться.
   
  На востоке солнце, на западе Ленинград.
   
  Попался, сука.
   
  Тихо мне показалось, ну я и прибавил. Ботинок слетел,
  из носа кровь потекла.
   
  По вымечку, по копытечку, по темечку.
   
  - Сколько горя ты нам принес.
   
  Я не знаю.
   
  С первого удара ушла нога по пояс в говно.
   
  Все, что вы себе представляете, уйдет по пояс в говно.
   
  Ненависть плохая попутчица. Хочется отдохнуть, присесть
  в самом темном уголку сырого подвала, на светлой
  полянке, на пересохшее от жажды дерево, а она не дает.
   
  Противная сволочь, носками пахнет.
   
  Не-ет.
   
  Нет-нет, ничего, я догоню.
   
  Порванные на две неравные части маленькие записочки
  мгновенно умирали в струе раскаленного до красна
  любопытного взгляда:
   
  * первый раз не больно, потому и не насмерть,
   
  * второй раз на-черно из-за плеча,
   
  третий споткнулся о выпуклую шишку левой ногой, и
  завершил с размаху себя.
   
  Об землю, гада, мордой, смотри чего натворил! Он
  завыл...
   
  Пошел куда-то маленький дождь.
   
  В носу булькали сопли. Мы ль не слезы?
   
  Вот как пойдем вместе с дождем!
   
  Вот вам слабенький чаек
   
  Вот вам слабенький чаек.
   
  Вот закуска из сырого человеческого слова.
   
  Вас не оскорбляет? А жаль.
   
  На солнышке вместо пятен появилась узкая черная
  трещина.
   
  Как-то стало спотыкаться наше удовольствие.
   
  Ничего-ничего.
   
  Никому.
   
  - И гляньте, че это там?
   
  Стеклышко.
   
  Хрустнуло, треснуло, звякнуло в голове серым камушком.
  Как-то поскучнели собаки на улице. Осеклась задница,
  обломалась смердеть. Небушко съежилось.
   
  Вам бы у окошечка головку кулачком подпереть,
  по-кручиниться. За спиной часики тикают, за ушами мыши
  пишут, суки, ничего не пропустят.
   
  Заскрипят половицы. Придет белая тетенька, все
  прочитает.
   
  А чего бояться? Чего бояться?
   
  Про нас там ведь нет ни ***.
   
  Разорвите на две неравные части: одна в воду, и вместе
  с ней быстренько, я сказал, быстрее, для начала к ****е
  матери, мимо, дальше некуда, а надо, ни к чему ты здесь
  больше,
   
  вторая - на землю, прекрасную для людей, остывать от
  хлопот.
   
  Потускнеет сперва, посинеет, позеленеет, расползется
  сине-зеленым шепотом по всему, видать, началось...
   
  Все как не у людей, с конца начинается.
   
  Были люди в наше время.
   
  Это хорошо. Что были.
   
  Да вы, главное, не расстраивайтесь. Ну не получилось,
  так не получилось.
   
  В другой раз попробуйте не начинать. Тогда и
  заканчивать не придется.
   
  Прощайте. Простите, что от первого лица.
   
  Так уж вышло.
   
  Очередь.
   
   P.S.
   
  Кому писал?
   
  Дурной знак
   
  Дурной знак.
   
  Пальцы нервно прошлись по шву.
   
  - Сколько мне осталось, доктор?
   
  - Вы уже должны.
   
  Он вышел из комнаты, и очутился в коридоре,
  заполненном:
   
  сломанными костылями костыль-мотыль, завал этих костылей заполнял правое
  полупространство бесконечного коридора
  ,
   
  одной кроватью
   
  и двумя медицинскими сестрами в коротких белых халатах.
   
  Медицинские сестры скакали на кровати, весело освещая
  левое полупространство озорными голыми ляжками. Одной сестре, а не ляжке
  было восемь с четвертью, другой сорок один. Медицина
  считала их сестрами на основе анализа ДНК (или
  мочи...).
   
  Заметив меня, сестры слезли с кровати и измерили
  температуру. Младшая орально, старшая - ректально.
   
  Кончив, они немедленно исчезли.
   
  Я сел на кровать и умер.
   
  - Поставь число и подпись.
   
  - 118.
   
  - А подпись?
   
  Мысли, похожие на снег, сыпались из дырявого мешка на
  головы случайных прохожих.
   
  Вероятность попадания составляла
   
   P=\theta\frac{N}{M\star e^{-\frac{i\star T}{t}}} , где t=?
   
  Действительно, времени не хватало.
   
  Остальное на месте.
   
   N - число прохожих,
   
   M - число мыслей,
   
   T - температура плавления снега,
   
   \theta -....
   
   \theta ! - коэффициент!!!
   
  Великая константа, которая отличает любого \forall человека.
   
  Итак.
   
  Снег таял, мысли падали, прохожие шли.
   
  Три оси системы координат, в которой мне места нет.
   
  Я все это придумал.
   
  От огромного внешнего одиночества. Рядом с моим колесом
  осталась глубокая траншея, на край которой успели
  выпрыгнуть три серых камешка.
   
  Придумывая мир, создаваемый массой слов, я пытался
  исчерпать комбинации этих трех камушков на пыльном
  берегу глубокой траншеи.
   
  Глядя сверху на паутину серых борозд, в которых
  запутались отпечатки моих колен, четыре миллиарда лет
  хохочет надо мной фиолетовое небо.
   
  Мне уже стыдно поднять голову и я плачу прямо в землю.
   
  Там уже сыро. Под пылью, под тонким слоем не успевших
  родиться растений, внутри глиняного жира копится злая
  вода моего бессилия.
   
  Это будут великие моря. На их берегах прорастет
  разумная жизнь. Она будет добрая и вечная.
   
  - Кто сказал?!
   
  Я быстро вскочил с колен, едва успев подхватить камушки
  и спрятать их в карман. Было очень, очень страшно,
  очень тоскливо, и бесконечно тихо. Молчало фиолетовое
  небо
   
  - да что там небо? -
   
  мое безнадежное замечательное каменное сердце не
  билось!
   
  В кармане замерли камушки.
   
  Я посмотрел по сторонам, в тишине воздух сгустился и
  начал прятаться сам в себя...
   
  - Вы, жестокий молодой человек...
   
  Я сел на крылечко, и стал тщательно изучать носки своих
  ботинок.
   
  Точнее. Я изучал носки, т.к. ботинок у меня не было.
   
  Все правда. За моей спиной в пустом однокомнатном доме,
  на деревянном непокрытом столе лежит засохшая корка
  хлеба.
   
  Четыре миллиарда лет в смятой постели подушка хранит
  отпечаток моего лица.
   
  На полу возле окна умирает разорванная пополам
  тощенькая (12 листов) тетрадь в клеточку...
   
  - Но это же вранье...
   
  Да, у меня нет никакого окна. Дом, из которого я
  выбежал на шум четыре миллиарда лет назад за эти годы
  тихо умер за моей спиной. Я знаю это.
   
  По крайней мере, я уже об этом написал.
   
  - А ты оглянись...
   
  - Нет.
   
  - Странная подпись.
   
  Ну да ладно, теперь поставим печать, и отправим, куда
  следует из него.
   
  Действительно интересно выбирать адресата исходя из
  контекста письма.
   
  Я лизнул марку и прилепил на угол.
   
  - Трудно дышать. ... две пары сильных рук слева и
  справа сдавливают клетку моей груди. Жизнь неудержимо
  рвется наружу.
   
  Чтоб выпустить ее, я одновременно открываю рот и глаза.
   
  ... а сестрички-то ничего... Та, что слева (помоложе,
  лет с хвостиком):
   
  - Очнулся, милай?
   
  Старшая (26, 90/60/90, над верхней губой родинка):
   
  - Будет жить...
   
  Обе как по команде одновременно убрали с меня руки,
  одернули короткие белые халаты и направились к выходу.
  Перед самой дверью они на секунду замерли, оглянулись,
  и подмигнули мне одна левым, другая правым глазом.
   
  На потолке замерцали буквы:
   
  "Когда они вернутся через два часа, у младшей в руках
  будет 1,25 л разведенного медицинского спирта в
  казенном графине, а старшая принесет из дома огромный
  горячий пирог с картошкой и рыбой."
   
  Вам понятно, с чего начинается Родина?
   
  Когда надежда умирает
   
  Когда надежда умирает, очень хочется спать.
   
  Больше уже ничего не будет.
   
  Кто-то погладил меня по мокрой спине холодной рукой.
  Пот моментально высох.
   
  Даже тот, кто никогда не умирал, знает эту нежную руку.
   
  Это не мистика. Мне действительно непонятно, зачем
  дальше жить.
   
  Набор обязанностей не является оправданием.
   
  Вас все равно повесят.
   
  Завтра утром в 6.00 придет садовник. Он принесет вам
  розу.
   
  После завтрака вас по бреют.
   
  И повесят.
   
  За ***, что ли тянут тупое человечество в гремучий
  апокалипсис 2003 года.
   
  Что собираются делать шесть миллиардов в загробной
  жизни?
   
  Неужели не жалко? Сколько пропадет молодого девичьего
  мяса и мужественных солдатиков?
   
  Ну, правильно - нет солдатиков, на *** девушки нужны.
   
  Это вам не Родину защищать - тут защищать нечего.
   
  Я не уверен, есть ли люди более необходимые мне, чем
  она.
   
  Право быть необходимой ей, по-моему, надо зарабатывать.
   
  Легко рассуждать о честном труде обладателю
  наследственного капитала.
   
  Это недоразумение вызвано инфекцией, почерпнутой из
  чужого жизненного опыта. Ну, или еще какой-нибудь
  помойки.
   
  Я очень талантливо вру. Никогда не верьте новостям о
  моей смерти. Это уже давно не новость.
   
  При таком количестве подруг обычное существование
  становится невозможным.
   
  Хотя, как ни странно, меня можно возмутить, выгнать из
  дома и с работы, или, еще того вкуснее, насадить как
  маринованный гриб на ножик Маяковского.
   
  Я понял, вся проблема в авансах.
   
  В три приема:
   
  1. Бесплатно только любовь.
   
  2. Бесценный дар - за покой.
   
  3. Деньги вперед.
   
  Вот с третьим как раз и проблема...
   
  Жизнь симпатичная, но очень беспокойная и своенравная
  девочка девяти лет в чужих валенках на босу ногу.
  Убежала на речку ловить сарафаном пескарей.
   
  Там валенки и утопила. Не пойдет зимой смерть по
  гостям. Не положат под новогоднюю елочку нового
  мертвеца. Возле себя пощупай рукой - сухо? Значит, мало
  пил... Здоровой печени - здоровый дух.
   
  Не решился я елочку завалить. Вот и единственная моя,
  все пеняет мне на мою нерешительность.
   
  А если действительно все так, как мне говорят? Что же -
  бросить все и пойти в народ?!
   
  Неужели для того, чтобы стать хорошим, нет, наверное,
  только мне, чтобы жить как надо, необходимо полностью
  удалить из головы, сердца и органов пищеварения то, без
  чего исчезает смысл моей жизни.
   
  Вот тебе и фокус с непризнанным гением.
   
  Не люди сволочи - гений не может быть человеком.
   
  Прости, любимая, я постараюсь, я люблю тебя, я смогу, я
  гений.
   
  Масса впечатлений
   
  Масса впечатлений, умноженная на ускорение познания,
  равна силе восприятия недействительности.
   
  Изменим коэффициент.
   
  Это не просто. Гораздо проще изменить ему.
   
  Культура, построенная на предательстве, называется
  мировой.
   
  Передовой опыт внутренней лжи передается широким массам
  в музеях и на выставках.
   
  Масса впечатлений, умноженная на превращение скорости
  восприятия в единицу времени т.е. ускорение познания вдавливает широкие массы
  толстым слоем на матушку-сыру-землю в виде исторически
  значимых массовых захоронений, также представляющих
  ценность для культуры лжи.
   
  Тремя воспитателями в детском доме человечества были и
  остаются голод, похоть и страх.
   
  Воспитанники за глаза называют их Воздержание, Любовь и
  Покорность.
   
  Сволочи! Тупые скоты! Теперь вам понятно, почему вы
  дохнете пачками каждую секунду?
   
  Нет?! Мне тоже.
   
  Так и запишем.
   
  Тускнеющее сознание охватила измена. А что, если он не
  умирает, а всего лишь напился и утром проснется на
  облеванной подушке.
   
  Голое экзистенциальное радио:
   
  - Не бойся, ты умираешь.
   
  И закружилась в небе карусель.
   
  - Вам куда?
   
  - В Сочи.
   
  - Билетов нет. Поедете на taxi? В номера...
   
  - Девочки... Айда...
   
  ...послушное женское эхо без устали вторит:
   
  - 38, 44, 56, 113, ...
   
  О-оп!
   
  Нарушен закон чередования сумеречных состояний.
   
  - Вам, молодой человек, не хватает сознания.
   
  Важно... Важно... Это было очень важно.
   
  Торжественно. Помпезно. Напыщенно...
   
  - Хватит плеваться.
   
  Во влажной комнате несколько человек в белых халатах
  торопливо, скользкими от пота руками, достали меня из
  чрева моей родины.
   
  Это не понравилось никому.
   
  Ноябрь. Плохое время для развлечений.
   
  Один человек писал свою биографию. Каждый вечер
  описывал все пережитое за день. Он не закончил свой
  труд. Дурак, не пережил последнего дня.
   
  Возле меня люди кажутся продолжением руки. Или ноги. В
  зависимости от того, чем они меня касаются.
   
  Это бред. Мама.
   
  Над белой скатертью стелется сизый дым. В темных углах
  порхают серые бабочки про бабочек я придумал, честно-честно.
   
  Факты факторами, кони яблоками, а человек -
  художественной литературой.
   
  Изгадили все мое существование. Поделом.
   
  Из меня бы получился неплохой покойник:
   
  1. У меня есть красивые фотографии.
   
  2. Меня знает много народу.
   
  3. За мной нечего делить.
   
  Не заслужил.
   
  А вот человечишко-то - говно. Злой. Капризный.
   
  Отчего-то похожий на собаку.
   
  С неправильным представлением своей роли во всемирно
  историческом процессе.
   
  Ну и *** с ним.
   
  Тут страничку надо до конца дописать. Вот я и
  дописываю.
   
  Сейчас во всем детдоме выключат свет, и наступит ночь.
   
  Все дети напились молока и спят в теплых кроватках.
   
  А я не могу:
   
  * У меня энурез.
   
  * Я страшно потею.
   
  * И, наконец, мне 33 года и я ни за что не хочу
   умирать.
   
  На дне цифровой бездны
   
  На дне цифровой бездны чисто и аккуратно прибрано.
   
  Только темно.
   
  В темноте видны слабосветящиеся фрагменты местное выражение уже не
  годных к употреблению цифр.
   
  Страшная АЦПУ-машина пережевывает музыку, аккуратно
  сплевывая косточки в бездну.
   
  Самое главное. Никакой АЦПУ-машины нет.
   
  Когда тепло подходит к ладоням, в голове становится
  пусто.
   
  В ротовых и глазных щелях свистит ветер.
   
  Ему вторят локомотивы дальних странствий.
   
  Рыжий, похожий на маленького котенка, пушистый комочек
  огня боком проскакал по стенам и к потолку.
   
  Странное дело, он не оставил следов.
   
  Чистая совесть горит без копоти.
   
  Быстрые облака на бреющем полете сметают с конца земли
  крошки городов.
   
  Слово цивилизация выдумали двуногие приматы.
   
  Это невозможно. Я опять забыл выключить телевизор.
   
  Прохладная рука легла на левое плечо:
   
  - Ты его не включал.
   
  Пауза длиной в несколько лет.
   
  Седые лобные кости, паутина в глазницах. И только
  блестит начищенный золотой зуб.
   
  Восточный ветер сидит напротив меня на песке, скрестив
  калачиком усталые ноги, и плачет.
   
  Где его дом? Солнце село несколько лет назад. Востока
  больше не будет.
   
  Братья мои, идите к маме. Оставьте меня, пожалуйста,
  здесь.
   
  Зачем это все? Лежать на песке, раскинув руки, и ждать,
  когда бывший восточный ветер смешает бывшее тело с
  бывшими древними скалами.
   
  Под странную заикающуюся музыку торжественно забираются
  в ночное небо из-за горизонта незнакомые созвездия
  знакомых звезд.
   
  Обычно они умирают
   
  Обычно они умирают.
   
  От удара в голову зашевелилась сонная артерия,
  нагрелась и закипела кровь.
   
  В распахнутую дверь были видны две половинки одного
  мира:
   
  * высоко в небе легкие серебристые облака
   
  * и также далеко внизу тяжелые землистые домики.
   
  Очень уж они были страшны, эти домики.
   
  Поигрывая каменными мускулами, неторопливо ползли они в
  поисках хозяев. Хозяев поблизости не было.
   
  От испуга дверь захлопнулась быстрее, чем я ожидал.
   
  Кромешная темнота сменилась резью в глазах.
   
  Ярко-желтый истерический шар неритмично стучался о
  поверхность неполированного стола.
   
  Неритмичность вызывала тошноту.
   
  Не отрывая глаз от сумасшедшей лампочки, я нервно
  зашарил рукой по стене в поисках выключателя.
   
  Первая попавшаяся кнопка с цифрой, похожей на засохший
  подтек крови, под напором моего безымянного пальца с
  легким хрустом исчезла в стене.
   
  Сзади под колени ударила перегрузка.
   
  На левом ботинке лопнул шнурок. Из легких с остатками
  мата вылетел воздух.
   
  Я умер.
   
  - Не знаю - не знаю, по-моему, это херня...
   
  - Отчего?
   
  - Не мог он тогда умереть.
   
  - Не мог?
   
  - Конечно, любой дурак знает, как и отчего умирают
  люди. И зачем. Врубился?
   
  - Да...
   
  Они со вздохом перевернули тело лицом вверх.
   
  - Девки?
   
  - Нет, перебор.
   
  - Что делаем?
   
  - Пересдавай.
   
  Усталый таракан уныло плелся по однообразной унылой
  тундре, изредка оживляемой шелухой подсолнечника и
  потускневшими монетками.
   
  Как давно я не заглядывал под холодильник. Никогда не
  заглядывал...
   
  Нежно прижимаясь щекой к прохладной поверхности пола, я
  подумал... я задал себе 3 вопроса:
   
  1. Что это я?
   
  2. Кто подумал?
   
  3. ?
   
  Он разжал побелевшие от напряжения пальцы
   
  Он разжал побелевшие от напряжения пальцы, и взглянул
  на пустую ладонь.
   
  В пологой яме земли среди негустых кустов осторожно
  крался вечерний дождик.
   
  Похожий на жилой, дом был пуст.
   
  На покрытом трещинами и поросшем мхом перроне стоял
  гипсовый памятник дежурной по станции.
   
  В ее пустых глазницах копилась вода.
   
  На берегу огромного моря, в каких-нибудь трехстах
  метрах душного комариного забытья, кладбищенской тоски
  и вечерних мук совести о не-содеянном, лежало, раскинув
  заливы, как нагая девственница на желтой соломе, оно -
  начало бесконечного мира, в который я еще не родился.
   
  Поезда, кровь моей матери, рассказали мне о
  возможностях этого мира.
   
  Они везут меня к душному каменному порогу моего
  рождения.
   
  Моей маме будет больно.
   
  Но я покину ее для того, чтобы вернуться.
   
  Клянусь, я всегда буду возвращаться.
   
  Мое родное каменное лоно. Кому же еще, если не тебе,
  смогу рассказать я свои невыдуманные истории о
  бесконечности познаваемого мира.
   
  Мой город! Кто, если не ты, поймет меня и тихо скажет:
   
  - Не ****и.
   
  Осталось ровно четыре мили
   
  Осталось ровно четыре мили.
   
  На середине пути выяснилось, что обратной дороги нет.
   
  Бес ненависти спокойно идет рядом со мной, суеверно
  сплевывая через левое плечо каждые тринадцать ярдов.
   
  Кролик с кукольными стекляным глазами выскочил на
  дорогу, как ножик из кармана Маяковского.
   
  Не сразу разобрав, какого он цвета я тоже сплюнул через
  левое плечо и попал на своего спутника.
   
  Он остановился, повернулся ко мне всем телом, и без
  предисловий коротко ударил меня в лицо.
   
  Кролик оказался черным.
   
  Между одиночеством и свободой творчества нет никакой
  связи.
   
  По этому краю стоит чашка с густым черным чифиром. По
  тому краю ходит невозможно красивая девушка и не
  смотрит на меня.
   
  Мне кажется, что я ее очень люблю. А ей на меня
  наплевать.
   
  Впечатление обо мне складывается из того, чего я не
  понимаю.
   
  Я верю людям, и поэтому считаю себя негодяем. И живу в
  совершенном ничтожестве.
   
  Недостаток внимания злит окружающих меня людей.
   
  Ревность, рыжая женщина с близорукими глазами
  неудавшейся выпускницы филологического факультета,
  получившей в качестве жизненного опыта толстые
  целлюлитные бока, бородавку на верхней губе и твердый
  уверенный взгляд.
   
  В минуты затишья она выплескивает горячий чай мне в
  лицо, швыряет чашку об пол и кричит моей предполагаемой
  любимой обидные слова.
   
  Это не помогает никому.
   
  Я пробовал сульфодиметаксин с гидроперитом, ректальный
  градусник и пощечину. Бес-по-лез-но.
   
  На берегах вечного Балтийского моря по-прежнему хорошо.
   
  Без меня.
   
  Все идет к тому короткому зеленому коридорчику, который
  упирается в дверь многокалиберного сортира.
   
  Чтоб они там обосрались все!
   
  Возможно, я сумасшедший, но я продолжаю настаивать на
  том.
   
  Что любить жизнь.
   
  Одного человека
   
  и то бесконечное, которого нам никогда не хватает - это
  и есть необходимое и достаточное оправдание факта
  существования.
   
  При обыске были изъяты следующие вещи
   
  При обыске были изъяты следующие вещи:
   
  ... непонятное выражение, словно фотография,
  приклеилось к лицу человека.
   
  Одна за другой, поперек времени, следующие вещи
  исчезали из области восприятия.
   
  Не как, никак.
   
  Издерганный постоянными... о!
   
  - Проклятыми бысками! - подавился и затих.
   
  На обочине дороги серый камушек тихонько уполз в кусты,
  дабы не раздавила его сверкающая колесница глупости.
   
  Там где темно и звонко капают кусочки жидкости, эта
  дура не способна быть цельной твердой натурой.
   
  Сидел в некотором окружении взъерошенный зверек и в
  такт каплям повторял:
   
  - Ну не нравится мне все это.
   
  Всякая всячина, окружающая его рассеянно слушала его
  причитания, имея за пазухой, помимо всякой всячины,
  свое собственное мнение.
   
  Мнение этого простиралось от правого края самой
  большой, среди всякой всячины, штуки, до темного
  кустика на скалистом берегу, который постоянно
  намеревался это мнение ограничить.
   
  Огромные водянистые рыбы со сверкающими глазами ценой
  неимоверных усилий подпрыгивающих до высоты темного
  кустика, приводили его в неуместное в таких
  обстоятельствах смущение.
   
  - С каждою рыбой кустик темнел все больше, - преодолев
  свое рассеяние, ответила, наконец, взъерошенному
  зверьку смятая и разорванная на две части грубой силой
  бумажка.
   
  Остальное окружение посмотрело на новопреставившегося
  оратора, и по-прежнему рассеянно стало наблюдать за
  тем, как увеличиваются расстояния между половинками
  смятого листа.
   
  Щель между ничего и себе от умственного напряжения
  говорившей расширилось до размеров, превративших
  естественное удивление всем в отрицание всего и
  какую-то пошлую частность, низведенную до уровня
  карточной игры. А, как известно, цыганам не верят даже
  вещи.
   
  - И что? это в воздухе, Же ты будешь делать же?
   
  Глотая слова, торопливо прожужжала бумажка. Зря
  торопилась.
   
  Не успели зверек и капля повторить еще раз то, что
  хотели сейчас говорить, как...
   
  Как так произошло раздвоение бумажной личности, никто
  не понял.
   
  Себе упало ниц и тут же намокло. Ничего осталось
  стоять, растворяясь в воздухе.
   
  По чину и место.
   
  Там где темно, упала капля.
   
  - Не нравится мне все это, - особенно ласково повторил
  взъерошенный зверек.
   
  Тревожные зеленые круги заходили по синей воде
   
  Тревожные зеленые круги заходили по синей воде.
   
  Носик сморщился и перестал существовать.
   
  Вот оно что!
   
  Привет тебе, безносая моя. А ну пошла отсюда по полю
  гулять!
   
  Блять. Бьют часы в небесах. Уходит от меня смерть
  далеко. С больной ногой не догонишь.
   
  Как тревожно бьют барабаны в поле. Пропаду я здесь.
   
  Серое воинство шевелит траву, словно ветер.
   
  Очень похоже шевелятся волосы на моей голове.
   
  Напряженный палец решительно залез в нос и стал искать
  там выход. Зачем залазил?
   
  Песня номер два.
   
  Знакомый гундосый голос отменил предыдущую ситуацию.
   
  Можно подойти и познакомиться.
   
  Она стоит так близко, я чувствую запах крови, которая
  шевелится внутри нее. Упругие розовые волны стекают с
  ее лица на шею, по ключицам, в вырез платья к сердцу.
   
  В этом вся женщина - кровь на лице и сердце.
   
  Девушка не выдержала и обернулась. Кажется, я ей не
  понравился.
   
  Она сморщила нос.
   
  В кустах тревожно заиграл рояль. О боже! Сейчас он
  пропадет.
   
  В кустах хрустнуло и смолкло.
   
  Что я говорил? Рояль исчез. Нос тоже.
   
  Опять?! А как же кровь?
   
  - Это называется, зов крови, молодой человек.
   
  Оказывается, я пропустил песню номер три.
   
  Это стоило разбитого рояля, жизни одного молодого
  человека, и потерянной навсегда эрекции. Действительно
  стоило.
   
  Я раздвинул ветки и вышел на край обрыва.
   
  Это похоже на дельта-функцию. За краем обрыва
  существует уже другой мир.
   
  Ну и что? Я деньги дома забыл.
   
  Песня номер пять.
   
  Сзади тоже был другой мир.
   
  Надо же. Вместо одного старого, два новых. А я без
  денег.
   
  - Девушка, скажите пожалуйста мне, я слышу незнакомые
  голоса.
   
  Девушка очень хороша, но не разговорчива.
   
  На той стороне,
   
  - эх раз, еще раз!
   
  Точно в долю.
   
  Умные парни споют песню о том, как вы одиноки в этом
  мире, и какие очень хорошие девушки есть в том.
   
  - Не понимаете, ребята, они...
   
  Последних из Магикан добивали ножами.
   
  Cross fade out 45 сек.
   
  А теперь апофеоз.
   
  Травяной ковер образовал складку, которая уверенно
  двинулась на меня.
   
  Серое воинство поползло за этой складкой, как пехота за
  танком.
   
  За время моего отсутствия я столько наговорил, что не
  сомневаюсь в необходимости моей, как его, мать твою,
  эксгумации.
   
  Зеленая волна докатилась до моих ног, захватив их по
  щиколотки. Злые остроглазые мыши, вооруженные
  игрушечными ружьями, вскочили мне на плечи...
   
  Г-н Гофман, г-н Чайковский.
   
  Я вам не верю, это шутка.
   
  За зеленой волной пряталась одна единственная
  остроглазая мышь.
   
  А вот. Просто у нас, грызунов, шутки такие.
   
  - Дурацкие, - она сморщила нос, он пропал, волосы
  посидели, костлявые руки потянулись к косе.
   
  - Иди-иди, бог подаст.
   
  - Как же - вздохнула Белая дама, уходя в свою комнату.
   
  Проснулся от холода
   
  Проснулся от холода, протер глаза, пожал плечами.
   
  Высекая из глаз фиолетовые искры, бил себя по лбу.
   
  Удивительно больно - бить себя по лбу. Кулаком не
  расшибить эту тупую башку.
   
  Глазки стемнели заодно с облаками.
   
  Облака свалили в тучи, потекло за шиворот парное
  молоко.
   
  Сильно думать нелегко.
   
  Быстро копится вода,
   
  в ямках тонут без следа
   
  отпечатки сущих.
   
  Два
   
  последних существа,
   
  взявши за руки меня,
   
  убегают от огня.
   
  Разрываются глаза в невозможности сказать.
   
  Усмехнулось небо кривой молнией. От улыбки стало всем
  страшней.
   
  Всего-то ничего. Внутри доказательство бытия, снаружи
  вода, земля и холод.
   
  Хотелось бы мне.
   
  Как дрожали на ветру мокрые листья.
   
  Увидеть.
   
  Косые серебристые струи в призрачном свете.
   
  Молчала земля.
   
  Внутри, Бес.
   
  Звучно и нагло, опять усмехнулось небо.
   
  Снаружи.
   
  - Из глины.
   
  Подумал вдруг глины кусок.
   
  Осторожно
   
  . Осторожно. В поля вползает тоскливый туман.
   
  Нетерпеливый бес путешествия толкает меня в правый бок.
   
  Буквы пляшут вместе с языками костра.
   
  Лишь бы они не пошли друг к другу в гости. Это будет
  конечная остановка.
   
  Противоречиво, не правда ли?
   
  Пора ехать.
   
  Две минуты слишком много для сердца. Слишком медленно.
  Мне нужен ветер.
   
  Из стекла дождевых капель и мокрой зелени построен
  сегодняшний вечер.
   
  Не хватает только милой девушки, восторженно
  наблюдающей, как я напиваюсь, под музыку ненаписанных
  слов. Скоро будут озера. Я не вижу их во сне.
   
  Она положит свою горячую руку на мой холодный лоб.
   
  Шексна - это имя стоит запомнить.
   
  Когда стемнеет, и я напьюсь, мы вместе сядем на
  подножку плацкартного вагона, и будем оплакивать
  завтрашнее похмелье жизни.
   
  Я еду к морю.
   
  Рано весной я тихо встал и уехал.
   
  Оно спало, свернувшись калачиком под ледяным одеялом.
   
  Я погладил худое плечо через колючую ткань и шепотом
  обещал вернуться.
   
  Я возвращаюсь домой.
   
  Наливай!
   
  Когда между стаканами живет тишина - это дурной знак.
   
  Подробности раньше. Подлости позже.
   
  А сейчас - наливай!
   
  Остроглазая мышь
   
  Остроглазая мышь уколола меня в ногу кроваво-красными
  зрачками, прижала ко рту указательный палец, коротко
  прошипела и спряталась под стол.
   
  Стрелка часов указывала мне на дверь.
   
  Мысленно наговорив не мысленную кучу комплиментов, я
  дождался. Кто-то схватил меня за босые ноги мягкими
  мохнатыми лапами и вытряхнул мое тело из сознания.
   
  Этого было достаточно. Я решил больше никогда не
  возвращаться.
   
  В полутемном прокуренном помещении, по-моему,
  находящегося на чердаке нежилого одиноко стоящего дома,
  несколько человек три девицы в клешах и цветастых рубашках с длинными
  углами воротников и четверо парней абстрактной наружности
   создавали звуковое пространство по красоте, глубине и
  силе вероятности несоизмеримо большее, чем весь кусок
  жизни, которую я просуществовал в сознании.
   
  От табачного дыма мои глаза заслезились.
   
  Я выбрался на крышу, где уже сидела и нервно курила
  остроглазая мышь. Наверно ей тоже было жаль прожитых
  лет.
   
  Ничего не говоря, я сел рядом, свесив ноги в бездну.
  Теплый воздух, поднимающийся от усталой земли, щекотал
  пятки.
   
  Кто я теперь? Не выходит из меня настоящий человек - Как недозревший прыщ, - заметил идиот, очень похожий
  на меня снаружи.
  .
   
  - Помнишь меня? - неожиданно прервала ход моих мыслей
  остроглазая мышь.
   
  - Я мышь, которую ты убил взятой на работе
  мышеловкой...
   
  Музыка, вытекающая из раскрытого чердачного окна, как
  радужный водопад, тут же смолкла.
   
  Мне захотелось немедленно оттолкнуться от края крыши, и
  только вживленная в мясные клетки память о том, что
  третьего не дано, удерживала меня в последнем, лучшем
  из двух фактов существования в течение 20 секунд до тех
  пор пока...
   
  - Спасибо, тебе...- после двадцатисекундной паузы
  продолжила востроглазая мышь.
   
  Словно сердце после долгой и продолжительной смерти
  шлепающим первым ударом изнутри уже холодную грудную
  клетку, словно душа, наплевавшая на светлой памяти
  последний факт существования, врывается в компанию
  своих товарок с радостным воплем "Что... суки! Не ждали?"
  , словно вспомнивший о себе человек, музыка мягко, но
  мгновенно, тронулась с того же места, где остановилась,
  докатилась до края крыши, и толкнула меня в спину.
   
  Мы все несем ответственность за право следовать
  указаниям серебряных стрелочек.
   
  - Каких таких стрелочек?
   
  Сейчас скажу. Они состоят из двух частей.
   
  Задняя, причина, похожа на раздвинутые ноги
  приготовившейся к лучшему девственницы.
   
  Простите. А вы думали, что задняя похожа на задницу?
   
  Продолжим. Передняя - следствие, те же ноги, между
  которых уже вошла задняя, простите, часть. В серебре
  это смотрится просто замечательно.
   
  Ваше мировоззрение совпадает по направлению с потоком
  ваших слюней из уголка вашего рта. Векторное
  произведение этих двух штук равно нулю.
   
  А вот скалярное - ничего.
   
  Тяжело от математики. В глазах рябит.
   
  Как от психологии.
   
  Какой же дрянью бывает умная музыка.
   
  Закон серебряных стрелочек всегда действует со спины.
  Иначе бы не хватило смелости быть законом.
   
  Один маленький шаг и ты в загробном мире.
   
  - Нет-нет, не надейся. Я, тебе, туда не позвоню.
   
  Никогда.
   
  Не больше, не меньше, не буду, никогда. Кажется, я
  переврал все отрицательные слова.
   
  До свидания, покойный мой читатель.
   
  Закрой истлевшие глаза трепетной рукой и поплачь об
  ушедших от нас за смыслом одиночества. Слезы зависти
  облагораживают лицо подлецов. Простите.все извинения обращены к Вам
   
  Воссточенная до толщины нечеловеческого волоса сталь с
  молодецким посвистом рассекла воздух на две части.
  Честно говоря, молодецкий посвист больше напоминал
  скрипучий астматический визг высохшей, как вобла,
  старой девы, но осмелиться спорить с воссточенной до
  толщины нечеловеческого волоса сталью...
   
  Та часть бытия, которая обычно существует для Вас ниже
  колена, и которая в конце Вашей жизни Вас сожрет, в
  данный момент испуганно прижалась к подножью поседевшей
  от времени калитки.
   
  Скверная штука время. От него не только седеют. Но даже
  умирают.
   
  Калитка знала, что времени нет. Но седела все равно.
   
  Дом, на страже которого стояла калитка, ничего не знал
  о нижеколенном бытие, стали и времени. Но это совсем
  другая история.
   
  Карниз мелькнул перед лицом, как птица в окне самолета.
  Красиво и непонятно.
   
  Пролетая мимо окон, я успевал без зазрения чего-то там
  подглядывать за жизнью их обитателей. Профессиональная
  привычка не подвела - я конечно же на****ел про
  необитаемый дом. В доме жили, и еще как!
   
  Если я захочу вернуться на крышу обычным путем, мне
  придется немало испытать. А я пока очень хочу. Испытать
  и вернуться. Очень хочу.
   
  Closed day.
   
  Нежно, разглаживая мозолистыми ладонями невидимые
  морщины, солнце сворачивало в трубочку уходящий день.
   
  Как я люблю эту ежевечернюю работу. Как я люблю солнце
  за нее.
   
  Ноги в пыли, голова в..., голова как педик в обмороке,
  руки... вот руки не знаю куда девать, один палец в нос
  засунул, остальные просто не знаю куда пристроить.
   
  Чудесная позиция для..., только что упавшего с крыши.
   
  Хочется расплакаться от счастья, да неудобно.
   
  Сейчас придет моя подружка. В темноте она особенно
  хороша.
   
  У нее влажные холодные губы. Ее дыхание пахнет дождем.
  Ресницы загадочны и темны.
   
  На той половине неба, которую они не закрывают, всегда
  собираются почти все звезды, желающие полюбоваться на
  прекрасную пару.
   
  Да ладно вам. Я нравлюсь моей подружке.
   
  Достаточно для того. Чтобы нравиться звездам.
   
  - Когда они падают вниз, они не умирают. - крупные как
  звезды слезы текли из глаз остроглазой мыши,
  собирались, как капельки росы на усах, и мешали ей
  говорить.
   
  На маленьком сером камушке маленькая сутулая
  заплаканная мышь. Я вытащил из носа десятый палец и ни
  к селу, ни к городу произнес:
   
  - Где вы теперь, острые колючие глаза...
   
  - Где-где, в... - буркнула востроглазая мышь, кольнула
  меня острыми глазами, прижала лапку к виску, спрыгнула
  с камушка и исчезла в кустах.
   
  Дурак.
   
  Он не только в Африке дурак.
   
  Сорвавшись с ветки
   
  Сорвавшись с ветки, лететь все дальше.
   
  Пока.
   
  Правильно, красиво и круто.
   
  Длинные пальцы чутко вздрогнут.
   
  Недокуренная сигарета.
   
  Недопитый стакан.
   
  Граненый.
   
  Упрямый завиток, прилипший ко лбу.
   
  Лунный свет дробится в камне красивого уха.
   
  Понимающе ударил кулаком по столу волосатый товарищ.
   
  Свечи, чипсы, вино, испарина, апофеоз.
   
  Самое лучшее лицо губами тянется к моему горлу.
   
  Не успел открыть глаза и с размаху ёбнулся о второй
  ярус.
   
  Разлепил рот, разодрал губы и выхаркнул сон.
   
  Забегали пальцы по карманам, баночкам, по полу, за
  батареей.
   
  Оттуда вернулись, засунули в рот - повезло.
   
  Запершило в горле, ржавый день разматывал свои якоря.
   
  Тормозило солнышко.
   
  Звенели косички.
   
  Надевать одежду, обувать обувь - на ***.
   
  Хлопнула дверь.
   
  В еще теплую ямку завалилась смерть.
   
  По ***.
   
  Утомила высокомудрая чушь
   
  Утомила высокомудрая чушь.
   
  Затейливые строчки звуков ползут из каждой щели.
   
  Бред начался со второго такта.
   
  Стало тише. Еще тише.
   
  Только беспокойная сталь ворочалась во сне, сметая там
  с лица земли целые города.
   
  Вод ведьчерез "Д", обыкновенная колодезная цепь, а еле-еле
  выпутался.
   
  Секунд 20 прошло. С крыши одна за одной прыгали в
  темноту капли.
   
  Чушь, повторение которой, Мать учения, остывала на
  кончиках пальцев уснувших студентов.
   
  Беспокойный сосед спугнул состояние невесомости, и я
  упал в лужу, раздавив там три сотни бесстрашных капель.
  Студенты заворочались и заплакали во сне.
   
  Шариковая ручка согнулась в талии и отключилась. На
  секунду я почувствовал себя с ампутированной кистью.
   
  Я быстро включил ручку обратно.
   
  Если выпить много чая, можно ощутить, как из-под тебя
  медленно уплывает что-то значительное.
   
  Главное при этом не говорить и не делать резких
  движений. Тогда оно уплывет навсегда.
   
  Два раза в день три недели и для тебя уже ничего не
  имеет значения. Состояние младенческого сознания за 34
  года и 42 дня. Стоило ли начинать?
   
  Возле человека, похожего на памятник потерянному
  поколению, присел на корточки голубь и попросил
  закурить. Памятник угостил птицу папиросой Беломор
  фабрики Урицкого.
   
  Голубь докурил, привстал с корточек, аккуратно
  развернул гильзу, и вытер ей у себя под хвостом.
   
  Если голуби гадят, значит, это кому-нибудь нужно.
   
  Испортил две строчки звуков.
   
  Одну научил курить самокрутки из чинариков.
   
  А другая работает дворником. Делает минет, и сочиняет
  лирические стихи.
   
  Помните 25 расчлененных менеджеров? Я научил.
   
  Шестой год я стою в очереди за смертью. За мной никто
  не занимает.
   
  И не сказать, что кто-то лезет по знакомству.
   
  Мне выдали карточку.
   
  Где написано, что я умру 31 марта 2059 года с началом
  шестого сигнала.
   
  Я так боюсь этого, что исправляю цифры в своей
  биографии.
   
  А вдруг я просплю?
   
  Наступит шестой сигнал, зашипит, появится табличка не
  забудьте выключить, а я сплю.
   
  Утром начнутся программы, я проснусь, и не узнаю, что
  умер.
   
  Не знаю, хочу ли я этого...
   
  Это значит, что я не все хочу.
   
   Жителям жизни посвящается.
   
  Вернее жильцам.
   
  - Засранцы вы все!
   
  - Охуели в конец!
   
  Это же не коммуналка, а вписка. Денег не платите, так
  хоть не свинячьте.
   
  Если хозяйки дома нет, так можно лежа срать и ногой
  отталкивать, да?
   
  Вот я как-нибудь зайду после работы и разберусь!
   
  С уважением, Ваша Смерть
   
  P.S. Почему не делают смешанные тюрьмы?
   
  Почему в морге холодно?
   
  Кто с****ил мыло?
   
  Я должен быть здесь
   
  Я должен быть здесь. Меня для этого предназначили.
   
  Однако напрасно.
   
  Вам хочется жить. А вот так?
   
  Если прищуриться, то не видно дальше двух шагов. Можно
  двигаться в любом направлении.
   
  Невозможность выразить в произвольной форме свои
  страдания помогает жить.цитата персонального идиота
   
  Меня купили в магазине.
   
  Точно. Меня дали на сдачу в магазине промышленных
  товаров при покупке двух ножей Zolengen и коробки
  спичек Orange Pack. Спички стоили полторы копейки.
   
  В 1966 году монеты достоинством в полкопейки уже не
  выпускались.
   
  Молоденькая продавщица, бледная лицом, немного нагнув
  голову, набитую дырявыми чулками, сунула моему отцу
  бумажный сверток, перекрещенный лохматой бечевкой.
   
  Один угол свертка был мокрым. На потемневшей бумаге
  расплывались, выведенные когда-то химическим
  карандашом, четыре загадочные цифры - 5200.
   
  Мой отец до самой смерти не отгадал тайну этих четырех
  цифр. Не потому, что он тупой. Он не видел этих цифр.
  При передаче свертка он во все глаза глядел на бледную
  продавщицу.
   
  О! Если бы он не купил тогда двух голодных Zolengen'ов,
  а просто разглядел за обесцвеченными локонами настоящие
  голубые глаза породистого человека. Возможно, у меня
  было бы другое тело, и уж точно - другая мать.
   
  Спички оказались полное дерьмо, и отец выбросил их в
  урну сразу же на крыльце магазина. Почему он не
  выбросил сверток, он не помнит.
   
  Стоял жаркий сухой ноябрь. Магазин сгорел в понедельник
  утром.
   
  Отец вылез из автобуса, вспомнил белокурую продавщицу и
  глянул туда, где был магазин. В бархатной раме мокрых
  углей мирно спало маленькое озеро расплавленного
  Zolengen'а.
   
  Грустный пожарный медленно сворачивал грязную кишку
  брезентового рукава.
   
  Прошло 30 лет. Мой отец опоздал на работу, и моя мать
  выгнала его из дома.
   
  Мне сказали, что он погиб при испытании на прочность.
   
  Я был на похоронах, и даже смог на халяву напиться. За
  это мать выгнала из дому и меня.
   
  Это здорово помогло мне в дальнейшем. Я дважды был
  женат и оба раза успешно. Теперь я точно знаю, какой не
  могла быть продавщица с бледным лицом.
   
  Пакет я потерял при обыске после первого развода.
  Самого развода я не видел.
   
  Низкие облака, мелкий дождь, Ленинградская ночь.
   
  Короткая юбка, туфли на платформе, замшевый пиджак.
   
  Скрип механизмов, бульканье пива, плеск волн.
   
  Непонятное будущее прекрасней всего того, что я пережил
  с тех пор, когда моя вторая, неудачная мать,
  трясущимися от любопытства руками разорвала сверток с
  намокшим углом, и обнаружила внутри, в качестве
  сюрприза, огромную дулю с маком.
   
  Отряхнув, как приставшее к башмаку дерьмо прошлое,
  схватив за тонкий бледный локоток ленинградскую ночку,
  я прыгнул с английской набережной на каменную губу
  Васильевского острова.
   
  Зачем?
   
  Молоденькая продавщица с бледным лицом 34 года служит
  кариатидой в парадной дома 36 на 9-ой линии.
   
  В семьдесят втором дом пытались капитально
  отремонтировать. Перекрытия разобрали и увезли. С тех
  пор их никто не видел.
   
  С семьдесят второго года белокурая кариатида держит
  влажный воздух шести нереставрированных этажей.
   
  Мой отец живет на четвертом. Огромная, обитая
  темно-зеленым дерматином, дверь несет на себе два
  звонка и четыре таблички.
   
  Первый звонок в дождливый сентябрь семьдесят третьего
  года, господину в черном с желтыми точками пиджаке и
  смешном галстуке, на котором нарисованная обезьяна
  лезет по нарисованной пальме за настоящим солнцем.
   
  Второй звонок звенит за 10 минут до начала спектакля со
  странным названием Жизнь.
   
  Четыре таблички чисты, как глаза человека, которого я
  полюблю.
   
  И вот за такой дверью живет мой отец.
   
  Сначала мы купим мороженого.
   
  В темном парадном каменная девушка устало опустит руки
  и улыбнется нам обоим.
   
  У каждого человека должна быть мама.
   
  Втроем мы поднимемся на четвертый этаж.
   
  - Входите, не заперто, - голодное эхо большой квартиры
  подхватило негромкий голос отца и долго играло им, как
  ребенок играет красным воздушным шаром.
   
  Мы не стали писать на табличках свои имена.
   
  А ножики я вернул обратно в магазин.
   
  Еще пригодятся.
   
  Промасленный край бумаги
   
  Промасленный край бумаги, как дешевый чай - не
  возбуждает, но долбит по башке.
   
  Так-так-хруп.
   
  Мелкие костяные крошки насыпались в постель, мешают сну
  разума.
   
  Какая ерунда.
   
  Лично мне сейчас сильно мешает майонез.
   
  Должно быть удивительно, чувствовать себя гениальным.
   
  Эта протухшая тварь на дне мешка воняет, и чувствует
  себя гениальной!!!
   
  Я не могу дать ей отпор, у меня слишком много денег.
  Так много, что я не знаю, что с ними делать.
   
  В магазинах стесняюсь, и ничего не беру. Даже ночью,
  когда все спят.
   
  Совковая лопата вырвалась из-под левой руки.
   
  За шесть месяцев он научился перекладывать из одной
  руки в другую пистолет. На войне этого мало.
   
  Смешное занятие. Всего, что не относится к умению
  умирать и убивать, вечно не хватает.
   
  В груди щемит от этой нехватки у моей случайной
  попутчицы.
   
  Так крепко я ее задержал на одну из двадцати
  квадриллионов минут совместного сосуществования наших
  душ, среди сумеречных облаков утреннего неба,
  покрывшего сырым и холодным одеялом мой любимый
  каменный город, изгадивший собой короткую, но сильную
  реку.
   
  В глазах девушки появились слезы. Это дождь.
   
  Я рад тому, что могу вызывать слезы. Я рад тому, что
  жив.
   
  Запомните меня. Я не снимался в кино.
   
  Я был на самом деле.
   
  Большой каменный шар. Двенадцать миллиардов глаз. 666
  идиотских причин быть недовольным.
   
  Всего-то?
   
  Нет повода, не быть счастливым.
   
  - Мужчина, вы стоите?
   
  - Я торчу!
   
  Впереди меня интеллигентский набор из волос и полутора
  килограмм перхоти.
   
  Позади чесноковая фабрика с густо накрашенным ртом.
   
  Мы стоим в очереди в некролог.
   
  В раздел Друзья покойного.
   
  Я опять ничего не куплю.
   
  Мне стыдно. Я вам врал.
   
  На самом деле, у меня нет никаких денег. Я не знаю, что
  это такое.
   
  И, честно говоря, боюсь узнать. Простите.
   
  Мне набили рожу, и выбросили из очереди.
   
  Это было так обидно, что я полчаса сидел в сугробе с
  разбитым лицом и плакал счастливыми слезами.
   
  Моя случайная попутчица подала мне шапку и засмеялась.
   
  Так уж устроен мир - смех и слезы всегда на двоих.
   
  У меня все предметы темно-синие
   
  У меня все предметы темно-синии.
   
  Вот так. Через две И.
   
  Все мои вещи.
   
  * Две тетради (толстая и узкая),
   
  * чашка, подаренная на день, когда мне исполнилось 33
   года, наверное,
   
  * ручка перьевая (настоящий паркер), до сих пор не хочу
   знать, как правильно,
   
  * штаны.
   
  Итого пять.
   
  И только чай, содержимое штанов и двух тетрадей
  (толстой и узкой) другого цвета.
   
  В этом (кружке, штанах, тетрадках) вся штука.
   
  Как в коробке фильма между четырьмя стенками -
  названием (началом), титрами (концом), сюжетом (тупым),
  зрителем-нет слов, живет в кино, как и та штука, что
  живет во мне.
   
  Ей 10 с хвостиком, она умна, молода, игрива и красива.
   
  В отличие от меня, ей совершенно наплевать, что о ней
  думают.
   
  Я люблю ее больше себя, поэтому... а что поэтому?
   
  Как было бы просто написать, что я, в отличие от нее
  смертен, - это меня не устраивает.
   
  Исписав одну сторону бланка, человек отложил ручку, и
  полез в карман за очками.
   
  В кармане было темно и очень жарко.
   
  Внезапно крышка захлопнулась, и человек понял, что
  попался.
   
  Слева на зеленом табло быстро замелькали цифры.
   
  Очки растут, а шансы падают.
   
  Пустой аэропорт на краю огромного летного поля с
  одиноко стоящим реактивным бумажным самолетиком,
  никелированная стойка, лист бумаги на ней, и пустой
  смятый костюм на полу.
   
  А где же ручка?
   
  Маленькая синяя дрянь, написавшая всю эту белиберду,
  смылась.
   
  Уж, не на бумажном ли самолете?
   
  Тот как раз прогрел двигатели, вырулил на взлетную
  полосу, поднял закрылки, включил форсаж, и...вспыхнул
  весь на *** ярко-синим с оранжевыми кончиками пламенем,
  за 45 секунд сгорел без остатка как команда "Отбой!", так
  как "Подъем" не получился.
   
  Не торкает
   
  Не торкает.
   
  Я взялся одной рукой за батарею, другой - за оголенную
  ногу барышни.
   
  Не торкает.
   
  Барышня шипит, плавится, разваливаясь на пластилиновые
  запчасти.
   
  Скоро оттает ее сердце, упадет на пол и разобьется.
   
  Восемь раз серый осенний день приставлял к своему виску
  стальное жало заката. Слишком много для полнолуния.
   
  Приподняв над грешной землей за шиворот сопливого
  щенка...
   
  Легко называть прожитый день сопливым щенком.
   
  Трудно хорошо наточить красный карандаш и нарисовать на
  черном небе.
   
  У меня руки рыбой пахнут.
   
  - Это не оправдание.
   
  Конечно, это совет.
   
  Они загнали ее в угол женской раздевалки и заткнули рот
  рваными колготками.
   
  Задрали юбку, выдернули из-за пояса пистолет, и ушли,
  забыв о ней навсегда.
   
  Сопливый щ-щенок. Зря холодное утро забыло тебя
  придушить.
   
  Не было бы этой рыбы и луж на асфальте. Не пришлось бы
  пачкать руки об эту ****ищу.
   
  Сегодня сижу и тяжело дышу, облепленный паутиной из
  женской раздевалки.
   
  Дрянь.
   
  Незатейливые черные мошки
   
  Незатейливые черные мошки быстро пролетели перед
  глазами.
   
  Хлебные крошки отлипли от пересохших губ и упали на
  тыльную строну ладоней.
   
  Я никак не могу разобраться в том, что происходит
  вокруг меня, внутри меня, без меня.
   
  - Попробуй приготовиться сдохнуть сейчас, сию секунду,
  без предупреждения выстрелить всем, что есть в
  арсенале, в быстро бегающий от страха кадык болтливой
  сволочи.
   
  Тварь, многозначительно шевелящая губами, проглотила
  пулю и перестала существовать.
   
  Как хорошо напиться до отвала густого черного чая,
  забыть о своем долге перед обществом и умереть.
   
  Проклятая середина.
   
  Обычно такая навязчивая, сегодня нарочно спряталась
  между высоким и низким краем. Влажные карие глазенки
  хитро поблескивают из-за металлических и ватных
  барьеров.
   
  Вернись и все прости.
   
  - Дяденька, вам тетеньку надо?
   
  - А? - кажется, я забыл выключить телевизор.
   
  Меткий удар ногой, звон стекла и наши передачи на
  сегодня окончены. До встречи в аду.
   
  Вам кажется, что вы кому-то нужны.
   
  Или вы нужны тому, кто вам кажется.
   
  Черные мошки определенно похожи на чертей.
   
  Вокруг все разбито. Глупых вопросов не задавать.
   
  В моей кровати что-то лежит.
   
  Странная ситуация. С одной стороны, противная, холодная
  на вид особь неопределенного пола.
   
  С другой стороны, леди бальзаковского возраста, как
  есть, в белом платье, прическа, ридикюль, даже в
  кровати смотрит прямо перед собой.
   
  Что-то на живых потянуло. Передаются привычки-то.
   
  - Пока, девочки, я пошел по бабам.
   
  Существуют ровно сто сорок способов прикурить, сидя на
  заборе.
   
  Ни один из них мне сейчас не понадобится.
   
  Мне вообще ничего не поможет.
   
  Несколько секунд она лежала неподвижно, но потом
  все-таки взорвалась.
   
  По комнате заходили упругие смысловые галлюцинации.
   
  Пытаясь защититься от периодического бреда, я
  пригнулся.
   
  Не вовремя. Сбитая с верхней полки тяжелая стопка
  хороших книг хлопнула меня по затылку.
   
  Я вылетел из сознания быстрее, чем этого хотел.
   
  Чем дороже чай, тем меньше в нем жира. Черная
  маслянистая жидкость, попадая вовнутрь, затыкает собой
  щели, через которые Я столько потерял, описывая
  свойства настоящего чифира.
   
  Ни один черный человек....
   
  Простите, четвертая точка была лишней. Черный человек
  один.
   
  Болтливая дрянь сдохла. Синонимов не будет.
   
  - Здравствуйте, - за окном потемнело - привет, заходи.
   
  - Я не один, - в темноте моргали красные глазенки.
   
  - Я тоже.
   
  - Понятно.
   
  - В другой раз.
   
  В другой.
   
  За окном еще больше потемнело. Запели ночные птицы.
  Где-то далеко легковой автомобиль звонко поцеловался с
  фонарным столбом. Из-за облаков выглядывали любопытные
  звезды.
   
  Подружка пришла.
   
  - Между прочим, подглядывать нехорошо.
   
  - Между прочим, я здесь уже полчаса, а ты даже свет не
  включил.
   
  - Дорогая, я все прекрасно вижу.
   
  - Я уйду.
   
  - Вернешься.
   
  "Знаете что, молодой человек? Чем переливать из пустого
  в порожнее, шли бы вы спать.
   
  Тем более с такой подружкой, ночью, не соскучишься."
   
  Мне кажется, я все-таки не выключил телевизор.
   
  Иногда это полезно.
   
  Мы с ней очень похожи
   
  Мы с ней очень похожи. Только я крупнее раза в два.
   
  Когда мы идем по пыльной серой дороге, нас почти не
  видно.
   
  Почему?
   
  Да потому что мы никогда не ходим по пыльной серой
  дороге.
   
  - У вас очень плохой бас. Пойте тенором.
   
  Справа мне посоветовали, чтобы я не изображал из себя
  дурака. Или не был им?..
   
  - Я понимаю, что вы I didn't not isn't crush. Ну и что?
   
  Я тоже плохо понимаю человеческий язык. Так что не надо
  со мной по-человечески.
   
  - Понятно тебе, сука?
   
  Да, это все.
   
  В комнате, вместо людей плавал зеленый дым. С головы
  негра окончательно стек шоколадный крем. Смешно. Череп
  негра тоже был черным.
   
  Я подцепил его на кончик палки и выбросил в окно.
   
  Стекло разбил.
   
  Мысли вырвались на свободу и в голове опустело.
   
  - Вы не помните, во сколько меня привезли?
   
  - Тебя не привезли, ты сам умер.
   
  Я не могу быть сумасшедшим, у меня нет головы.
   
  Не могу. Сел на стул и не могу. Плачу, сопли текут, все
  пальцы изломал, но не могу.
   
  В дверь стучали, хотели помочь, не открыл.
   
  Дома музыки завались, девки ходят.
   
  Не могу.
   
  - Давайте лучше вы, а?
   
  Это так просто. Берешь бумагу и пишешь.
   
  Точки ставишь, запятые, иногда руки дрожат, раздражает
  иногда, когда все умнее меня!
   
  Когда все умнее меня?
   
  Когда деньги есть, *** стоит и дело к вечеру.
   
  Крест поставлен на двери, проглочу серебряную пулю и не
  буду никому открывать.
   
  Спите, маленькие дети. Ночью придут спасатели Малибу, и
  всех спасут.
   
  Помоги, Господи, выжить в дурости, в святости
  как-нибудь проживем.
   
  Мне страшно лежать в большой темной комнате
   
  Мне страшно лежать в большой темной комнате.
   
  По полу, неслышно ступая пыльными лапами, медленно
  ползут пятна лунного света.
   
  Холодно.
   
  В груди болит сердце, к горлу подступают чернила.
   
  Что будет, когда они вырвутся наружу?
   
  Страшные лунные пятна, и фиолетовые чернила.
   
  На каких строгих светловолосых человечков они попадут?
   
  Помогите мне.
   
  Я только что понял свое назначение.
   
  Мне больно крутить ручку разноцветной черепной коробки.
   
  Научите меня любить.
   
  Жизнь, люди, небо, три шага, которые я хочу пройти.
   
  Возьмите меня, пожалуйста, отсюда.
   
  Здесь все пластмассовое, оно умеет само включаться и
  выключаться.
   
  Можно я скажу?
   
  Научиться презирать, значит признать свое поражение.
   
  Простите меня еще раз.
   
  Комната порхает на крыльях ночных бабочек
   
  Комната порхает на крыльях ночных бабочек.
   
  Мой магнитофон взял в состав The Moody Blues оркестр
  тоскующих кошек.
   
  За окном так поздно, так поздно...
   
  - Я щас расплачусь...
   
  Этого еще не хватало. Схватил за шиворот, открыл дверь
  и пинком, наматывай в свете луны тротуар.
   
  И не важно, что сегодня новолуние. Мне ли себя жалеть?
  Для этого существуют запасные типажи.
   
  Галерея странных существ ширится и растет во все
  стороны.
   
  Странно, но количество существ не меняется.
   
  Вестибулярный аппарат подводит. Постоянно загибает
  края.
   
  Час назад стукнул пальцем по циферблату и разбил
  стекло.
   
  - Стрелки от испуга скушали друг друга...
   
  Заткнись. Они до сих пор не выходят из-за края шкалы.
   
  В Бостоне хорошая погода. От жары у негров с лица
  стекает шоколадный крем.
   
  Марихуана врывается в легкие как ментоловая струя.
   
  Хороший Fender ложится в руки привычней, чем сигарета.
   
  Девчонки не отдаются. Они дарят себя просто так, без
  повода.
   
  В такие деньки действительно наплевать на копов,
  government, mother fucking business and do huya others.
   
  Из уголка прикушенной губы течет настоящая кровь. Это
  точно любовь.
   
  - Вам завернуть?
   
  От удара в накрашенные губы размалеванный педрила исчез
  за прилавком, не сказав больше ни слова. Продажа
  ностальгических воспоминаний отменялась.
   
  Жизнь длиной в 45 минут с продолжением на второй
  стороне.
   
  Сзади едет катафалк с футляром для кассеты. Венков и
  сопровождающих нет. Отстали 34 года назад.
   
  Да пошли они на ***! Вместе с катафалком.
   
  Вчера приходила тень Зигмунда Фрейда. Забрала все
  пустые бутылки.
   
  Нет, не все. Из-под водки не взял, психоаналитик.
   
  Из воздуха складываются затейливые фигуры. Я очень
  люблю смотреть на них.
   
  Красивая музыка рождает красивые лица.
   
  Завтракать придется кипяченой водой. Достаточно, чтобы
  вытопить мозговой жир.
   
  Смазанные мозговым жиром колеса никогда не скрипят. Не
  скрипят, не беспокоят по пустякам маленького человека.
   
  Страшная штука - время. Мне смешно, а вам нет.
   
  Вы считаете меня дурачком? А я и сосчитать-то вас не
  могу.
   
  Не хочу. Некогда. Не до сук.
   
  У меня столько прекрасных, любимых, единственных.
   
  Слышу шипение из светлых углов мироздания. Это вернулся
  домой украденный воздух.
   
  Светлые капельки глаз проступают на стенах.
   
  Женский голосок нежно выводит "All u need is fuck you".
   
  От этого пронзительного голоса лопнула единственная игнорированая З.Фрейдом
  водочная бутылка.
   
  Запас дешевого веселья поплыл, было, по комнате, но
  смешался, и бодро так, по-деловому, впитался в пол.
   
  - Кокнули поллитру-то, - гнусавая накрашенная рожа
  выглядывала одним подбитым глазом из-за прилавка.
   
  - Вылезай, гомофил-алкоголик.
   
  Будет кого выставить за дверь. Весьма вдохновляющий
  процесс.
   
  И пусть болит моя правая нога, пусть лестница в
  коридоре осклизла от крови, пусть всегда будут звезды,
  все остальные пожелания смысла не играют и роли не
  имеют.
   
  Кто не спрятался - я не виноват.
   
  Тех, кто спрятался, выставим потом.
   
  Давай гвозди, пора заколачивать.
   
  До тех пор
   
  До тех пор, пока в моей руке не пересохнут чернила, я
  буду существовать.
   
  Нужно экономить бумагу - жизнь предполагается длинной.
   
  Большое одиночество - пространство собственного тела.
   
  Ненависть к несуществующим людям.
   
  Я не настроен физически.
   
  Дурная привычка - удобно жить. Люди умирают независимо
  ни от чего. Это похоже на выветривание. Толстый мир
  меняется не в лучшую сторону. На самом деле ни хрена не
  происходит.
   
  Толстая тушка не помещается в толстом мире. Только и
  всего.
   
  Давление со всех сторон отнимает большое количество
  внимания. Время воруется совершенно наглым образом.
  Заберите его все! Я вам не скажу.
   
  Хотя нет, скажу. Его нет.
   
  Толстый мир - это одежда толстого тела. Снятое,
  купленное, проданное. За время.
   
  Совершенствуйте свое одеяние, господа. В самом
  совершенном вас похоронят.
   
  Я стал плохо видеть. Тряпки ветшают. Некроз мышечных
  тканей полового члена.
   
  Страшный диагноз огорчил бедного гаденыша своей ...
   
  ...не пахнет даже. Разложение, даже моральное, не
  пахнет.
   
  Матушка осень отчетливо усмехнулась в глубине души,
  прицельным щелчком послала непотушенный окурок причину пожара в
  одинокий, последний из трех, желтый глаз ночного страха
  в темных кустах на обочине, толкнула в бок задремавшую
  подружку, свистнула погорячее все, что плохо лежит,
  облокотилась на борт коляски, и стала с удовольствием
  наблюдать за уплывающими вниз облаками.
   
  Картину хорошо дополняли вздрагивающие плечи белой
  дамы, перемежавшиеся всхлипами, бульканьем и отборным
  матом. Бедняжку сильно рвало на землю.
   
  Внезапный дождик отвлек бедного гаденыша от грустных
  мыслей обо всем человечестве.
   
  Это не осень. Это вам.
   
  Кстати, знаете, почему гаденыш бедный? У него денег
  нет.
   
  Возле меня крутится одна суеверная муха
   
  Возле меня крутится одна суеверная муха.
   
  Она верит, что если она сделает вокруг меня 13
  волшебных кругов, повторяя волшебную букву Ж, то меня
  не станет. Что она будет делать, когда меня не станет,
  она не знает.
   
  Наши шансы равны - я тоже не знаю, что буду делать,
  когда исчезну. Может быть, дыра в потолке и полет над
  землей верхом на ощущении свободы, может быть мрачный и
  решительный шаг в стену и продолжительное путешествие в
  сумеречной земле выдуманных героев и настоящих трусов
  (трусОв), блятьКак хочешь, так и читай, умник!.
   
  Муха замкнула тринадцатый круг, и пространство внутри
  него рухнуло. Из образовавшегося колодца пахнуло
  сыростью, морским ветром, прелой листвой, еще одной
  такой важной для меня, уже 20 лет как, штукой...
   
  Это все и решило. Полеты и сумерки подождут.
   
  Согнав муху, я уселся на край
  пространственно-временного коллапса, втянул живот и
  провалился вниз. Крышка весеннего воздуха с чугунным
  скрежетом задвинулась над моей головой.
   
  Обратно не пустят. Ну и *** с ними.
   
  Вот я и вылез из тока объективной реальности.
   
  ****ый в рот! Красота-то, какая!
   
  Для тех, кто в танке - если бы вы знали, на каком
  берегу, какого моря стоит ваша ржавая железяка. Бренный
  человеческий ум. Мне принадлежал целый мир, а я сидел
  на броне и плакал грязными от стыда слезами, как
  солдат-дезертир, стесняющийся своего счастья быть
  живым.
   
  Из головы лезли мысли, извините, из носа - сопли, по
  щекам текли слезы, и ползала муха.
   
  "Вот сука!" - радостно подумал я, - "и тут успела!"
   
  С моря опять подул ветер. Я слез с танка и пошел на
  запах. Туда, где садится солнце.
   
  Оно успело обогнать меня 2 раза, когда я дошел до воды.
   
  Был закат. Море было красным от солнца и белым от
  ветра.
   
  Одновременно с солнцем я сел на красный песок. Вместе с
  ветром засвистел одну старинную песню. Красиво, без
  слов...
   
  Сзади в октаву подвывала муха. За 2 дня она смозолила
  крылья, стерла ноги, разочаровалась в себе и потеряла
  дар речи. Т.е. практически перестала быть мухой.
   
  На втором куплете муха замолкла, а еще через некоторое
  время захрапела.
   
  Я укрыл ее несчастливым трамвайным билетом, и сам
  устроился рядом.
   
  Кончался третий день моей жизни. Новой жизни.
   
  Я иногда
   
  "Я иногда настолько был удивлен положением вещей, не
  свойственных моей природе, что сломя голову летел из
  каждого полюбившегося мне окна, нимало не бывая при
  этом смущенным мешающим этому обстоятельству факторам.
   
  Оскорбленные крики безутешных влюбленных женщин не были
  в состоянии достать даже моих следов.
   
  Наблюдая из других окон мой головокружительный полет,
  смущенные граждане переставали есть, спать,
  совокупляться и жить.
   
  Их верные спутники выли на луну, гадали под кровати и
  таскали сахар из сахарницы. Они хорошо знали эту
  неприятную для людей черту моего характера, и поэтому
  жить не переставали.
   
  И, в конце концов, было бы странно, и даже совершенно
  невероятно, если бы дети и животные ничем не отличались
  от людей, которые в неподходящих их сознанию
  обстоятельствах мрут как мухи, которые в пику этому
  совершенно надуманному, но довольно распространенному
  правилу, вовсе не мрут.
   
  Так вот, часто занимаясь вышеупомянутым выражением
  признательности вещам, не свойственным моей природе, я
  окончательно сломил голову и, как следствие, ее
  потерял.
   
  Абсолютно безголовый, непохожий на старших братьев по
  разуму, я навсегда утратил возможность поддерживать
  жизнь в их бренных телах в свое присутствие.
   
  Это обстоятельство и вызвало массовый падеж, как бы
  сказал некультурный, но откровенный мой приятель,
  воробей, скота в данном регионе бытия.
   
  Долг вежливости обязывает меня, хотя это, может быть,
  выглядит глупо, принести Вам, бывшему управляющему
  человечеством, а ныне покойному, Человеку с большой
  буквы, свои извинения и выразить надежду на заочное прощение."
   
   
  За спиной лязгнула стрелка
   
  За спиной лязгнула стрелка. Можно не оглядываться -
  картинка уже сменилась.
   
  Тревожные телеграфные столбы, раскинув руки навзничь,
  кричали в незнакомую ночь.
   
  Симпатичная незнакомка пока меня не замечала.
  Возмущенная бесцеремонным наездом электрической
  нахалки, она нервно поправляла облака.
   
  - ****ь!
   
  Нежная листва отчетливо прошелестела.
   
  Умница. Люблю таких.
   
  За лесом препирались двое, выясняя, чья очередь
  выходить.
   
  Шум борьбы, пинок, и в небо вылетела луна.
   
  Она обернулась, явив мне dark side, назвала кого-то
  мудаком и плюнула на землю.
   
  Маленькая звездочка, описав красивую дугу, упала в
  кепку нищего.
   
  Он перестал храпеть, перевернулся на другой бок и
  накрыл кепку полой бывшего плаща.
   
  Двое, успевших загадать желание, влюбленных, на
  следующий день страшно обломились, и от тоски пошли в
  ЗАГС.
   
  Учитывая, что последующий день был объявлен посмертно,
  легко понять полную несостоятельность их поступка.
   
  Так вот. Разобравшись со своим сменщиком и заняв
  естественное положение, луна щербато улыбнулась,
  потерла руки и сказала:
   
  - Ну те-с?!
   
  Я засунул руки в карманы бывших джинсов и, на всякий
  случай, оглянулся по сторонам.
   
  Непонятно, какого пола были они, и никто внутри меня не
  сказал, хочу я их видеть или нет.
   
  Но тут запахло еще свежей травой, перед глазами порхнул
  черный подол, и я расслабился.
   
  Девушка успокоилась и, кажется, была не против провести
  со мной себя.
   
  Кто-то элегантно задвигал ногами, другой в это время
  галантно разминал лицо.
   
  Лично я в это время разматывал две мысли:
   
  у меня чесалось чуть-чуть пониже правой ягодицы,
   
  и я не знал, что делать дальше.
   
  Вот вы все не верите и не верите мне
   
  Вот вы все не верите и не верите мне. Сразу после всего
  я напишу вам похлеще.
   
  Заранее благодарен, покойный ваш слуга.
   
  - Замерзаю! - звонко звучит звон стекла из замочной
  скважины.
   
  Табачный дым в коридоре предвещает бурю.
   
  Остановись, мгновение, как ***во!
   
  Из чего следует похоронная процессия?
   
  Как вытекает причина из уголка сознания?
   
  На какой полке шифоньера сидит маленький человек,
  читающий на ночь инструкцию по мирозданию?
   
  Это вам никто не объяснит.
   
  По этому.
   
  На языке танца.
   
  На животе ненецкой психологии.
   
  Дальше тучка, за границей леса растет одинокий корень
  зла.
   
  Про смерть
   
  В этом городе жили люди
   
  В этом городе жили люди. Они не любили друг друга.
   
  Каждое утро люди надевали свое Я и прятались внутри.
  Весь день они ходили, окруженные непреодолимой стеной.
   
  Когда люди ложились спать, защитная оболочка исчезала.
  Тонкая, почти невидимая пленка покидала своего
  создателя и повисала в воздухе.
   
  Этим людям снились одинаковые сны. Там они били окна и
  уезжали в роскошных экипажах.
   
  Это объединяло людей.
   
  Остатки защитных оболочек тоже сливались в одну
  огромную пленку. Она медленно поднималась к звездам и
  накрывала город огромным куполом.
   
  За одной ночью приходила другая, толщина купола росла.
  Уже никто в городе не помнил, на что похожи звезды.
   
  В этом городе совсем не было сумасшедших. Когда человек
  сходит с ума, он забывает надеть свою оболочку. Выходя
  на улицу, такой человек превращался в крысу, засыпанную
  бильярдными шарами. Оболочка била больней, чем хозяин.
  Она была сильней.
   
  В этом городе душа никогда не покидала тело. Оболочка
  не пускала ее. Душу закапывали в землю. Несчастные
  семена были бессмертны, и земля стонала от жалости.
   
  Живые этого не замечали.
   
  Когда умирал сумасшедший, его душа тоже не покидала
  тело. С огромной скоростью она взлетала вверх и сгорала
  в верхних слоях городского купола. Маленькое серое
  облако отмечало последнее пристанище ненормального
  человека.
   
  В этом городе всегда было пасмурно, но дождя никогда не
  было.
   
  Два больших несчастья мучили девушку всю жизнь. Она
  была красива, и ее родители были чуть богаче других.
   
  Девушка легко умела прятаться от людей и, поэтому,
  часто плакала.
   
  Родители купили ей хорошую одежду, но это только
  учащало боль. Люди боялись непохожих, а лучших
  ненавидели. Они любили хорошие вещи, но только когда
  имели их.
   
  Однажды, люди забрали часть ее вещей, а красоту
  испортили кислотой. Девушка потеряла глаза и не могла
  больше плакать.
   
  Родители были далеко, и девушка сошла с ума. Она
  осталась в доме и убила себя.
   
  Ее душа не подчинилась общему правилу. Оставив усталое
  тело, она пробила надоблачную высь, и покинула свою
  тюрьму.
   
  Сгоревшие души в почтении расступились.
   
  Там, куда улетела девушка, мерцала звезда.
   
  Гармония ее света коснулась земли, и она впервые
  затихла.
   
  Тело девушки медленно исчезало, превращаясь в свет. В
  других домах зажигали лампы.
   
  На улице, в толпе шаров, метался очередной сумасшедший.
  Он что-то кричал о Боге.
   
  Одинокая, но прекрасная, в небе города сияла звезда.
   
  Солнце солнечной стороны
   
  Солнце солнечной стороны и Луна лунного года погасли.
   
  Серая пыль. Она превращается в землю вместе со всем.
   
  Немой заяц скрывает лицо своего зверя.
   
  Земля всасывает деревья обратно. От некоторых остались
  только кусты.
   
  По кладбищу скитаются одинокие тени. Они до смерти
  надоели друг другу. Никто не придет к ним, никто не
  позовет их с неба на землю. Эта штука давно устарела.
   
  Холостой закат и бесплодная заря не в силах сломать
  черный купол безразличия.
   
  Кто-то сломал часы. Кто-то купил время. Как плохо без
  него.
   
  Стеклянная башня воздуха дрожит. Она боится потерять
  опору.
   
  Они бросили всех здесь, чтобы забыть. Они хорошо помнят
  это.
   
  Идиш арматурных символов пишет историю времени.
   
  Ненависть и любовь, тоска и радость, боль, проклятие,
  мудрость - все это отсутствует. Это история времени.
   
  Тени пауков плетут паутени. Тени мух путаются в
  тенетах. Бесплотные камни катятся сквозь траву.
   
  Черное на сером. Желтое на черном. Красное на желтом.
  Это я.
   
  Не больно, не страшно, не жаль. Не хочется спать из-за
  этих снов. Не на что выть. Не о ком молчать. Нечего
  думать.
   
  Огонь спускается с неба. Немая картина рождения света.
   
  Что привело этих людей сюда?
   
  Они называют это любовью. Или романтикой.
   
  Он напряженно смеется. Она смотрит на него.
   
  Он давит камни и разрывает паутину. Она смотрит на
  него.
   
  Он ломает руки утонувших деревьев. Она смотрит на него.
   
  Он думает, что дело в зайце. Она думает, что они одни.
   
  Это ошибка. Надо сказать им об этом.
   
  Трудно вставать - деревяшки. На плите отпечаток.
  Обрывок надписи "Мы помним..."
   
  Теперь я заметен. Их свет стекает по пальцам.
   
  Он сильный.
   
  Рубашка от мяса трещит. В глазах ненависть. В кулаке
  арматура. В ногах земля. Значит боится.
   
  Она красива. Больше ничего.
   
  Железным иероглифом по плечу. Как хрустят детские
  кости. Мне не больно.
   
  Вытягиваю руку, чтобы не подпустить. Пальцы с разбегу
  проходят сквозь ткань.
   
  Как ему хочется жить. Как ей хочется, чтобы он жил.
  Какая ошибка.
   
  Железо падает в пыль. Сквозь тени и строки они убегают
  прочь.
   
  Вот я и встретился с ними. Возможно, так рождаются
  сказки.
   
  На пальцах кровь. Она будет долго сохнуть на стали.
   
  Бедный заяц. Они не дают тебе спать даже ночью.
   
  Я не хотел этого. В придуманный ад нет дороги. Я сделал
  шаг в никуда.
   
  Серая пыль задымилась. Скоро станет светло. Это
  безмолвие скоро исчезнет.
   
  Беззубый рояль играл Шопена
   
  Беззубый рояль играл Шопена. Струны дрожали от страха
  смерти без всякого участия клавиш.
   
  Над ними бились в истерике скрипки. Их тонкие талии
  наполняли темноту смыслом, от которого болели глаза.
   
  Эхо царапало полированную крышку и, рассыпаясь, падало
  в снег.
   
  Снежинки были неотличимы от звезд, а звезды казались
  злыми. Их безразличие спустилось на Землю и ждало
  своего часа.
   
  Задохнувшийся тромбон, мигая, выплевывал снег. Бурые
  пятна заменяли блики солнца, местами его тело начало
  зеленеть и пахло кислым металлом.
   
  Снег не таял и был похож на пластмассу.
   
  Среди дерева, металла и снега Шопен казался
  ненастоящим.
   
  Внезапно он кончился.
   
  Скрипки опустились на рояль. Их струны еще дрожали, но
  дерево уже почернело.
   
  Оставляя матовый след, они съехали по наклонной крышке
  в снег, и там застыли парой скрипкоподобных пятен.
  Свернувшиеся струны выпирали из древесной трухи как
  ребра.
   
  Тромбон последний раз вздохнул, поперхнулся и затих.
  Клапаны его приоткрылись, из них, быстро замерзая,
  вытекала накопившаяся за много лет слюна.
   
  Снег усилился. Звезды падали вместе с ним. Было холодно
  и страшно.
   
  Рояль боялся мешать тишине и изо всех сил зажимал
  струны молоточками.
   
  От холода и напряжения его полировка потрескалась и
  стала осыпаться. Черно-серая пыль поглотила контуры и
  обводы. Только две черты делили израненное тело.
   
  Снег все прибывал. Он давно скрыл ножки и теперь
  подбирался к клавишам. Первый слой забвения уже покрыл
  их, смешав все октавы и цвета.
   
  Клавиши заныли от холода, рояль захлопнул крышку.
   
  Снег растаял, вода поползла по струнам. Хватая их по
  две - по три сразу, она быстро замерзала.
   
  Рояль чувствовал, как стеклянная боль ломает его
  изнутри.
   
  Его Stanway уже скрыл сугроб и он остался без имени.
  Это пугало больше, чем тишина, и он решился.
   
  Медленно, как от последнего поцелуя, оторвавшись от
  струн, молоточки подняли головы.
   
  Кроткие, и в то же время чувственно жаждущие струны
  призывно заблестели под ними.
   
  Пружины, так похожие на страсть, тянули молоточки
  обратно.
   
  Их замшевая мякоть лоснилась от предыдущих
  совокуплений. Но это распаляло еще больше.
   
  Струны томно молчали, и молоточки не выдержали.
   
  Со свистом рассекая воздух, они ринулись обратно.
   
  Блестящие детали, звезды, снег - все слилось в сияющий
  белый поток. Поток этот разбивался о бесшабашные головы
  молоточков и проваливался в небытие далеко позади.
   
  И вот, наконец, немая сталь впилась в припухшую от
  вожделения замшу.
   
  Снег смешался. Звезды мигнули.
   
  Подобный удару первого комка глины, звук потряс даже
  сугробы.
   
  Рояль опоздал. Ноги его подкосились, и он упал.
   
  Помолчав, снег, вздыхая, заполз в яму.
   
  "Будет вам" повисло над снежным полем.
   
  Стирающее слезы вдов, любящее честных друзей,
  безразличие поднялось, расправилось как тихое безумие
  и, не удивив никого, вернулось к злым звездам.
   
  Сударыня, зачем вы носите перчатки?
   
  Сударыня, зачем вы носите перчатки?
   
  - Для того, чтобы спрятать мертвые кисти рук с
  окровавленными костяшками.
   
  Желчь поднялась из ее нутра к белому, давно высохшему
  лицу и брызнула из глаз.
   
  Скомканный белый платочек вырвался из цепких объятий
  большого и указательного пальцев, поднялся на уровень
  наших голов, и, беззаботно порхая под перекрестным
  огнем внимательных глаз, начал тщательно промакивать
  возникающие на гладкой коже желтые капли.
   
  Что же послужило основой такого поворота сюжета?
  Кривизна мышления автора.
   
  Я открыл глаза, но не проснулся.
   
  Огромное человеческое лицо жевало. Между губ, похожих
  на двух ярко розовых земляных червяков, облепленных
  почему-то крошками человеческой еды, трепыхался конец
  мохнатой бечевки, сделанный из самой дрянной пакли.
   
  Отвратительный язык! Высунулся, облизал земляных
  червей, и запихал в рот еще живую бечевку.
   
  Нажравшись, лицо вместе с головой и остальным телом,
  поползло в глубину комнаты.
   
  Кстати, о теле. Оно, совершенно расслабленно, сидело в
  чем-то, похожем на креслознаете, что-то из бывших любит вспоминать прошлое, но
  из себя уже ничего не представляет
  , перед телевизоромтакого же типа.
   
  Никто ничего не обещал
   
  Никто ничего не обещал.
   
  Впереди маячила большая куча серого песка.
   
  Осенние дожди отмыли ее склоны до извилин.
   
  Казалось, за ее широкой спиной пряталась вся земля, все
  небо, вся жизнь.
   
  Она была так близко, что не надо было оглядываться,
  чтобы чувствовать ее.
   
  Розовые клочки бессмысленной жизни тонули в мутной реке
  времени.
   
  В ушах то ли тикало, то ли капало.
   
  Вот как хорошо.
   
  Изо дня в день ты проходишь мимо старой парковой
  скамейки.
   
  Каждую ночь холодная беспредельность мостит на ней свою
  жирную задницу. Скоро она придет за тобой.
   
  Утомленный человек закрыл глаза и заснул. Через ноздри
  выходил воздух.
   
  В углу медленно умирал кризис жанра. Даже спать было
  ужасно скучно.
   
  Последним усилием утомленной воли был.
   
  Завтра будет новый огромный большой цветной день.
   
  Морозное свежее утро никогда не сменит поношенный серый
  вечер.
   
  Люди будут радостно смеяться, бежать и дохнуть на бегу.
   
  Цветные трупы украсят серый асфальт, и солнце будет
  хохотать из огромного синего неба.
   
  И птицы оглохнут и заткнутся.
   
  И каждая последняя собака станет первым мыслящим
  существом на этой глупой мокрой земле, покрытой
  восторженными трупами разноцветных людей.
   
  Закаленная жизнью сталь
   
  Закаленная жизнью сталь отбросила в сторону сомнения и
  воткнулась в еще сырую землю. Часто-часто задышали,
  засопели, полезли в разные стороны корни, черви и
  камушки.
   
  Слезинку уронил ближайший стебелек. Заяц на пеньке
  глянул через левое плечо.
   
  "Вот так и буду ржаветь!"- подумала, полная
  горько-сладкой обиды, сталь.
   
  - Вот так и будешь!- захохотала Жизнь.
   
  - Да что там...- отозвалось эхо.
   
  Сверху брызнули осколки стеклянного потолка. Красная
  полоса с матом падала за горизонт.
   
  В городе засранцев вставало утро.
   
  Уставшие ждать своего часа собаки тоскливо выли. На
  крыше воробьи писали письмо заречному родственнику. На
  четвертом этаже расклеивали окно. На кладбище открыли
  переезд.
   
  День начался.
   
  Первая отчаянная снежинка
   
  Первая отчаянная снежинка падала в черную мокрую
  бездну. Бездна плотоядно чавкала безлюдными тротуарами,
  дыша в лицо бензиновой гарью.
   
  Снежинка достаточно пожила и теперь падала. На это и
  ушло все оставшееся время.
   
  В темных закоулках перестали шушукаться. Фонари
  медленно гасли. Мясо увезли. Брызги разогнали сапогами.
  На четвертом этаже кто-то сердито задергивал шторы и
  пытался выключить свет. Это тебе не котенок.
   
  Вольфрамовая нитка, постанывая, тихонечко шевелилась.
  Последние куски света долетали до пола и там шипели в
  пыли. Из опрокинутой бутылки, с края стола, из
  разбитого носа уже не капало. Дым перестал слоиться,
  так как его не было видно.
   
  Естественнопустой ещеидущий трамвай дохаживал за
  поворотом. Этот прикол пока отдыхал. Время цокало и
  скрипело. Чья-то жизнь громко визжала: "Отцепись!" От ее
  голоса теснее прижались друг к другу кресты, замолкли
  стены, и иногда оглядывались одинокие прохожие.
   
  Только заяц не слышал ничего. Только скалил клыки на
  всякий случай.
   
  В одиноком гараже работал двигатель. В лесу кошка
  откапывала мышку.
   
  Брызги ползли по стенам. Они лезли в открытые форточки
  и вентиляцию. Каждая кровать берегла для них теплое
  лоно.
   
  Только тот, у кого устали руки, разжал пальцы и рада
  последних сил проклял их.
   
  Тотчас свистнуло, захохотало, выдохнуло.
   
  Какая разница, каким он был. Какая им разница, кто был
  у него. Обязательное шоу обязательно будет завтра.
   
  Еще никто не вскрикнул, а посмертная ночь уже была
  объявлена.
   
  Запахло сильней. Зелеными ветками, черными лентами,
  белыми буквами.
   
  Фонари погасли. Снежинка растаяла.
   
  Отвыв положенное время
   
  Отвыв положенное время, волк повернулся к луне задом и
  лениво побрел между крестов.
   
  Кресты с отвращением разглядывали свои перевернутые
  тени. Те отвечали им взаимностью.
   
  За забором еще ходили трамваи.
   
  Из дома напротив кладбища, с четвертого этажа,
  выпрыгнул человек. Из расколовшейся башки на лету
  выскакивали мыслишки, страстишки и кровавые брызги.
  Первые и вторые расползлись по темным закоулкам. Брызги
  весело блестели глазенками на асфальте, приглашая
  желающих влюбиться, жениться, родиться.
   
  Время скрипело и цокало.
   
  Отложив очередную главу трактата "Абхидхарма - Жизнь как малина"
  , очень умный сторож подтянул штаны и пошел прочь от
  забора.
   
  У закрытого переезда он закатил два по пять и подчинил
  свой зеленый абстрактному красному.
   
  Очень умный сторож считал себя коренным вавилонцем,
  поэтому так ***во выражался.
   
  Тем временем волк прошел, переезд открыли и кто-то
  повел очень умного сторожа дальше.
   
  В кустах тревожно заверещала человеческая самка.
   
  Кто-то вздрогнул от неожиданности, сторож остановился и
  подумал о том:
   
  Что скоро весна, вернутся перелетные птицы и начнут
  срать на голову.
   
  Что посмертных ночей здесь не бывает и паразиты совсем
  обнаглели.
   
  Что как только волк не заебет луну, может быть она и
  останется.
   
  Такое ничтожное количество мыслей распирало очень
  умного сторожа. Он сел на ближайший холмик и поскреб
  пальцем табличку.
   
  "Желтая дорога в солнечные города.
   
  19.01.72 -16.09.93"
   
  -вещала травленая нержавейка.
   
  - Наверное, ****ит. - вздохнул сторож и отвернулся.
   
  Люди писали сплетни на памятниках, а ночью стыдились
  своего без-рас-суд-ства.
   
  С потолка посыпалась штукатурка
   
  С потолка посыпалась штукатурка. След от сапога
  отскочил в сторону. В щель между плитами протискивалась
  бритва времени.
   
  По розовым обоям потек белесый сок казеинового клея. Он
  весело шипел, обои желтели, сворачивались в трубочку и
  превращались в труху.
   
  В углу заверещало радио. Ласковое спортивное бормотание
  ускорилось, стало громче и, наконец, слилось в один
  последний визг. Там уже копошились ночные звуки,
  тиканье и капанье.
   
  Тем временем разрез полз все ниже. Сверкающая сталь
  безжалостно рвала полированную грязь. За голубым
  стеклом дергалось и мелькало. Казалось, безумный рокер
  гладил их пустые головешки.
   
  Сталь приблизилась. Стеклышко лопнуло и потухло.
   
  До****елось. До****елось лживое стеклышко. Доскрипелся
  сердобольный пол. Дотикались справедливые часики.
  Окошечки стекли на подоконник. Холодный ночной воздух
  сметал со стен мертвую штукатурку. В камине поседела
  зола. На его кирпичной губе лежала железная пуговица.
  Лестница облезла и общелилась. Жилые запахи вместе с
  обжитым видом за неимением балкона просто пошли на ***.
  Собрались и ушли обломки обстановки и предметы обихода.
   
  Дом просрался и высморкался. Елочки позеленели, трава
  заросла, звезды засверкали ярче. Двухэтажный домишко
  хлопнул ставнями и наконец-то повернулся крыльцом на
  запад. Песчаная дорожка смоталась, штакетник сгнил.
   
  Лезвие чмокнуло, вышло из дома и через миг было уже
  высоко в поднебесье.
   
  Полчаса спустя оно село в трамвай и в половине десятого
  доказывало своей половине, что задержалось на работе, а
  не играло с маятником на щелбаны.
   
  Что такое щелбаны не знал никто.
   
  "Вот ведь", - подумал след от сапога, но ничего не сказал.
   
  Медленно жуя пленку
   
  Медленно жуя пленку, магнитофон выдавливал из себя
  нечто.
   
  Оно было похоже на степь, опаленную ядерным взрывом.
   
  Узловатые лютики и темно-синие ромашки покрывали его
  поверхность.
   
  Глаза неслись над самой землей, и цветы больно стегали
  по зрачкам.
   
  Глаза слезились, музыка звучала глухо и неприятно.
   
  Дочь сердито кричала, ей было скучно.
   
  На кухне, посредством жены, гремела посуда.
   
  С полки падали книги.
   
  Свет мигал.
   
  По стенам все быстрее стекали меловые потоки.
   
  В зубе играл орган. Боль восхищала своей новизной, но
  мешала думать.
   
  Посреди головы что-то гудело. Оно обещало превратиться
  в очередную вселенную, но могло взорваться обычной
  гипертонией.
   
  Я лег на диван и укрылся с головой. Стало хорошо, я
  опять полетел над степью.
   
  Иногда что-то трясло меня, но я не обращал внимания.
   
  Когда я вернулся, то увидел спину жены.
   
  Потом она вернулась, но уже с врачами. Они стали брать
  меня за запястье и лезть пальцами в лицо.
   
  Потом они ушли. Жена тоже ушла. Все время было тихо.
   
  Потом пришли другие люди. Они переложили меня с дивана
  на носилки и отнесли в машину.
   
  В помещении, куда меня привезли, меня окатили водой из
  шланга, что-то начеркали на пятке химическим карандашом
  и положили на нары, рядом с другими людьми.
   
  Они лежали с закрытыми глазами, у некоторых на животах
  были свежие швы.
   
  Потом пришла жена и принесла мне другую одежду.
   
  Меня переодели и положили в гроб.
   
  Гроб поставили в машину и повезли.
   
  Потом его вытащили и поставили около ямы.
   
  Шел мокрый снег. Вокруг меня стояло несколько людей.
  Снег таял на их лицах.
   
  Тут я почувствовал некоторое беспокойство. Я понял, что
  меня сейчас закроют крышкой, и я больше ничего, кроме
  нее, не увижу. Я срочно принял меры и опять полетел над
  степью.
   
  В это время крышку закрыли, и гроб сильно ударился о
  дно ямы. Я отвлекся. Вернуться обратно мне мешал
  дробный перестук комков земли о крышку гроба.
   
  Наконец, земли стало больше, дробь затихла, и я
  пустился в полет.
   
  Часы тикнули - век закончился
   
  Часы тикнули - век закончился.
   
  Запрыгали веки - очнулось сердце
   
  и давай стучать по ребрам изнутри железной башкой с
  размаху
   
  так, что в голове гудит от этого хохота,
   
  глазки повернулись внутрь,
   
  щерились, щурились
   
  - а там ничего,
   
  темные, как улицы в стеклянном городе,
   
  от страха зрачки
   
  все уже и уже,
   
  как у кошки днем,
   
  кожа серая, серая,
   
  и каждый волосок стоит,
   
  высоко голову держит,
   
  ему видней, паскуде,
   
  со своего места
   
  как оно там, на земле.
   
  А рот все что-то жевал, жевал,
   
  не слова - пену белую пережевывал,
   
  никому теперь не объяснишь - - на *** ты тут родился.
   
  Положили люди добрые один башмак возле другого,
   
  а тетенька врач и говорит,
   
  да громко так, что небо пополам
   
  и вниз бесшумно,
   
  без солнца уже,
   
  нет его давно,
   
  к вечеру дело,
   
  который год.
   
  Говорят, перед смертью стоит, как у молодого.
   
  ****ЕЖЬ.
   
  А Жизнь отряхнула ладошки:
   
  - Пока.
   
  Тих, беспечален город Январь.
   
  Белая Дама:
   
  - Привет.
   
  Скончался человек
   
  Скончался человек. Огромный. И мяса теплого гора. А в
  ней нора. В норе мышь... Ну, как не стыдно! Скончался,
  а не спишь.
   
  Скрип превратился в хрип
   
  Скрип превратился в хрип, потом в шип, стон, умер.
   
  Перед глазами разматывалась трава.
   
  Всякая мелюзга становилась ближе с каждым днем. Она
  бросалась в глаза.
   
  Дни уже не цокали, но трещали.
   
  Боясь поверить или сморгнуть, мы неслись над землей.
   
  Нестройные мысли касались головы.
   
  Человек выковырнул очередную козявку, скатал шарик и
  торжественно его потерял.
   
  Ящик оплывал голубой ***ней.
   
  По стенке полз таракан. От глаза до глаза.
   
  Осколки последнего зеркала таяли на полу.
   
  Маленькое сердечко уверенно толкнулось в мягкую спинку
  кресла.
   
  Левый посмотрел на правый.
   
  Розовые червячки прижались друг к другу.
   
  Маленькое сердечко оттолкнулось от спинки и с разбегу
  ударило в грудь.
   
  В жирном лесу последняя блоха захлебнулась в первой
  капле пота.
   
  Кожаный мешочек смялся и посерел.
   
  Разнородные ручки терли друг друга.
   
  Креслице скрипело, ящик ****ел.
   
  Червячки выпустили зубки. Желтые зубки пахли и
  щерились.
   
  Они стучали, скрипели и щерились.
   
  Они трещали, чернели и щерились.
   
  Они кричали и щерились.
   
  Они открылись.
   
  Кожаный мешочек обмяк и еще больше сморщился.
   
  Из дырочки вышел воздух и запах.
   
  И ВСЕ!
   
  Вот так не бросают поста.
   
  Вот так сбегают с моста.
   
  Как жопа теряет глиста?
   
  Капуста по грядке катилась.
   
  Все.
   
  Прекратилось.
   
  Упавшая, было, звезда
   
  вернулась,
   
  перекрестилась,
   
  ладони прижались к ладоням.
   
  Циферблат скрыла вода
   
  Циферблат скрыла вода. Стрелки и цифры задрожали и
  исчезли.
   
  Подняв к небу средний палец, рука уходила в глубину.
   
  Волосы еще серебрились. Из накрашенного рта вылетали
  слова. Дрожащие кусочки студня торопились на воздух.
   
  Водяная пленка рвалась, и великолепная корона окружала
  место рождения.
   
  Чего?
   
  Ветер сдувал все к берегу.
   
  Вода и песок морщились.
   
  Ветер несся над ними брезгливо, молча.
   
  Он собирал цветы и бросал их на землю. Он сталкивал
  облака и смеялся над ними. Он видел скрученное железо и
  источенный камень.
   
  Все тянулось вслед за ним. Ничто не успевало за ним.
   
  Последний лист шагнул навстречу солнцу. Солнце плюнуло
  на него и ушло за горизонт.
   
  Ветер утер листу лицо. Он объяснил, что солнце не так
  уж и важно.
   
  Железный лист в истерике бился о стену. Он не хотел
  умирать молча. Он не хотел оставаться здесь.
   
  Ветер научил его петь. Он многое умел.
   
  Человек закончил лик Сатаны. Человек украсил его
  венцом. Человек дал ему Истину. Он написал имя Бога на
  стене. Он разбил его ради себя.
   
  Человек решил, что он философ. Человек перестал бояться
  смерти.
   
  Он отрезал веревку. Он нашел камень. Он пришел к воде.
   
  Он долго пил воду, стоя на коленях.
   
  Он долго плакал, глядя на небо.
   
  Он долго кричал, плюя на землю.
   
  Человек улыбнулся и утонул. Утомленные звезды разошлись
  под утро.
   
  Пошел на ***!
   
  - Пошел на ***! - перемахнул перила и вниз башкой.
   
  Засвистели, защелкали
  окошки-погремушки-фонарики-звездочки.
   
  Баба голая мелькнула - испугалась занавеской.
   
  Вот как круто подыхать.
   
  Осенью природа засыпает. Желтые... и красные листья,
  перезревшие плоды и дохлые мухи кормят земляную
  матушку.
   
  Полная, но злая дочурка открывает клинику неврозов.
   
  Очень хочется спать, а утром плакать. Все такие
  маленькие и слабые.
   
  Осточертевшие скоты бесятся в стойлах. Кошки прячутся
  под кровать.
   
  Вот она - большая жидкая подлость:
   
  ТВОЙ САМЫЙ ОТЧАЯННЫЙ ШАГ;
   
  ТВОЙ САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ;
   
  ДОСТОИНСТВО, ДРУЖБА;
   
  ДА ЛАДНО;
   
  ОПА, ОПА, ОППА - ПА.
   
  Большие мысли разрушают нервы. Прекрасные
  бронзовые лица.
   
  Наша жизнь. Свет
  подзаборных фонарей двигает
   
  Мы один раз живем. по асфальту
  тополиную сетку
   
  Эх, жизнь. Наша жизнь. Надежно быть
  бронзовым
   
  Вот оно как. Пустую улицу
  подметает ветер.
   
  А балкон все дальше. Слепые
  звезды таращатся с неба.
   
  А земля все ближе... В урне
  только что догорел окурок
   
  Вот уже и не хочется. Только что.
   
  Вот уже и МАМА!!!
   
  Хрустнули сухие стебельки. Надломились. Посыпалась
  полынная крошка.
   
  Еще раз.
   
  Цветочки, лютики, фантики сжимаются, гнутся, ломаются,
  мнутся, давятся...
   
  Хлоп, хлюп, бульк.
   
  Мужчины спали с женщинами
   
  Мужчины спали с женщинами. Женщины рожали детей
  случайно.
   
  Дети чувствовали себя неудобно и громко плакали. Они не
  хотели показывать своего смущения.
   
  Дождь шел давно, в песочнице стояла вода.
   
  Котенок сидел возле самой стенки, на куче серого песка.
  Он был почти не заметен на фоне осени.
   
  Незнакомые люди, приходя в гости, не любят друг друга.
  Худших не замечают, похожих и лучших ненавидят.
   
  Случайные дети всегда одинаковы.
   
  Розовую пасть могли заметить, но молчать было хуже.
  Если бы знать, когда кончится, то можно было бы и
  потерпеть.
   
  Почему я родился живым.
   
  Когда люди боялись кошек, они не знали, что кошки умеют
  падать. Будь проклят тот, кто узнал это первым!
   
  Лететь было интересно.
   
  Земля долго вращалась внизу, и вдруг больно ударила по
  ногам. Потом она отскочила и ударила еще раз по спине.
   
  Хотелось бежать, но тело заполонило страшное
  предчувствие.
   
  Торопливо шаркая шлепанцами, из комнаты в комнату,
  жизнь покидала тело.
   
  Открывая ногой двери, волоча за руку смерть, боль
  вступала в свои права...
   
  Зачем я уполз с дороги. Когда не думаешь, всегда
  хочется жить.
   
  Хриплый стон мешал. Внутри ребенка уже была совесть,
  она хотела себя проявить.
   
  Ощущая себя, ребенок брезгливо гладил котенка.
   
  Это почувствовало, что места стало больше.
   
  Радужная труба, соединяющая ребенка с небом, стала уже.
  Это показалось, что когда-то оно знало об этом.
   
  Фон осени затопил последний островок.
   
  День кончился.
   
  Серьезная птица
   
  Серьезная птица важно расхаживала по обнаженной земле.
   
  В ее чреве молча умирали дети, никогда не видевшие
  солнца.
   
  Оглохшие и ослепшие черви метались в темных тоннелях,
  неукротимо осыпавшихся под литыми красными лапами.
   
  Их безучастные когти редко прокалывали, разваливали на
  части последние индивидуальные черты великой Родины.
   
  Огромное синее небо безнадежно опустило свой полный
  скорби взгляд в землю, и гордые, черные, красноклювые
  слезы заполнили мир.
   
  Сознание опустилось за горизонт и померкло.
   
  Небо неотвратимо умирало.
   
  Смертельный запах вожделения делал теплое дыхание
  ледяным.
   
  Иссохшая и пожелтевшая от старости подружка задумчиво
  входила в свои права последнего попутчика всех небес.
   
  О, странный сон разбудил ее
   
  О, странный сон разбудил ее.
   
  Прекрасные белые, алые, черные розы, грустные
  хризантемы, глупые гвоздики, все это вперемешку с
  какими-то неизвестными цветами засыпало ее лицо, грудь,
  руки, всю.
   
  Она лежала, не открывая глаз, все еще ощущая этот
  сильный, смешанный запах.
   
  Противоречивые желания, вызванные противоречивыми
  цветами, не позволяли ей даже пошевелиться.
   
  Всю жизнь она была одинока.
   
  Никто не знал, да никто и не хотел знать, гордость ли,
  отсутствие любви были причиной этого одиночества.
   
  Раз в несколько лет на ее окне расцветал кактус. До
  этого случая это были ее единственные цветы.
   
  Что же такого могло случиться в этой одинокой жизни?
   
  Кто осмелился разбить эту стеклянную с переплетами
  терпения нарядную витрину всеобщего страха перед
  концом?
   
  Кто, не побоявшись смерти, смог полюбить другого
  человека?
   
  Никто.
   
  Она сделала усилие воздеть руки.
   
  Холодные сосновые доски мягко, но решительно остановили
  их.
   
  - Небо для живых, моя маленькая.
   
  Самая добрая мачеха тихо покачивала деревянную
  колыбель.
   
  Самая медленная река бытия несла еще одну сироту туда,
  где не боятся любить.
   
  Белая Дама
   
  Косые взгляды
   
  Косые взгляды, чужие взгляды, злые косые, блестящие в
  свете луны, как серпы жриц-продавщиц.
   
  Никак не разрешиться от времени.
   
  Тяжко жить с набитым карманом. Того и гляди, пропадет в
  прореху пара лет.
   
  Завернуть в бумагу, за угол, потянуть за тонкое
  запястье ничего не ожидающей руки.
   
  Следом за испуганной рукой по предварительному сговору,
  по странной каменной тропинке, вдоль незнакомой стены,
  попадет она в рай.
   
  Шутка. Какой уж тут рай.
   
  Зябкие плечи, широко раскрытые глаза, острые ушки,
  плотно прижатые к голове.
   
  Восторжествует справедливость? В чью пользу закончится
  жизнь?
   
  В большой коммунальной квартире, в пыльной комнате, в
  кресле из желтой соломы сидит смерть и смотрит в окно.
   
  Комната угловая, окно на третьем этаже.
   
  Все понятно?
   
  Телефона нет. Это хорошо. Это плохо.
   
  Это... Палец задел за угол и обломился. Механические
  болваны - мертвое чудо природы.
   
  Ночью, пробираясь на цыпочках в туалет, смерть
  засовывает под двери соседей свои визитные карточки.
   
  Соседей нет. Там живут визитные карточки.
   
  Они звонят друг другу по выходным.
   
  Смерть думает, что соседи ее боятся.
   
  We live... - шелестят карточки.
   
  Я не люблю жить. Я не знаю, что это такое.
   
  Мне очень нравится жизнь. Кто бы знал, как хорошо тихим
  летним вечером присесть рядом с ней на лавочку, и,
  болтая босыми ногами, есть одну мороженку на двоих.
   
  Как убоги слова. Невозможно выразить...
   
  Невозможно.
   
  Ничего.
   
  Возле носа, за ухом, в карманах.
   
  Может, под скамейку упало?
   
  Мы одновременно упали на четвереньки и столкнулись
  головами.
   
  Какая разница, что там под скамейкой!
   
  Мы никогда ничего не скажем друг другу.
   
  Ее худые плечи светятся в темноте.
   
  Она скоро уйдет. Но она вернется.
   
  Может быть это...
   
  Крыса
   
  Трамвай не взял меня с собой
   
  Трамвай не взял меня с собой. И я пошел пешком.
   
  Была ночь, и я в ней жил.
   
  Все то, что днем спит, сейчас дышало рядом.
   
  Я не хотел на это смотреть, но ждал.
   
  Иногда я сжимал тело и улыбался в темноту. Это помогало
  забыть, но ненадолго.
   
  Трамвай перестал шуметь и испугался. В нем не было ни
  одного человека.
   
  Это окружало его.
   
  Он не тормозил на остановках. И боялся открыть дверь.
   
  Трамвай не хотел ехать дальше. Он потерял уверенность в
  движении.
   
  Я думал о трамвае, но не жалел.
   
  Мои ноги не имели тела, а глаза головы. Я хотел
  двигаться.
   
  Живые трамваю не попадались. Это пугало все больше.
   
  Он хотел человека, но ему было стыдно...
   
  Это согнуло улицу, и он встретил.
   
  Смущенный трамвай - это всегда смешно, и я улыбнулся.
   
  Мысль победила тело, и я вошел.
   
  Ехали быстро, и Это было нестрашным.
   
  Но луна кончилась.
   
  Свет отстал, и отсчет движения прекратился.
   
  Это начало быть даже внутри.
   
  Трамвай не имел души и не хотел умирать. Я молчал и
  думал о родах.
   
  Я бы мог проснуться, но я не спал.
   
  Поэтому я перестал.
   
  Крыса хотела узнать солнце
   
  Крыса хотела узнать солнце и поэтому осталась утром.
   
  Она стояла на асфальте и ждала небо.
   
  Она видела последнюю звезду, и ей было не жаль. Она
  хотела солнца.
   
  Солнце будило людей далеко. Люди ворчали и прятали
  чувства в кровать.
   
  Чувства пугало Это. Они умирали.
   
  Люди считали это обычным и уходили.
   
  Крыса знала много и видела Это. Но крыса ждала солнце.
   
  Она не думала про Это. Она думала о крысах.
   
  Она увидела небо.
   
  Солнце заметило крысу. Ему было хорошо. Когда тебя ждут
  - хорошо.
   
  Небо взяло солнце к себе. Крыса увидела солнце.
   
  У крысы было только солнце. Асфальт она оставила людям.
  Эта крыса была щедра.
   
  Люди боялись крыс. Люди считали, что Это - крысы. Одной
  крысы люди не боялись.
   
  У крысы не было души. Она умерла.
   
  Солнце ушло. Его никто не ждал, и оно не вернулось.
   
  Это никто больше не видел, и оно умерло.
   
  Людей не будило солнце и не пугало Это. Они стали
  низачем и ушли.
   
  Асфальт съела трава, а небо разрушило камни.
   
  Это осталось в мертвом трамвае.
   
  Это создало Я.
   
  Я написал это.
   
  За стенами маленького дома была ночь
   
  За стенами маленького дома была ночь.
   
  Дверь была забита, а окна покрыты пылью.
   
  Ночь не могла попасть в маленький дом и вздыхала
  снаружи.
   
  Это скрипело крыльцом и скучало.
   
  В доме не было ни подвала, ни чердака, и Это мерзло на
  улице.
   
  В маленьком доме были живые.
   
  Живых было трое.
   
  Один называл себя пауком. У него не было паутины и ему
  не верили.
   
  Второй был тараканом, но требовал, чтобы его называли
  Станиславом.
   
  Третий был крысой.
   
  Все молчали об усах Станислава. Таких не было ни у
  кого.
   
  Крыса считала его поэтом, а паук - бабником.
   
  Крыса была романтиком, ее бабушка видела солнце.
   
  Паук порвал свою паутину и поэтому не верил никому.
   
  Сам Станислав шевелил предметом молчания и придумывал
  себе отчество. Отца он не помнил, так как родился из
  яйца.
   
  Это перестало скрипеть крыльцом и вздохнуло. В трамвай
  идти не хотелось, а в маленький дом не пускали.
   
  Это было маленьким и нестрашным. Людей не было, а камни
  Это не боялись.
   
  - Солнце, - сказала крыса.
   
  Говорила она впервые, и все враз перестали молчать.
   
  Паук презрительно хмыкнул. Он давно умел говорить и
  хотел быть единственным.
   
  Станиславу слово понравилось, и он решился.
   
  - Солнцевич, Станислав Солнцевич, - отчетливо сказал
  он.
   
  Крыса не поняла и стала торопливо объяснять.
   
  - Бабушка видела солнце. Она умерла, бабушка. Оно тоже.
  Оно приходит утром. Оно в небе живет. Небо, оно... оно
  там... на верху...
   
  Крыса не знала, что такое небо и сконфужено замолчала.
   
  - Наверху?.. - с сомнением протянул паук, и все
  посмотрели на потолок маленького дома. На потолке был
  след от сапога и порванная паутина. Солнца там не было.
   
  Это перестало зевать и прислушалось. Внутри говорили
  слова! Уже давно никто не говорил слова! Это жадно
  припало к щели. Оно облепило маленький дом со всех
  сторон. Это страшно хотело быть внутри.
   
  - Небо, наверху, снаружи, там.
   
  Крыса волновалась и говорила сбивчиво.
   
  - Там! - она показала хвостом за дверь и осеклась.
   
  Стало тихо. Там никто не был, но все знали, что живым
  туда нельзя.
   
  Это была нервная дрожь. Оно научилось этому у людей.
  Внутри явственно говорились слова. Как Это хотело быть
  внутри!
   
  - А здесь небо бывает? - робко спросил Станислав. Ему
  очень хотелось увидеть солнце.
   
  - Не бывает - отрезал паук. Он прожил всю свою жизнь в
  маленьком доме и никогда не видел небо.
   
  - А, может, пойдем туда? - сказала крыса и испугалась.
  Там было страшно.
   
  - А что, пойдем - севшим голосом сказал Станислав и
  сделал шаг к двери. Он боялся, но отступать было некуда
  и стыдно. Он был гордым, Станислав Солнцевич...
   
  Это искало вход. Оно изо всех сил вспоминало, как люди
  попадали в маленький дом.
   
  Дверь! Они всегда прятались за дверь. Надо сильней
  нажать...
   
  Маленький дом не имел души и поэтому умер вместе с
  людьми. Он был больше людей, и поэтому тело его еще не
  исчезло. Оно сильно сгнило и только с виду казалось
  целым.
   
  Крыса и паук шли за тараканом. Они думали, что он
  знает, и поэтому не боялись. Станислав слышал сзади их
  шаги и тоже не боялся.
   
  Они шли недолго, дверь была недалеко. Она скрипела и
  выплевывала труху, как живая. Внезапно она затрещала и
  упала внутрь маленького дома.
   
  Стало тихо. Это медленно входило в маленький дом,
  предвещая страх. Внутри его никто не боялся, хотя на
  полу были живые.
   
  Паук и крыса молчали. В их молчании было пусто. Беда не
  дает мыслей.
   
  На полу среди щепок мертвой двери лежал мертвый
  таракан.
   
  Поэт и бабник, гордый Станислав Солнцевич, который так
  и не увидел солнца. Ему повезло только в одном. Он не
  успел узнать, что Солнца нет.
   
  Станислава Солнцевича похоронили. Это видело, как это
  делают люди.
   
  Прощались недолго. Это плавало вокруг и наполняло
  пространство тоской. Крыса смотрела вверх и ждала
  Солнца. Она была единственной крысой и имела на это
  право. Паук плакал.
   
  Около маленького дома лежит камень. На нем нет слов, но
  все живые и Это знают, что под ним лежит Станислав
  Солнцевич, последний таракан, гордый поэт и
  несостоявшийся бабник.
   
  Вечная ему память.
   
  На высоком холме стояла страшная женщина
   
  На высоком холме стояла страшная женщина.
   
  Она была настолько страшна, что не походила на женщину.
  Она не походила даже на человека. Поэтому она стояла на
  высоком холме одна.
   
  Вокруг лежали обломки людей.
   
  Они лежали здесь давно и были на себя не похожи.
  Гордость не блестела, любовь не светила, а ненависть
  потеряла свой красный цвет. Даже самолюбие было похоже
  на ржавый кусок.
   
  Это были последние осколки. Другие давно забрало Это.
   
  Страшная женщина видела обломки людей, но не понимала,
  зачем они.
   
  Она держала в руках свечу. Свеча была не отсюда и
  светила долго.
   
  Страшная женщина не знала для чего свеча, но держала ее
  крепко. Она смотрела и видела.
   
  У подножия холма лежал старый трамвай. Двери его были
  открыты, и он иногда скрипел. Дальше стоял маленький
  дом. У него совсем не было двери, и он тоже скрипел.
  Между ними лежал камень. Камень тускло светился, и это
  вызывало у страшной женщины смутные воспоминания.
  Воспоминания были смутные, и она не понимала.
   
  Это было в отчаянии. Когда людей не стало, Это начало
  подражать им во всем. Итак, Это было около камня и в
  Отчаянии.
   
  Камень светился. Такого раньше Это не видело. Камни,
  под которыми лежали люди, раньше не светились. Под этим
  камнем лежал Станислав Солнцевич.
   
  Спросить Это не могло. Крыса и паук ушли искать другой
  дом. Это осталось. Оно не хотело бросать трамвай.
  Иногда Это казалось, что он не умер.
   
  Страшная женщина не хотела наступать на обломки людей.
  Но камень внизу был похож на её свечу, и она хотела их
  соединить.
   
  Женщина осторожно ставила ступни между обломками людей.
  Она наступила на чью-то гордость и вскрикнула. Это был
  первый крик женщины за много лет.
   
  От этого крика трамвай закрыл двери, а маленький дом
  развалился. Свеча мигнула, Это взвилось вверх, а камень
  засветился ярче...
   
  Во второй раз Это била нервная дрожь. Это был голос
  живого. Это был голос человека!
   
  Вдали, за трамваем, вверху темноты двигался свет.
   
  Страшная женщина бежала, не оглядываясь. Она убегала от
  обломков людей и собственного голоса.
   
  Впереди показался старый трамвай. Страшная женщина не
  помнила, что это, и пробежала мимо.
   
  Вдруг она остановилась. Перед ней светился камень.
  Страшная женщина хрипло дышала. Она вспомнила.
   
  Это было страшно. Это был человек, и оно не знало что
  делать. За много времени оно все забыло. Это висело в
  воздухе, почти не отличаясь от ночи. Его почти не было.
   
  Страшная женщина встала на колени. Она долго стояла
  прямо, и поэтому это было легко и приятно.
   
  Она поставила свечу на землю и перевернула камень.
  Камень потух, а воздух вдруг застонал.
   
  Потом стало тихо. Страшная женщина терпеливо ждала...
   
  Страшная женщина не всегда была страшной. Ее похоронили
  красивой. Она не долго лежала в земле, но ее тело
  успело испортиться. Когда все люди умерли, ее душа не
  выдержала и вернулась обратно. Сперва женщине было
  страшно, потом больно.
   
  Свечу она взяла на высоком холме. Она не видела себя и
  поэтому молчала.
   
  Из места, где был камень, появился таракан. Он смотрел
  на свечу и светился. Станислав Солнцевич обрел душу.
   
  На земле стояли страшная женщина, таракан и свеча.
  Вокруг была темнота.
   
  Это не было. Чтобы вернуть душу, нужно отдать Это.
  Наверное, душа таракана стоит Это.
   
  По свече стекал воск. Женщина тоже плакала.
   
  Это было последним, и его было жаль.
   
  Старый трамвай смотрел в темноту запотевшим окном. Все
  считали его мертвым, но уходили последние живые.
   
  Два маленьких огонька медленно удалялись.
   
  Старый трамвай почти вздохнул.
   
  Может, он и не умер. Кто знает.
   
  Последние живые покинули подножие большого холма.
   
  Темнота бездушно развалилась на земле.
   
  Часы лежали на земле
   
  Часы лежали на земле. Из часов торчала часть дерева. На
  ней лежал череп. У него было нехорошее выражение лица и
  золотые зубы.
   
  У паука болел живот. Живот занимал большую часть тела,
  и боль была чувствительной. Он не жаловался, но было
  видно.
   
  Крыса старалась не смотреть на паука. Никто никогда не
  видел грустную крысу, и она не хотела быть первой. Она
  ерошила хвостом шестеренки часов и задумчиво сплевывала
  под ноги.
   
  Они молчали. Паук был старый и вспоминал свое прошлое.
  Давным-давно у него было восемь ног, а крест на спине
  светился веселым желтым светом. У него была своя
  паутина, и он бодро бегал по белому потолку...
   
  Паук бездумно глядел в глаза черепу. Людей он видел
  только сверху и не понимал, что у черепа нехорошее
  выражение лица.
   
  Когда умерла бабушка, крыса была маленькой. Она не
  помнила никого, кроме бабушки, и поэтому придумывала
  других крыс...
   
  Она видела большой дом. Внутри, по чистому полу, гуляли
  крысы. У крыс были голубые глаза и розовые хвосты. Они
  гуляли парами и чинно здоровались друг с другом при
  встрече.
   
  По стенам, от пола до потолка, висела целая паутина. На
  паутине сидели веселые пауки. Они чистили свои кресты и
  негромко разговаривали.
   
  На пороге большого дома сидели тараканы и называли друг
  друга по имени и отчеству. Иногда они выглядывали
  наружу и многозначительно шевелили усами.
   
  Снаружи было солнце...
   
  Солнце крыса представить не могла и поэтому очнулась.
   
  Паук понял, отчего у него болит живот. Внутри было
  что-то новое. Паук не понимал, что он делает, но знал,
  что так надо.
   
  Земля дрожала, она чувствовала, как ломается поток
  времени. На ней что-то творилось. За столько времени
  разрушения на Земле не появилось ничего нового. Акт
  творения был чудом, и Земля это чувствовала.
   
  Ночь сжимали конвульсии, тишина гибла.
   
  Тоненькая новорожденная паутина светила как солнце. По
  крайней мере, так считали все присутствующие.
   
  Паук устроил дом в черепе. Дому присвоили имя погибшего
  таракана.
   
  Крысе дом понравился, но она хотела не этого. Ей надо
  было уйти.
   
  Прощание было сухим настолько, насколько может быть
  сухим прощание между мечтателем и эгоистом.
   
  Паук что-то буркнул, ковыряя ногой в зубе. Крыса
  смотрела вперед и трясла шкурой.
   
  Друзья расстаются по-разному.
   
  Часы молчали. Они знали, что когда что-то создаешь, то,
  при этом, что-то разрушаешь.
   
  И, все-таки, было жаль.
   
  Развалины маленького дома шевелились
   
  Развалины маленького дома шевелились.
   
  След сапога оторвался от штукатурки и вывалился наружу.
  След сапога никогда не был живым и поэтому не мог
  умереть.
   
  Когда последние живые уходят, неживые остаются за них.
   
  Старый трамвай не был мертвым. Когда Это убило его, он
  занял очередь за красивой женщиной.
   
  Сначала за ним никого не было, а потом очередь стала
  расти. Люди и вещи суетились, пытаясь встать в конец,
  громко и нудно спорили. Никто не хотел встретиться с
  маятником.
   
  Маятнику было скучно. С момента своего появления
  очередь почти не изменилась. Раньше вещей было
  поменьше, но это дела не меняло.
   
  Когда-то маятник считал время. Время было разное, и
  было весело. Потом появились живые, и все изменилось.
  Они приделали к маятнику часы и заставили тикать. Он
  долго тикал с запада на восток.
   
  Однажды ему надоело, и он остался на востоке. Живые
  выбросили часы и убили маятник. С тех пор он был здесь.
   
  Он давно перестал думать и выбивал из очереди народ. На
  маятнике сидел наездник. Наездник должен был думать за
  него, но большей частью спал. Во сне он казался себе
  розовым поросенком, хотя на самом деле был серой
  трапецией с дугой вместо стороны.
   
  Хотя быть поросенком во сне лучше, чем трапецией наяву,
  наездник иногда просыпался. Когда-то давно наездник был
  человеком, и его прибили гвоздями к кресту.
   
  Наездник ненавидел людей. Когда он командовал
  маятником, на земле случались революции, войны и
  эпидемии.
   
  Маятник вышибал из очереди спереди и сзади. Трамвай был
  длинней, но на него не выпадало. Он терпеливо ждал, но
  вдруг увидел то, чего никогда не было.
   
  Красивая женщина сделала шаг в сторону. Ее лицо исказил
  страх и она исчезла. Трамвай не мог сделать шаг, он
  просто по инерции поехал вслед.
   
  Стало темно. Отчаянно ныла передняя дверь. Внутри
  перекатывалось Это. Если бы он мог, он бы сошел с ума.
  Он был на Земле.
   
  Конечно же, они встретились друг с другом. Ни с кем
  другим они встретиться не могли.
   
  След от сапога устроился на лобовом стекле, и они стали
  существовать.
   
  Трамвай скрипнул и задумался. Из них двоих он делал это
  лучше. Он думал о колесах. Ему казалось, они не всегда
  стояли. Он решил попробовать.
   
  Подножие большого холма было крутым, и ему сразу
  повезло. Медленно набирая ход, трамвай двинулся от
  вершины...
   
  Радость движения скоро прошла, и трамваю захотелось
  цели. Цель была. Трамвай и след тронулись вслед ушедшим
  живым.
   
  Большой холм осиротел. Живые и неживые покинули его.
  Сам холм был всегда мертв.
   
  Темнота посеребрила его вершину. Он склонился над
  развалинами маленького дома.
   
  Было тихо...
   
  Город кончился
   
  Город кончился. Последний фонарь закрыл глаза. Только
  две полоски ржавой трухи уходили к горизонту.
   
  Я опоздал. Никто больше не поедет по этим рельсам.
  Прийдется идти пешком.
   
  Крыса меньше человека. Но здесь это не важно. Время не
  измеряется шагами.
   
  Когда я последний раз обернулся, то города не увидел.
  Сзади было то же, что и впереди.
   
  Стало еще темнее. Ржавые полосы превратились в две
  колеи, когда я увидел дом. Его труп лежал у подножия
  Большого Холма. Камень был на месте, вокруг было тихо.
   
  На вершине Большого Холма что-то двигалось. Обломки
  людей собирались вместе. Посыпая тленом землю, они
  медленно ползли к одной точке.
   
  Там лежала любовь. Вернее, то что от нее осталось.
  Обломок грязно-оранжегого цвета судорожно дергался и
  выплевывал звуки.
   
  Крысам понятен язык души. Я знал эти слова. Я слышал их
  на выставке длинных волос. Обломки людей еще не
  соединились, но издалека уже были похожи на мерзкую
  человекоподобную тварь. Дерьмо.
   
  Я двинулся дальше. То, что долго в первый раз, всегда
  короче во второй. Хотя здесь нет времени.
   
  Впереди появился череп. Он был раздавлен. Среди
  костяной крошки, задрав в последнем проклятье все семь
  ног, лежал паук. Он смотрел в небо.
   
  Я сел на землю. Закурил. Мы с пауком долго смотрели в
  небо. Ты был прав, приятель. Солнца не бывает. Я не
  стану закрывать тебе глаза, я не боюсь неживых. Пока.
   
  Теперь я шел быстрее. Мне казалось, что я стал больше.
  Сине-зеленая пыль поднималась с обломков всего и
  садилась на мою шкуру. Вскоре я был покрыт страхом с
  носа до хвоста.
   
  Я пересек русло высохшей реки. Над ней я встретил
  мертвый маятник. На нем корчился бессмертный наездник.
  Его, как всегда, прибили гвоздями. Но теперь снимать
  его было некому. Я не любил людей, но наездника я не
  любил еще больше.
   
  На другом берегу реки я встретил того, по чьим следам я
  шел. Трамвай сильно испортился. У него не было ни
  одного стекла, кожа на сиденьях полопалась, а главное -
  у него не было колес. Он уныло скрипел дверью.
  По-моему, он сошел с ума. Невиданная роскошь для
  трамвая.
   
  Я подошел поближе, чтобы поговорить. Под лапами
  захрустело стекло. Я понял. Прости. Когда теряешь
  последнего друга, сойти с ума благороднее, чем умереть.
  Хотя и не легче. Сходить то некуда.
   
  Я осторожно сошел с остатков следа от сапога.
  Проклятье. Где мне найти виноватого? Простившись с
  трамваем, я двинулся дальше.
   
  Теперь я почти бежал. Сколько раз мне приходилось
  бегать в этой жизни. Но теперь все по-другому. Когда
  крыса хочет убить, она убивает.
   
  Город начался сразу. Первое, что я увидел, был
  памятник. Каменная девушка, благостно улыбаясь, осеняла
  окрест электрической лампочкой. Но мне уже было на все
  наплевать. От этого бильярда нельзя было ожидать ничего
  лучшего. Ну что ж, я - Крыса. Посмотрим, что у вас
  внутри, шарики.
   
  Шарики не заставили себя ждать. Собравшись вокруг меня
  большой толпой, оболочки возбужденно лопотали. "Как! В
  городе Любви - сумасшедший? Не может быть! В нашем
  городе не может быть сумасшедших. Для этого просто нет
  оснований. Ведь мы же любим друг друга. Как Кришна, как
  Христос, как учила нас наша Весна!"
   
  Ваша Весна. Что вы можете знать о ней, сволочи. Крыса
  никогда не будет учить безмозглых.
   
  Я схватил зубами ближайший шарик. Оболочка с треском
  лопнула, по земле пополз серо-желтый дымок. Шарики
  замолчали и стали надвигаться.
   
  Ну что ж, в этом городе всегда много работы.
   
  Я встряхнул шкурой. Сине-зеленая пыль взлетела и стала
  оседать на толпу. Страху Я не помеха. Эти люди умели
  бояться. Они испугались.
   
  Тут появились мои друзья. Такое у них свойство - жить
  там, где боятся. Черный Человек и парочка меловых
  уродцев - этого вполне достаточно, чтобы сломать город,
  наполненный желтым дымом.
   
  Джимми, Дженис и Оззи работали, не покладая рук.
  Меловые человечки разваливали серые коробки. Я сгонял в
  кучи затравленные шары.
   
  Наконец-то, обезумев от страха, они разорвали свои
  оболочки, но под ними был все тот же дым. Многие из них
  вопили о жалости и любви. Что они могли знать о том,
  чего не знает крыса.
   
  Вскоре все было кончено. Последние клочья желтого дыма
  исчезали в канализационных люках. Городской купол
  почувствовал внутри себя пустоту и рухнул вниз. Нас он
  не задел. Мы были не отсюда.
   
  Стало темно. Сели. Долго курили и молчали. Я устал,
  Черный Человек из вежливости, а меловые люди потому,
  что не умели.
   
  Потом я встал. Черный Человек тоже поднялся.
   
  - Пойдешь?
   
  - Пойду.
   
  - А, может, вернешься? Сколько всего еще.
   
  - Нет, достаточно для одной Крысы. Прощайте.
   
  -Пока, - Черный Человек опустил лицо.
   
  Меловые люди вытирали меловые слезы. Они еще маленькие.
   
  Крыса шла
   
  Крыса шла. Она видела недалеко, поэтому считала, что
  идет быстро.
   
  Когда крыса была маленькой, она тоже ходила в темноте.
  Тогда она не видела всего, и ей было страшно. Это в
  темных кустах, вампиры-кошки, убийцы машины с горящими
  глазами - все подстерегало в темноте.
   
  Сейчас крыса не видела ничего и поэтому не боялась.
   
  Больше бояться было некому, и поэтому страх спал. Его
  сине-зеленая пыль лежала на всем, кроме земли.
   
  Земля была здесь дольше всех, и поэтому не замечала
  никого. Она думала.
   
  Крыса шла в темноте и не видела ничего.
   
  Все было покрыто страхом и стыло в немом ожидании
  смерти. Смерти не было, и ожидание казалось
  бесконечным.
   
  Развалины домов. Разбитые птицы, обломки людей были
  лишены почти всех чувств. Они могли чувствовать только
  страх.
   
  Страх не интересовало все. Он ждал живых. Он ждал тех,
  которые боятся.
   
  Крыса была спокойна, она умела не бояться того, чего
  нет, а все она не видела. Крыса думала о большом доме,
  о Станиславе Солнцевиче, о пауке. Еще она думала о
  Земле.
   
  Крыса считала, что когда все исчезнет совсем, у нее
  останется только земля.
   
  Часы убили люди, и умереть от старости крыса не могла.
   
  Все было мертвым и не могло убить крысу.
   
  Все уходило в Землю, а Земля была вечной.
   
  Часы не умерли. Они не шли. Часы не могли идти, и
  поэтому они думали. Они были единственными живыми,
  которые могли мерять время и обозначать смерть. Часть
  дерева внутри них совсем сгнила, но часы не торопились
  двигаться.
   
  Они думали о пауке и о крысе. С тех пор, как часы
  начали думать, других живых здесь не было. Часы не
  хотели мерить время для них.
   
  Когда ничего не делаешь, тоже можно спасти жизнь.
   
  У черепа с нехорошим выражением лица болели золотые
  зубы. Паук постоянно чистил их, и они шатались.
  Выражение лица у черепа появилось по другому поводу, но
  сейчас оно было к месту.
   
  В глазах у черепа была паутина, и они светились. Вокруг
  него уже были видны некоторые камни. Паук как мог,
  боролся с темнотой.
   
  Крыса понемногу уставала. Хвост волочился по земле и
  болел. Глаза плюнули на ночь и закрылись. Крыса
  подумала, что становится похожей на каплю. Двигаясь
  вперед, она отдавала часть себя.
   
  Крысе было все равно, куда двигаться, но кто-то мешал
  ей сменить направление. И вообще, кто-то последнее
  время думал за нее. Крысе казалось, что все, таракан,
  паук, это, сама она нарисованы на сером листе бумаги.
   
  Крысе не нравилось быть бумажной, и она решилась. Она
  попробовала шаг влево - не получилось, шаг вправо - не
  получилось, прыжок вверх - она исчезла.
   
  В темноте зияла белая дыра.
   
  В моем маленьком доме живет странная крыса. По ночам
  она заходит в пустые трамваи и пытается заговорить с
  тараканами.
   
  Однажды она сказала мне, что любое тело может
  испортиться, и что это совсем не важно.
   
  Эта крыса не ложится утром спать.
   
  Она хочет увидеть солнце.
   
  Мне жаль эту старую слепую крысу.
   
  Дрова кончились
   
  Дрова кончились. Тряпки не спасали, спать было все
  холодней.
   
  Тепло было только в плече - там, куда сосед ударил
  палкой.
   
  Палка лежала на его половине двора, и мне нельзя было
  ее брать.
   
  Палка не попала в печь и поэтому грела только плечо.
   
  Скорей бы лето. Летом можно спать на солнышке, а ночью
  разглядывать в темноте то, что когда-то придумал.
   
  Можно набить карман окурками и найти коробку спичек.
  Можно наблюдать за воробьями и рассматривать
  влюбленных.
   
  Нет, к черту влюбленных!
   
  Наверное, уже утро. Интересно, сколько сейчас времени.
   
  Вот бы уже восемь. Можно будет пойти к магазину и
  заняться делом.
   
  Ладно, хватит лежать. Пора.
   
  Почему капля никогда не стекает по прямой? Наверное,
  поверхность стекла локально гидрофобная.
   
  Смотри-ка ты, что я знаю.
   
  Зачем они так дверьми хлопают. Это же хлеб, а не водка.
   
  Какие дураки, сами себя. Душу то потеряешь - не
  заметишь.
   
  Да, а я вот протез. Совести.
   
  Ладно, еще некоторые глаза прячут, когда подают.
  Понимают, что суррогат.
   
  А ведь есть которые от сердца. Как цветы пластмассовые
  на свадьбе.
   
  Рубля три будет. Сначала жрать. Когда наешься, всегда
  тепло и веселее. Супу взять, хлеба шесть кусков, чаю
  три стакана. Последний кусок со вторым стаканом съесть.
  Потом отвалиться, третий попивать.
   
  Вокруг пацаны, девчонки молодые ходят. Моя то старше. У
  самой уж, наверное, дети. Сам заслужил, старый хрен,
  заранее ведь знал. Дал жизнь другим, ничего не взяв
  взамен.
   
  Тепло здесь, только шумно, а так бы еще посидел. Но
  раскумариваться нельзя - на улице холодно покажется.
   
  Интересно, как воробьям не холодно. Сидишь, воротник
  поднял, под пальто дышишь - а им хоть бы хны.
   
  Пальто еще перед свадьбой купили. С каракулевым
  воротником было. От каракуля одни воспоминания
  остались. Но спать под ним хорошо - длинное.
   
  Черт, как сегодня спать то? Хоть скамейки ломай.
   
  Все памятники нужны чтобы на фотку поглядеть. А если
  без фотки, то и ставить нечего. А тут...
   
  Пойти, что ли, еще постоять?..
   
  А, ну их, в задницу. Раз не стали с Серегой Богами,
  нефиг и по мелочам суетиться. Пусть сами свою совесть
  проявляют, где хотят.
   
  Надо хлеба взять - крыса, поди, тоже жрать хочет.
   
  Сопру два полена. Нет, три. Может, не заметит.
   
  А заметит, так хрен с ним. Бандит, падла ржавая, всю
  поленницу бы ему в жопу забил.
   
  Совсем старая крыса стала. Не разговаривает.
   
  Ей хуже, даже на огонь смотреть не может. А у меня до
  сих пор иногда получается. Смотришь долго на огонь, и
  кажется, что все правильно.
   
  Ииээхх! Как бы сдохнуть то, а?!
   
  Ну ладно, как там? Душа покидает тело через рот. Потом
  летит в трубе. А в конце - хлоп! - и там.
   
  Попробуем переместить душу в рот. Надо глаза закрыть.
  Интересно, когда я последний раз чистил зубы. Не рот, а
  помойка. Ну ладно, где тут труба? И рра-аз! Так... А
  где же труба?
   
  Вот печка, вот крыса, вот я. Ишь, пасть разинул.
  Постойте! Если вот я, то я - кто?! Что со мной? Что
  это? Это...
   
  Это - я.
   
   А К Т
   
  освидетельствования трупа
   
  гр. Никифорова В.М.
   
  Пол: мужской.
   
  Возраст: 93 лет.
   
  Причина смерти: естественная.
   
  Состояние трупа на момент обнаружения: видимых
  повреждений нет, лежит на полу, асфиксии, посинения
  слизистых рта и ногтевого ложа нет. Зрачки расширены.
   
  Старый судмедэксперт привычным движением приподнял веко
  и в ужасе отдернул руку.
   
  В глазах мертвеца не было ни боли, ни предсмертной
  тоски, ни страха. Там вообще ничего не было.
   
  Эта оболочка была пуста.
   
  Ночь кончилась. Ветер весело гнал по асфальту пробитые
  абонементы.
   
  Он перепрыгнул через старую крысу и скрылся за углом.
   
  Крыса была счастлива. Она часто моргала и топорщила
  усы.
   
  Крыса прозрела. Она ждала восхода.
   
  Веселая повозка резала асфальт четырьмя колесами
   
  Веселая повозка резала асфальт четырьмя колесами.
   
  Сталь впивалась в серую плоть, из деревянных щелей
  сыпалась труха, из ступиц тек сок.
   
  Сердце лежало на камне, и каждый удар отзывался болью.
   
  Непонятная мысль мешала наблюдать надвигающееся чудо.
   
  Солнца не было, асфальт жег холодом снизу.
   
  Между тем, дыхание участилось, лапы напряглись, хвостик
  стучал по земле.
   
  Серый зверек боялся того, к чему готовился.
   
  Я не выдержал и побежал прочь.
   
  Когти заскребли по асфальту, ручка покатилась по столу,
  кольцо зазвенело по полу.
   
  Заливка, отсыпка, канава, трава.
   
  Где же вы, синие ромашки.
   
  Знакомый дым.
   
  Кленовый пень, желтые обломки и кровавый пластмассовый
  день.
   
  Складки земли
   
  Складки земли.
   
  О, эти серые складки с жирным налетом городов.
   
  Словно плесень, тоска, занесенная песком времени,
  прорастает сквозь пальцы вечера, прикрывшего руками
  лицо солнца.
   
  Закат и надежда. Страшная причина и следствие жизни
  застилают красным светом глаза людей, живущих в жирных
  складках земли.
   
  За спинами красноглазых людей призывно чавкают домашние
  ракушки. В них нет ничего необходимого, но все
  привычно.
   
  Привычки, которые определяют, считаются вредными.
   
  Все остальное называется домашним хозяйством.
   
  Они ворвались в город на серых приземистых скакунах.
  Старший из них подал знак очистить улицы от дряни. И
  началось.
   
  Лариса Черникова была разрублена коротким резким ударом
  хвоста от шеи до мини-юбки. Это произошло настолько
  быстро, что она не заметила и успела допеть до конца
  куплет.
   
  После чего она упала на асфальт, развалившись на две
  половинки. Внутри нее оказался дешевый китайский плеер
  и полтора килограмма опилок.
   
  Одно из правил поведения в ночном городе - не стой на
  пути у серых крыс.
   
  Начнем с начала
   
  Начнем с начала.
   
  Возьмем радио и сделаем его громче.
   
  Злые красные угольки вместо глаз гармонично добавляют
  наше.
   
  Никогда все наше не было так близко. И не будет.
   
  На краю этого обрыва обыденных ощущений и привычных
  представлений клоунов реальности иногда хочется убить
  окружающий мир.
   
  Завтра будет. Я вам обещаю.
   
  Быстрая серая тень пробежала по моим глазам. Источник
  опасности давно выработал свой ресурс и не создавал
  необходимого напряжения.
   
  Небо было безоблачным, солнце красным, трава зеленой.
  Жизнь казалась.
   
  Я сплюнул через левое плечо.
   
  Действительно. Я был достаточно мертвым для того, чтобы
  не видеть галлюцинаций. Реальность небытия была
  надежным оплотом моего мироздания.
   
  Какая чушь. Быстрая серая тень пробежала по моим глазам
  еще раз. Махнула хвостиком и остановилась неподалеку.
  Разумеется от моих глаз, т.е. на груди.
   
  Я сфокусировал близорукие зрачки.
   
  Крыса!!!
   
  За три восклицательных знака мы успели переместиться в
  противоположные углы комнаты и вытаращить друг на друга
  глаза.
   
  Предполагаемый сюжет не удавался.
   
  Некоторое время, мы тупо пялились на картинку,
  изображающую человека и крысу, напряженно застывших в
  противоположных углах комнаты, пыхтели, чесали за
  ушами, ковыряли в носуэто я, но так ничего и не придумали.
   
  - По-моему, ***ня какая-то, - Крыса была первая.
   
  - Жалко, начало-то хорошее, - в жадности я себе никогда
  не отказывал.
   
  - А конец, как всегда, говно! - сказала Крыса и
  выключила магнитофон.
   
  - Давай еще раз послушаем, может, придет что-нибудь в
  голову,
   
  - В голову ничего, кроме кирпича не приходит, дорогой
  мой человек.
   
  Чушь какая-то: тень серая, они испугались, а это все
  оказывается, они же придумали и рисуют,
   
  - А мы записываем, - написал я, поставил многоточие и
  поднял глаза. Никакой крысы не было.
   
  Глаза мои долго валялись на грязном полу, и теперь
  слезились. Дополнительные слова и придаточные
  предложения першили в горле. Под ногтями засыхала
  земля. Надо ее полить.
   
  Я отложил бумагу, но тут пошел дождь. Быстрые молодые
  капли защелкали мне по носу.
   
  "Вовремя," - подумал я.
   
  Чернила размокли и потекли обратно в океан.
   
  О нем я вам ничего не скажу.
   
  Кроме кровельного железа. На крыше нет ничего.
   
  Под стулом нет ничего. За пазухой. И за душой.
   
  Если и дальше сидеть и слушать это радио.
   
  Когда он слепил из целого куска глины человека
   
  . Когда он слепил из целого куска глины человека.
   
  Когда серое, бездушное вещество воцарилось в его
  голове.
   
  Когда каменные уши стали, превратились в дома.
   
  Моя дорогая, горячо любимая жизнь нахмурилась и
  перестала со мной говорить.
   
  Языком конкретных символов мокрое мое лицо облизывает
  жадный ветер, пронзительно синей свободы, которая из
  тех, что падают в солнечный день и поднимаются вверх в
  лунный, самый продолжительный из всех дождей.
   
  После которого спасутся только старые морские крысы
  всех эскадренных мироносцев.
   
  Далеких и непонятых сегодняшнему океану.
   
  Человеческой любви, этой глиняной слякоти, всегда
  нуждающейся.
   
  В жадности пожирающей бессмертные души.
   
  А я шепчу своей любимой бессмысленные слова-
   
  - Как просто расстаться навсегда.
   
  Слышишь за левым плечом эхо:
   
  -Да.
   
  Молчит, не дышит.
   
  В затылок бессмысленный взгляд вдруг опустевших домов,
   
  незаметно,
   
  на мокрой скамейке копятся слезы и
   
  Серая, мыльная,
   
   пошлая,
   
   пришлая тень мироздания
   
   застила
  крылами глаза.
   
  И кажется все.
   
  Всем ****ец навсегда.
   
  Как красиво!
   
  Однако ж пора.
   
  Из шкуры сырость долой.
   
  И домой.
   
  Слишком скучно.
   
  Вот уже 18 часов 6 минут
   
  Вот уже 18 часов 6 минут я слежу за секундной стрелкой
  индикатора времени.
   
  Розово-голубой весенний вечер не торопясь, течет вместе
  с прохожими во вчера.
   
  Легко и свежо пьется сегодня ненависть ко всему
  прогрессивному человечеству. Жопой чувствую - что-то
  будет.
   
  И верно.
   
  Повис в воздухе сорвавшийся с потолка клоп. Людишки
  уличные, смерды, холопы теории вероятности, застыли,
  замерли, влезли с ногами в орнамент объективной
  реальности.
   
  Наконец-то прекратила корчить рожи кошке мышка-норушка.
   
  Вот такой заебись выполз из розетки и, не найдя
  подходящего проводника, выпустил электроны прямо в
  воздух.
   
  В комнате стало невыносимо душно.
   
  Последняя шутка из времени: дело одной минуты открыть
  форточку и съебаться.
   
  Как приятно лететь над застывшими улицами уже чужого
  города.
   
  Из кустов на обочине старинного, былинного, железного
  пути клубами вырывался бестолковый разговор:
   
  - Жизнеописание любого отдельного человека имеет смысла
  не больше, чем биография мушки-дрозофилы. Уникальность
  каждого момента жизни заключается в маленькие
  стеклянные бутылочки, расставляемые по полочкам
  социального шкапа.
   
  - Но позвольте, это же ****ец! Кстати, позвольте
  прикурить. Я никогда не думал...
   
  - В том-то и дело, дорогой друг! Попытка не думать
  автоматически заваливает вашу бутылочку в отделение для
  обуви. То есть, вас обувают на каждом шагу. Например,
  где вы видели настоящую любовь человека к человеку...
  или человека человеком... или может человек человеку...
  ****ь! Я запутался.
   
  - Вот я и говорю, это же ****ец!..
   
  Клубы становились все гуще и темнее.
   
  Смотреть, не постигая, было невыносимо, и я полез в
  кусты.
   
  В кустах вели беседу кот и веревка.
   
  Более радикальная во взглядах веревка, размахивая тремя
  разлохмаченными концами, обрушивала с ветки вниз на
  кота горы философской ерунды. Кот лежал на земле,
  раскинув лапы, и лениво щурил на солнце пустые
  глазницы.
   
  Предзакатное солнце, отбивая всякое желание
  разговаривать, хорошо прогревало гнилую шкуру.
  Философия была до ****ы. На основе этого корня он и
  строил свои ответы.
   
  Мое появление вызвало некоторое замешательство. Веревка
  перестала пускать по ветру (отсутствующему) свои концы
  и замолчала, а кот пошевелил ребрами и что-то
  пробормотал о грызунах.
   
  На грызунов я не ответил, зато предложил всем по
  сигарете. Общее действо настроило всех на мирный лад,
  вследствие чего веревка предложила спеть Песню
  общипаной вороны.
   
  Поскольку оригинальный текст вряд ли будет доступен
  читателям, я привожу здесь свой вольный перевод:
   
  "Вспоминая то время, когда я с гордостью думал о том,
  что заключается в горбу, растущем между лопаток, я
  каждый раз пытаюсь выжать слезы.
   
  Напрасно.
   
  Мои сухие глаза безразлично огибают мир с внутренней
  стороны.
   
  Простирая свои крылья над землей обетованной, над
  мусорной кучей бытия, каждый раз удивляюсь
  бесполезности времени.
   
  Сколько махровых полотенец высохло на веревках, тех,
  что обвили после шеи членов их семей.
   
  Сколько семечек сожрал ненасытный аппендицит
  человечества.
   
  Гвоздей и досок создано без счета.
   
  Все напрасно.
   
  Большому сердцу неймется стучать в такт уму, допреж
  понимавшему толк в дыхании, а ныне в море мысли
  изощряющемуся.
   
  Вот к чему пытался я завести разговор с одним
  человеком.
   
  Много лет наблюдал он трупы и умирающих, постигая
  основы мясного естества. Тайны кладбищенских шепотков,
  песни ночных катаверных, полные тексты новорожденных и
  предсмертных криков, азбуку трупных пятен, пластику
  эпилептических припадков, даже символы финальных корчей
  совокупляющихся тел расшифровал он.
   
  Все знания свои он занес в свитки. Свитки прочел. И
  понял, что по-прежнему боится умирать.
   
  И когда он отрекся от всего, что в жизни приобрел.
  Когда заперся в каменном ящике, снабженном окном. Когда
  глаза его слились с точкой, которую он наблюдал.
   
  Я тронул его за плечо и спросил, хочет ли он после
  этого жить, так или иначе.
   
  Этот человек ответил мне, что:
   
  - Это должно быть ветер.
   
  Так не нашел я сущего на земле."
   
  ПятиминутноеПравда, глупо?! молчание было посвящено истокам
  потребности выёбываться.
   
  После чего мои новые знакомые продолжили прерванную
  моим появлением беседу:
   
  - Вот именно! К чему скрывать потребность биологических
  тел совокупляться с материалом окружения. Даже свойство
  логического построения речи есть следствие отражения
  объективного псевдопорядка мира. В связи с этим спешу
  представить вам одну страшно смешную штуку...
   
  - Кажется, я достаточно запутал нить.
   
  - Вы ее совершенно порвали. Незатейливость Вам к лицу.
   
  Все дружно рассмеялись шутке.
   
  Я решил, что пора вступить в разговор:
   
  - Извините, как вы относитесь вон к тем птицам?
   
  - Если хоть одна из них полетит на восток, я их прощу.
   
  - А мне плевать.
   
  - Вам всегда плевать.
   
  - А почему бы и нет. Вы читали последнюю историю г.
  Саврасова с эпиграфом? Я вам расскажу.
   
  Вот эпиграф:
   
  "Мы любим небеса весны,
   
  Как женщину, которую теряем.
   
  Мы любим смерть, когда мы умираем.
   
  И любим жизнь, за то, что смертны мы.
   
  А вот и текст:
   
  Серьезная птица важно расхаживала по обнаженной земле.
   
  В ее чреве молча умирали дети, никогда не видевшие
  солнца.
   
  Оглохшие и ослепшие черви метались в темных тоннелях,
  неукротимо осыпавшихся под литыми красными лапами.
   
  Их безучастные когти разваливали на части последние
  индивидуальные черты великой Родины.
   
  Огромное синее небо безнадежно опустило свой, полный
  скорби, взгляд в землю.
   
  Гордые, черные, красноклювые слезы заполнили мир.
   
  Сознание опустилось за горизонт и померкло.
   
  Смертельный запах вожделения сделал теплое дыхание
  ледяным.
   
  Иссохшая и пожелтевшая от старости подружка задумчиво
  входила в свои права последнего попутчика всех небес."
   
  - Это все?
   
  - Да.
   
  Это действительно все, что можно написать о птицах.
   
  - Действительно, остается только плевать.
   
  Сверху, кирпичом на голову, упала пауза.
   
  Полная грустная луна улыбалась
   
  . Полная грустная луна улыбалась. Тревожные ночные
  облака неслись. Одинокое сухое дерево качалось. На его
  стволе было выцарапано "Schopengauer?" Неотъемлемая
  ворона необходимо хохотала, рассматривая это слово со
  своей колокольни.
   
  По щербатой кладке струился плющ. Между плитами
  ящерицы, мыши, лунные тени, жизнь. Колокол едва ворочал
  отяжелевшим языком. Обрывок веревки бесстрашно дрожал с
  высоты. Под ним в каменном коробе гулко прятались
  древние сырость и страх.
   
  Люди клубились у свечей, печей и костров из дров.
  Непонятно хотели призывно бояться. Боязливо, с вызовом,
  украдкой глазели вверх
   
  Полная луна грустно улыбалась.
   
  Спят усталые игрушки. Сладко сопят придуманные упыри.
  Бумажные оборотни кутаются в сухие листья. Красным
  резиновым мячиком катится смерть по пустому больничному
  коридору. Синей истертой полоской мелькает на нем
  вожделение.
   
  Закрой глазки, сожми сердечко. Что ты видишь? Все, что
  ты видишь, спит. Эх.
   
  В кадке с пыльным фикусом сейчас совсем промокнет
  окурок. Где-то постоянно капает вода.
   
  В пустой комнате горит лампочка. В ней только окно,
  сетка на полу и лампочка. Возле двери лицом вверх лежит
  фотография человека. Всегда.
   
  И, тут же, на этой планете темно. Невысокое старое
  дерево треснуло. На краю полянки светящихся грибов,
  возле кустика не созревшей земляники завороженная крыса
  смотрит как течет из трещины алый сок.
   
  Улыбалась? Полно! Грустная луна.
   
  Ёбнутый воробышек
   
  Ёбнутый воробышек проснулся и задрожал от холода.
   
  Сухие зеленые иглы обламывались, обламывая все вокруг.
   
  "Ничего-ничего", - подумал он и заржал от собственного
  долбоебизма.
   
  Давеча, намедни и вчерась уже давно кончились и даже
  вспоминать о них было противно. Посмертное завтра
  вызывало у Ёбнутого агностика только вздохи и томление
  в желудке.
   
  Намазывая на крыло жидкие сопли, воробышек выпорхнул из
  недр колючей лесной красавицы, и полетел туда, куда
  глядят глаза.
   
  Он был у ****и матери вчера, причем вчера не было
  посмертным, но когда хочется, тогда хочется. Да и
  какого черта! Все люди братья, а почему люди не птицы,
  воробышек помнил отчетливо.
   
  Держась над самой лыжней, он впорхнул в эту дыру и
  наконец-то увидел небо.
   
  Мамаша варила молоко на костре, одновременно
  прикидывая, сколько идти до млечного пути. Выходило
  никак не меньше двух ночевок.
   
  Мамаше были ломы, и она грустно плевала в огонь.
   
  Воробышек сел ей на плечо и преданно засопел в ухо.
   
  - Халява, - вздохнула мамаша и кивнула в сторону
  открытой трубы.
   
  Там вдали, за рекой, загорались огни. Желтые изгибы
  туристов нюхали романтику в зоне короткого времени.
  Раскурившегося воробья прибило на дружбу, и он гонял
  теплую мысль о шаманившей где-то там крысе. Он не раз
  звал ее с корефанами на мамашин флэт, заманивая
  тусовкой с олдовыми пиплами, но ей почему-то было в
  кайф шляться по этой говёной зоне винта и облома.
   
  Воробышек до того раскумарился, что даже собрался пойти
  встречать ночной товарняк, набитый человечьей
  дохлятиной, на котором по жизни приезжали из зоны все
  вахтовики, дежурные и ****утые мечтатели.
   
  Но чуйка дала по башке, воробышек закосел, и матушка
  накрыла его кружкой.
   
  Завтрашние сны
   
  Завтрашние сны. Немыслимые мысли.
   
  Звонко и отчаянно воет ветер.
   
  Скрипло поет стекло:
   
  "Мягкие и громкие, солдаты и робкие,
   
  страшные, грустные и больные.
   
  Кровью налитые, озорные.
   
  В горло вошедшие, спиной убегающие.
   
  Смело и глупо, безумно пугающие.
   
  Все одинокие и безначальные.
   
  В парках ночами и в окнах печальные.
   
  Завтра кончается время.
   
  Осененные глупостью, нежно любимые.
   
  Усталые вечером, неутолимые.
   
  Ужасом сбитые в запредельности.
   
  Все человечество.
   
  Каждый в отдельности.
   
  Все проебется в ****у.
   
  Комочек усыхал. Память таяла как несвоевременная вонь.
   
  У железных кошек под ногтями пахло кровью.
   
  На хороших улицах было хорошо. На плохих улицах было
  ***во.
   
  К вечеру отвыебывалось.
   
  Плохо закрепленная деталь болталась в трамвае, с
  проездным на январь на все виды транспорта, 750 рублей.
   
  А снег стал. Еще мягче и пушистее была ночь.
   
  Скучно быть человеком.
   
  Крыса отвернулась, заложила лапы за спину и задумчиво
  захрупала к горизонту, заметая хвостом следы.
   
  Луна накопала ям около каждой кочки. Плыть по ним было
  интересно и щекотно. Звезды скакали и прятались за
  ветки. В одиноких облаках отражались сполохи и зарницы
  той стороны.
   
  Ёбнутый воробышек пытался раскурить сырой косяк и
  вполголоса ругался.
   
  Сладко и лениво текла бесконечная река. Завороженные
  берега ежились обрывами, краснели глиной, бледнели
  снегом. Светлая и тихая та сторона радужными кругами
  стекалась к костру ****и матери. Диаметр медленного
  поезда делил радужные круги на две половины, оставляя
  запредельность в правой, а взъерошенного и злого
  воробья в левой.
   
  Кусок берега за его спиной хлюпнул, засопел и вылез на
  берег. Воробышек подскочил и обернулся. Кусок берега
  чихнул и поздоровался.
   
  "Ну вот, хвосты", - привычно и радостно подумал воробей.
   
  Где-то далеко взревел грузовик
   
  Где-то далеко взревел грузовик.
   
  Я проснулся. Какая мука поднимать веки. Все, что было
  ночью, налипло на них.
   
  Серый свет из дыры в стене. Фонарь все еще не взошел.
   
  Сажусь. Боль падает из головы в ноги и там оседает
  гудением и ломотой.
   
  Скрюченные пальцы шарят по табуретке. Хорошо набрать
  окурков с вечера. А спички у меня всегда.
   
  Дым втыкается в глотку как рашпиль. Невидимая рука
  хватает за шею. Броском к ведру. Держась за дрожащие
  колени, с интересом наблюдаю, как красные скользкие
  сгустки прячутся среди рваной бумаги.
   
  Да, мясо все равно портится.
   
  Грузовик прогудел совсем близко. Осторожно толкаю
  дверь. Не выпала. Хорошо.
   
  Прищурившись, выползаю на улицу.
   
  Пришли. Двое. Молодые здоровые парни. Хлопают друг
  друга по плечам, нервно смеются. По-моему, новички. Из
  кабины кто-то кричит. Так и есть - романтики.
   
  - Ну что, дед, здорово! Показывай куда высыпать.
   
  - Да он не видит ни хрена.
   
  Действительно, седой длинный хаер закрывает мои глаза.
  Иначе бы никто сюда не приехал.
   
  Вывалили где стояли.
   
  Один увидел конуру.
   
  - Шарик, Шарик!
   
  Собака ответила глухим рычанием.
   
  - Ишь ты, какая злая. Ладно, Петруха, поехали.
   
  Они хлопнули дверцей и завели мотор.
   
  Я поднял голову и поправил волосы. В зеркале заднего
  вида возникло бездумное лицо Петрухи. Его рассеянный
  взгляд остановился на моем лице и застыл. Зрачки
  расширились до предела, на лбу и переносице выступил
  пот. Губы двинулись к крику, но испуганно споткнулись и
  задрожали.
   
  Грузовик дернулся, лицо исчезло. Набрав скорость,
  машина скрылась за ближайшей кучей. Пусть он думает,
  что ему померещилось.
   
  Что они привезли?
   
  Собака выскочила из конуры и подбежала первой.
  Разрывает лапами, что-то ищет.
   
  Опять младенец. Неужели дети так не нужны им?
   
  - Иди, отнеси к остальным.
   
  Надо что-то с ними делать. Может попробовать собрать
  человека. Но это вечером.
   
  Как много бумаги. Где же пища? Шелуха, рыбьи скелеты,
  хлеб. Вот и мясо. Наверно, ее забили детишки. Не надо
  было любить людей, Мурка.
   
  Собака отнесла ребенка и вернулась. Тоже нашла себе.
  По-моему, коровьи мослы. А, может, и свинина. Тоже
  домашнее животное.
   
  Много набрал, из рук вываливается. Пусть лежит до
  вечера.
   
  Надо выпить чаю. Сволочи. Его-то они не выбрасывают.
  Добро на говно переводят. Остался только высший сорт.
  Прийдется заварить побольше. Иначе от фонаря не
  отвязаться.
   
  Горячий. Жжет искусанные губы. Три кружки - нормалек.
   
  Теперь заветный косячок и на нары.
   
  Мотор выпендривается. Думает, я ему поверю. Не можешь
  остановиться, ты, мышца склизская.
   
  Покатило, На этот раз подвальные своды. Темно, и
  почему-то вперед задницей. Нагоняют и обгоняют башенные
  часы с крылышками. Развернуло. Разбиваю мордой какие-то
  засовы, черепа, кресты.
   
  Вот оно - место. Цвет светлого поноса. Святые с
  деревянными рожами. А рожи то добренькие.
   
  Вот и главная. В короне. В белом платье. Рожа тоже
  деревянная. Улыбается, пальчиком манит.
   
  - Пошла ты.
   
  Как парализованный мотаю башкой.
   
  Как щенка разворачивает и обратно.
   
  Выход то у них получше. На метро похоже. Светло и
  колонны мраморные.
   
  Опять вперед задницей. Как хлопнет, и об нары.
   
  Вот это полетал.
   
  Темно.
   
  Наконец-то.
   
  Ну, все сегодня по кайфу. Свежак привезли. Хавки
  набрал. День пробожил.
   
  Только этот Петруха. Да хрен с ним, все равно не
  поверят ему.
   
  Собака воет. Сегодня же полнолуние. Бедняга. Сегодня
  они становятся зверьми.
   
  Собака превращается в человека. Как ей паршиво, она
  ведь знает, какие они.
   
  Ожил кусок мяса. К вечеру всегда легче.
   
  Ишь, какой гибкий стал. Может быть, и бабу тебе.
   
  Ладно, надо посмотреть, что там.
   
  Кучи сверкали битым стеклом. Луна не жалела алмазов.
   
  Из каждой консервной банки, смятого пакета, опрокинутой
  бутылки вытекала тоненькая черная струйка.
   
  Эти струйки сбегались к черной луже, которая
  неторопливо вспухала.
   
  Черный пузырь становился больше. Два черных отростка
  потянулись к земле, встали на нее.
   
  Две пятипалые змеи выросли по бокам и царапали мягкими
  пальцами то место, где уже проклюнулась голова. Черное
  в этом месте лопнуло. Сначала в разрыве были видны
  звезды, потом появилось лицо.
   
  Сегодня Джимми пришел первым.
   
  Мне тоже пора. Раздеваюсь. Кряхтя, - на четвереньки.
  Мурашки по немытой коже. Дрожь во всем теле. Изо рта
  слюни и кровь. Волосы шевелятся на голове. Волосы
  шевелятся везде. Они растут. Серые с лунным отливом.
  Резкий щелчок бича за спиной. Это хвост.
   
  Помотал головой. Стряхнул с морды слюну и кровь
  человека. С лапы на лапу переступаю. Как хорошо быть
  хозяином ночи.
   
  - Здравствуйте, Черный Человек.
   
  - Здравствуйте, Крыса.
   
  - Что у нас сегодня?
   
  - Человек.
   
  - Пойдем?
   
  - Пошли.
   
  Собрать из младенцев большого человека - это надо
  подумать. Они почти все уже сильно испортились.
  Прийдется искать заменителей. Большой череп уже есть.
   
  Когда собака была щенком, она притащила его из лесу.
  Тогда она еще не знала, какие они, и поэтому не
  побрезговала. Я прибрал его на всякий случай, и вот он
  пригодился.
   
  Собрать позвоночник не составит труда. Черный человек
  выискивал самых тухлых, я собирал их маленькие позвонки
  и составлял один большой. Он был не очень то похож на
  настоящий, но это ерунда.
   
  С ребрами было труднее. Мы нашли только пару лошадиных.
  Остальные все слопала собака. Но гнутая арматура и
  алюминиевая проволока спасли положение.
   
  Смастерив из сковородки и дырявой эмалированной
  кастрюли таз, мы приделали к нему два ортопедических
  протеза, которые я тоже хранил с давних пор.
   
  Дело оставалось за руками. Две пары палок, соединенных
  шарнирно - это еще не все.
   
  Одну кисть нашел Черный человек. Она лежала в литровой
  стеклянной банке, наполовину заполненной высохшими
  огурцами. Вторую половину банки, естественно, занимала
  сама кисть. Она хорошо сохранилась и почти не требовала
  доработки.
   
  Со второй хуже. То есть, ее вообще не было.
   
  Черный человек бестолково метался среди холмов, но
  бесполезно. Оставалось самое неприятное - думать. Нужны
  четыре или пять коротких палочек, имеющих хотя бы один
  шарнир.
   
  Что бы такое найти? Палочки, палочки, чики, чики,
  ножички. Ножички. Перочинные ножички! Но целых пять
  штук! Нет проблем для Черного человека.
   
  Правда, не пять, а четыре - вместо большого воткнул
  обычный сучок.
   
  Теперь кажется все. Дело за Черным человеком. Это его
  магия.
   
  За мной кожа и одежда. Выбирая, которые посвежее, я
  обдирал ненужных детей. У нашего творения будет
  отличный вид. Хотя, можно было бы кожу и поновее.
   
  Тем временем Черный Человек растворился в воздухе и
  возник высоко над землей в виде огромной пленки; она
  излучала черный свет. От этого света, от всего, что
  находилось сейчас здесь в астрале, потянулись к земле
  белые тени.
   
  Ночью в астрале было особенно много всякого. Во сне они
  реализовывали свои самые скрытые желания, Эта дрянь
  собиралась в астрале и существовала там несколько дней.
   
  Черный человек видел астрал и поэтому редко улыбался.
  Черная пленка подвернула края и стала сгонять белые
  тени в кучу.
   
  Наше создание должно быть человеком, и Черный Человек
  собрал для него человеческие мысли.
   
  Тем временем я нашел одежду. Не ахти какую, но
  все-таки. Старые брюки, зеленый, в красную полоску,
  свитер и, самое главное, черные кожаные перчатки и
  шляпу! Шляпа, правда, была изрядно поношенная, с
  обвислыми полями. Но какую еще шляпу можно найти среди
  холмов?
   
  Черная пленка совсем сжалась, образовав колокол,
  наполненный мутной белой массой. Он медленно опустился
  на наше лежащее детище и накрыл его. Было видно, как
  наполнявшая колокол масса постепенно исчезает. Колокол
  опустел и отпрянул в сторону.
   
  Вновь созданный человек сел. Он озирался и молчал. Губы
  его из-за недостатка кожи не смыкались и образовывали
  странную усмешку. Может быть, люди назвали бы ее
  страшной.
   
  Взгляд человека остановился на куче одежды. Он
  посмотрел на свои ноги-протезы, на нее, потом опять на
  ноги. Молча встал, молча влез в штаны, молча натянул
  свитер. Надел шляпу. Надел левую перчатку. Правая была
  мала. Лезвия ножей вылезали сквозь черную кожу и
  блестели в лунном свете. Этот же блеск появился в его
  глазах.
   
  Он поглядел поверх меня, сквозь вновь обретшего форму
  Черного Человека. Он был одним из них и не заметил нас.
   
  Он увидел разбросанные кости и черепа. Он пощупал свое
  лицо.
   
  - Не мертвый, - пробормотал он.
   
  Странная усмешка не убиралась с его лица.
   
  Он повернулся в сторону города, он увидел далекие огни.
   
  - Не мертвый, - повторил он еще раз.
   
  Стекло захрустело под его ногами. Человек двинулся к людям.
   
  Не мертвый
   
  "Не мертвый." Это только слова.
   
  Где же спутница жизни? Вот она. Боль. Боже, я снова
  жив!
   
  Вот идиот. Даже паленое мясо нельзя отучить от этой
  дурацкой привычки.
   
  Как ломит детские кости. Где я? Кто я сейчас? Кто-то
  начинил эту кучу костей желаниями.
   
  Но где я был? Мой череп вспомнил внезапный свет фар и
  резкий удар. Моя душа помнит кроваво-красный туман. Вот
  он тает. Как плохо видно...
   
  Вот они - Будда, Христос, Яхве. Здесь же Кришна и
  Магомет. Здесь же Ленин, Высоцкий и Люцифер. Здесь,
  ...здесь все, во что верят сейчас, верили раньше и
  будут верить на Земле люди.
   
  Все эти, как бы их назвать, боги гуляют по некоему
  христианско-сатанинскому, социально-крезанутому,
  организованному психоделическому-наркологическому раю,
  держась при этом за руки.
   
  В этой местности есть все: от снов революционной
  фанатички до ЛСД.
   
  Я лично видел, как святой дух, похожий на Джима
  Моррисона трахал будущую богородицу, распевая при этом
  All we need is love.
   
  На фоне этого дурдома сбывшейся мечты были хорошо
  заметны такие обычные, серые, ни на что не похожие,
  размытые пятна. Это были души самих мечтателей. Каждый
  из них хорошо видел только то, о чем мечтал на Земле.
  Не знаю, было ли им хорошо, а мне от этого стало
  хреново.
   
  И тут что-то отвлекло меня от состояния хреновости.
  Кто-то звал меня. Он не называл мое имя, он ничего не
  говорил, он думал обо мне. Так могут думать только о
  мертвых.
   
  Тут я опомнился. Я хотел закричать, но не смог. Я хотел
  побежать, но как может бежать серое пятно. Тогда я
  начал думать. Я хотел знать, кто зовет меня. Я хотел
  понять его. Я напрягся так, что, наверное, мое
  искореженное мясо зашевелилось на Земле.
   
  Я услышал голос. Это был спокойный голос. Слова были
  неразличимы, но я понимал, что он спрашивает меня о
  чем-то важном. Голос становился все отчетливее. Я уже
  слышал: "Ты слышишь меня, скажи ты..."
   
  Громкий рев тысячи глоток заглушил голос. Я очнулся.
  Оказывается, в раю по плану очередное рождение Христа и
  все христово воинство распевало по этому случаю Jesus
  Christ Super Star. Даже после смерти люди диктовали мне
  свои законы.
   
  Дальше я ничего не успел. Я вернулся в тело.
   
  Город спал
   
  Город спал.
   
  Какое сладкое слово спал.
   
  Трамвайные провода провисли до самой земли. Между ними
  и рельсами проскакивали искры.
   
  На лицах домов оплывали нецензурные слова.
   
  Плакатные люди, уставшие за день улыбаться друг другу,
  вытворяли в своих нарисованных рамках всякие чудеса.
   
  Миловидная медсестра с прекрасными зелеными глазами,
  брезгливо поджимая губки, волочила за ногу по
  нарисованной земле голенького младенца. Из его
  приоткрытого ротика были видны вполне взрослые волчьи
  клыки.
   
  На противоположной стене били друг другу морды рабочие
  Азии, Африки и Европы.
   
  В освещенной витрине блевал от маргарина Солнечный
  импозантный молодой человек.
   
  И только утомленная женщина, приглашающая хранить
  деньги в сберегательной кассе, по-прежнему грустно
  улыбалась. Денег у нее не было, и ей было все равно.
   
  Фонари сонно мигали. Они очень хотели спать, но им было
  страшно закрыть глаза.
   
  Звезды таращились, Луна усмехалась. Все было как
  всегда.
   
  Я вошел в город и встал в перекрестье плакатных окон.
  Стук от моих деревяшек умчался вперед и умер где-то за
  поворотом.
   
  Луна выжидающе присела на трубу. Фонари раскрыли пошире
  свои кошачьи глаза. Они первые поняли, что я не такой.
   
  Я поднял руку. Блики от лезвий скользнули по
  нарисованным лицам. Провода натянулись. Плакаты
  посерели. Молодой человек в витрине заткнулся.
   
  Я почувствовал, как что-то пульсирует в воздухе. Это
  обрело новое тело.
   
  Луна вздохнула и опять скрылась за домом. На востоке
  посветлело.
   
  Теперь мне приходилось прятаться. Я куда-то свернул,
  пошел прямо, опять свернул, перелез через забор и понял
  - здесь.
   
  Вокруг были кресты.
   
  - Какая банальность, - пробурчал я и полез под
  ближайшую плиту.
   
  Весна
   
  Карета остановилась
   
  Карета остановилась.
   
  Ветер обогнал ее, унося с собой слабый запах конского
  пота и шум дороги.
   
  В темноте удивленно, и в то же время радостно, словно
  захлебываясь, запела птица.
   
  Вкрадчиво скрипнула дверца. Так скрипят все старые
  двери, имеющие дело только с возвышенными и утонченными
  людьми.
   
  Ее босые ноги почти не касались земли, простое платье
  ласкало темноту. Волосы обнимались с ночным ветром...
   
  Свеча впереди трепетала в ожидании. Ее неровный свет
  кривлялся в бокалах с вином, расплывался на тарелках,
  томно обволакивая фиолетовые, как ночь, подснежники.
   
  Цветы повесили свои головы со стола и с опаской
  поглядывали на мохнатую рыжую шкуру, бесцеремонно
  развалившуюся в кресле.
   
  Она забралась в кресло с ногами и взяла в ладони свой
  бокал. Ее губы слились с вином, и свет застыл в
  хрустале.
   
  Последний сугроб обреченно вздохнул.
   
  Луна взошла и осветила уже мертвый снег. Под ним
  тихонько постанывала земля. Она готовилась к свету.
   
  Бокал опустел. Уже много лет она пила свое вино в
  одиночестве. Ни один мужчина не разделил с ней ночь. Ни
  один мужчина не гладил ее пушистые волосы и не тонул в
  ее зеленых глазах. Она ждала любви и была обречена на
  одиночество.
   
  Единственная женщина, любящая всех людей сразу,
  единственный человек, замечающий только хорошее, вечно
  юная и грустная, любвеобильная и одинокая, маленькая
  фея Весна, качала ногой и задумчиво глядела на свечу.
   
  Ее время пришло, и она решала, с чего начать.
   
  Даже одинокая женщина может устать
   
  Даже одинокая женщина может устать.
   
  На пятачке сухой прошлогодней травы, под большой елью,
  сидела маленькая Весна. Она смотрела на огонь. Ей не
  было холодно, костер помогал ей думать.
   
  Весна шла пешком уже много дней и давно перестала
  отличаться от окружающего леса.
   
  То место, куда она шла, было ужасным. Оно могло стать
  последним.
   
  Весна не боялась. Когда ты один, бояться не имеет
  смысла.
   
  Весна не знала, кем были ее родители. Она не помнила,
  как звали ее раньше.
   
  Может быть, ей было жаль. Но она умела то, что умели ее
  родители.
   
  Маленькая весна умела любить и думать, глядя на огонь.
  Она знала, для чего на бумаге пишут слова. И как
  сварить настоящий чай.
   
  Она не боялась своей смерти и никому не прощала чужую.
  Из-за этого она и шла в это ужасное место.
   
  Город начался внезапно.
   
  Весна шагнула в него, вздрогнула и оглянулась. Сзади
  тоже был город.
   
  Каменные дома подпирали облачное небо. Был день, но
  солнца не было видно. Вместо него в разрыве облаков
  сияла крупная звезда...
   
  То, что Весна заметила в последнюю очередь, заставило
  ее вздрогнуть еще раз. Ее окружали люди.
   
  Мужчины с потухшими глазами и женщины с простуженными
  лицами двигались на одинаковом расстоянии друг от
  друга. Они смотрели себе под ноги и не разговаривали.
   
  Весна подошла к одному из них и потянула за рукав.
  Человек остановился так, будто налетел на стену,
  бессмысленно поднял на Весну глаза, понимающе
  улыбнулся, повертел пальцем у виска и двинулся дальше.
   
  Когда он оглянулся в следующий раз, лицо его выражало
  ужас. Он затравленно оглянулся вокруг себя, рванул с
  места и почти бегом скрылся в ближайшем доме.
   
  - Здесь будет много работы, - пробормотала Весна и
  отправилась искать место, где можно сварить чай.
   
  Сумасшедший бестолково носился по комнате. Он был
  страшно рад. Никогда еще судьба не собирала сумасшедших
  вместе в этом городе. У сумасшедшего был гость, и
  необыкновенность этого события потрясала его.
   
  Маленькая весна сидела на скрипучем стуле посреди
  комнаты и с досадой глядела на прыжки своего нового
  знакомого. Вместо того, чтобы поставить чайник, он, вот
  уже полчаса, скачет по комнате, и, на разные лады,
  втолковывает ей, что "...его квартира - не просто
  квартира, а особенная квартира, даже не квартира, а
  клуб, нет, не клуб, а... дом, дом, в котором собираются
  сумасшедшие, конечно, нас называют дураками, ничтожные
  люди, но это даже и лучше, это даже красивее - дом
  дураков, сокращенно - дурдом.
   
  - Да-да, именно дурдом! Вы не можете себе представить,
  дорогая незнакомка, какое великое дело Вы совершили,
  зайдя ко мне. Пусть не специально, пусть только выпить
  чаю. Ах, извините, чай! Я совсем забыл. Вот старый
  дурак! А, впрочем, почему старый? Не такой уж я и
  старый, просто дурак. И живу с дураками. Да здравствуют
  дураки! Ухожу, ухожу, ухожу..."
   
  В конце концов, чай был готов.
   
  Пили не остужая, по три глотка. У хозяина легко съехала
  крыша, и он затараторил еще быстрей.
   
  Весна не слушала его. Она пыталась придумать начало.
  Мысль не шла, хотя чай был крепок.
   
  Сумасшедший что-то говорил об особенном месте. Может...
   
  Особенное место оказалось подвалом. На стене у входа
  множество надписей.
   
  Не обратив внимания на широко известные выражения,
  Весна прочла главное. Полустертая меловая надпись
  гласила:
   
  "Здесь жил человек, который не смог умереть."
   
  Они вошли. На удивление, было чисто и светло. Печка,
  стол, нары. На полу под столом лицом вниз лежала
  фотография.
   
  Сумасшедший нагнулся, поднял фото и подал Весне. Что же
  такое должно произойти, для того чтобы заплакала
  одинокая женщина?!
   
  Маленькая Весна плакала.
   
  Матушка Осень
   
  Неспокойная улица
   
  Неспокойная улица мешала собирать с асфальта желтые
  тетрадные листы.
   
  Осень с Ночью куда-то ушли, перемазав перемазанную
  фонарями улицу стонать и материться в черное небо.
   
  В окне второго этажа почти полной Луне было видно, как
  одна женщина изменяла себе самой с чувством глубокого
  удовлетворения.
   
  Вот оно, одиночество, как хотите, так и думайте.
   
  Наконец хозяйки вернулись. Прыщи пьяного крика на
  гладких щеках тишины были немедленно выдавлены сырыми
  холодными лапами.
   
  - Готово, - Туман вытер гной о штаны и отступил к реке.
   
  Матушка Осень устало опустилась на крохотный пятачок
  чистого асфальта:
   
  - Ничего не выйдет...
   
  Молодая, и оттого горячаяя-то знаю, Ночка резко дернула
  плечиком:
   
  - Вечно вы, мамаша, переигрываете!
   
  Из телевизора вылезла голая женщина, вывернула пробки и
  залезла обратно.
   
  В окне второго этажа уже не полная Луна увидела как
  одна женщина ничего не получила от чувства глубокого
  удовлетворения.
   
  Осень важно глянула на грудастую Ночку снизу вверх:
   
  - Вот так и ты! Ничего не понимаешь с первого раза!
   
  В небе ничего не происходило. Просто тротуар перестал
  быть основанием для пешеходов.
   
  Из-под него, как дикая майская трава, огромными кусками
  лезли на лунный свет глыбы новогоднего снега. Через
  гептиллионов распадов нестабильного изотопа
  углеводорода на Земле не осталось ни одного черного
  пятнышка.
   
  Озябшие Ночь и Осень поднялись на второй этаж к одной
  заебавшейся женщине, вкрутили пробки, задернули шторы,
  и включили телевизор.
   
  Чтобы посмотреть, как, обиженная ими Луна, медленно
  уплывает на запад, рассыпая по белым полям пригоршни
  новогодних елочек.
   
  Гадёныш
   
  Из далека
   
  Из далека, дальше самого далекого далека, за немытыми
  стеклами, за ближайшими, за соседними, за всеми, какие
  только бывают, домами, за самой железной стеной Вашего
  воображения, за кажущейся Вам бессмыслицей и пустотой
  не было ничего правильно понятого.
   
  Через сиреневое небо отчаянно летела красная полоса.
   
  Как осенью, под всем этим стоял мокрый и от того
  веселый лес.
   
  Накурившиеся зайцы и пьяные волки, стриженый под ноль
  колобок, склочная мышиная семья и абсолютно одинокий
  гаденыш жили в этом лесу.
   
  Они писали объявления на деревьях, мочились на каждый
  гриб и спали под кустами.
   
  В воздухе круглый год носились комары. Они сбивали
  зазевавшихся мух и кучей пили что-то из них.
   
  На поляне, возле муравейника, постоянно сидел
  оторопевший медведь. Он был из другого леса и ни хрена
  не понимал.
   
  Из-за полного идиотизма происходящего, случайно
  появляющиеся в этом лесу туземцы сначала долго
  хохотали, а затем оставались здесь жить.
   
  Злой капризный зверек
   
  Злой капризный зверек сидел на крыше и швырял вниз
  камешки. Серый дождик тыкал его в спину, холодный ветер
  плакал в проводах.
   
  Солнышко село, восток почернел.
   
  Холодная капля полетела на дно улицы, перегнала камушек
  и первая ударилась о землю.
   
  Одинокий грустный зверек проводил ее молча, вздохнул и
  прыгнул следом.
   
  Серый дождик замер в воздухе, холодный ветер ворвался
  внутрь безнадежно-отчаянного зверька.
   
  Словно маленькая черная стрелка, указывающая путь с
  сырого неба на мокрую землю, летел вниз бесстрашный
  зверек.
   
  Место, которое он занимал, остыло тогда, когда туда,
  куда упала капля, в небольшую лужицу дождя и слез,
  нескоро, не быстрей, чем проходит жизнь, опустились
  ноги зверька.
   
  Брызги, которые он поднял, были уже просто водой. Она
  обдала с ног до головы без того мокрого зверька.
   
  Вот и хорошо. Теперь никто в темном городе не смог бы
  ничего заподозрить.
   
  Абсолютно мокрый зверек засунул руки поглубже в
  карманы, свистнул и вышел из воды.
   
  Желтая, пыльная
   
  Желтая, пыльная дорога ворвалась в город, сталкивая на
  обочину, размалывая в щебень, роняя на землю основу
  каменного бытия.
   
  Удивительно легко ломаются дома, в которых никто не
  живет.
   
  Йод, камень и пламень - основа медицины духа.
   
  Гаденыш вынул из холодильника обмороженное ухо и
  перестал подслушивать.
   
  Опустевший холодильник хлопнул дверью, погас и затих:
   
  - Покушали...
   
  - Но, Балуй! - мигнул глазом в темном углу и покинул
  помещение.
   
  Выйдя из кухни, гаденыш понял, что пора остепеняться:
   
  - Выгоню вас всех и вся недолга...
   
  Мир, во всем многообразии рассыпанный по полу, молчал.
   
  Экстенсивный метод мироздания:
   
  Течение вероятности смывало с берегов
   
  Крестьян, пастухов, коров, пиррогов,
   
  Греков, пловцов.
   
  Родники словоблудия:
   
  Вот мальчик застыл, изумленный столбом из прошлого
  несовершенных времен.
   
  Послесловие человеческого бытия
   
  Послесловие человеческого бытия начиналось словами:
   
  "В начале было слово..."
   
  Вот от чего:
   
  Славный город гордо плыл меж облаков.
   
  И ветер был хозяином его улиц.
   
  Кто жил в нем:
   
  * Жизни, сцепившиеся на перекрестке,
   
  * Дождь по капле выжатый,
   
  * Высушенный взгляд воблы.
   
  Очевидно было гаденышу с утра. Ох, очевидно.
   
  Где же взять эту самую печаль,
   
  Дабы разлить дрожащей рукой
   
  Нетерпеливыми мерами по стакану,
   
  Граней в которых больше, чем света сторон.
   
  - Пусто, пусто, всегда вам было пусто, черт меня
  побери! - орал охуевший гаденыш, высунувшись по пояс в
  окно.
   
  Внизу по-прежнему дрались, и мигал светофор. Никто
  негде не хотел умирать.
   
  Отвернулся гаденыш от окна, нахмурился. Сел у стенки,
  водит пальчиком по обоям. Пальчик стер, а толку нет.
   
  - Где же ты, где?..
   
  - Пошла на *** . Полетел башмак, заткнул радиовонь.
   
  Пернуть бы так, чтоб стены задрожали. Да вони нет.
   
  Вообще. Все украли.
   
  Совершенно пустой город. Поговорить не с кем.
   
  Пространство внезапно сжалось
   
  Пространство внезапно сжалось и мыслимые образы
  посыпались на голову одинокому путнику.
   
  Он закрыл глаза и увидел, как небо упало на землю,
  провалилось сквозь нее, оставив на траве звезды и
  облака.
   
  Наступила ночь.
   
  Что-то мучилось. Матушку-осень донимали беспокойные
  мысли. Назойливые кровопийцы вынуждали ее морщиться и
  бить себя по уху.
   
  Ох уж эти летние отпуска: на улице жара; в конюшне
  грустят мокрые от пота серые; в кувшине на столе
  зацвела живая вода. Маленькие желтые цветочки торопливо
  пускали корни и ростили в своих чревах никому
  неизвестные ягоды.
   
  Заглянувшая вчера по-соседски Белая Дама предложила по
  этому поводу свои услуги, но Матушка-Осень вежливо
  отказалась.
   
  - Как-то нехорошо вчера получилось, - лениво думала
  Матушка-Осень, разглядывая графин с цветочками.
   
  На самом маленьком цветочке бесшумно опали лепестки.
  Огромная, круглая, цвета вывернутой наизнанку вселенной
  ягода оторвалась от своих корней, тяжело поднялась в
  воздух, втянула его в себя и ожила. Всплыли из глубин
  на поверхность ее рубиновые светляки и зеленые острова.
   
  Но не долго. Потому что долго сидеть с закрытыми
  глазами гаденыш не мог.
   
  В дверь продолжали настойчиво барабанить.
   
  - Налепил на свою голову, - проворчал гаденыш, подошел
  к двери и приник глазом к замочной скважине.
  Удостоверившись в своем предположении, он приложил к
  этой скважине сначала ухо, потом рот, как можно громче
  прокричал:
   
  - НЕТ ЕГО!!!
   
  и опять приложил к скважине ухо.
   
  Убедившись, что незванные гости топают вниз по
  лестнице, гаденыш оставил дверь и бросился к окну, да
  так быстро, что чуть не вылетел в него. Некоторое время
  в комнате оставались лишь ноги в дырявых носках и рука,
  вцепившаяся в подоконник.
   
  Когда гаденыш вновь появился в комнате, лицо его
  выражало растерянность. Он долго ходил вокруг круглого
  стола, перемешивая пальцем расположенные на нем в
  определенном порядке стороны света, потом отошел к
  дверцам стенного шкафа, набитого вещами предыдущего
  хозяина комнаты, вернулся обратно, уронил на пол и
  разбил фарфоровый восток, нагнулся, чтобы собрать
  осколки, и невероятно задумался.
   
  От неудобной позы и такого напряжения голова его быстро
  нагрелась. Мысли естественным образом испарились и
  улетучились вместе со сквозняком на небо через открытое
  окно.
   
  Там уже давно собирались тучи.
   
  Гаденыш разогнулся, чтобы посмотреть на тучи, но они
  улетели вместе с мыслями. Гаденыш помахал им рукой и
  закрыл глаза.
   
  - А ладно!- подумала Матушка-Осень, взяла со стола
  графин и сделала большой глоток. Ничего не произошло.
  Только хрустнула на зубах черная ягодка, наполнив рот
  сладковатой слюной.
   
  - Враки это все, - никому заметила Матушка-Осень и
  пошла выливать содержимое графина в унитаз.
   
  Шестой день освобождения
   
  Шестой день освобождения проходит нормально. Течет
  вода.
   
  - Если меня. Если мы.
   
  - Подальше, Песталоцци.
   
  - Подвиньтесь, молодой человек. Присоединяйтесь к Вам.
   
  - Ну, чо, бля!
   
  Где она, ваша жизнь после смерти? На****ели, сволочи.
  Всё.
   
  Умер два часа назад. А какой нервный. Был.
   
  Вчера проездом в этом городе. Занятно.
   
  Ни *** не понял, но все-таки. Имел удовольствие.
   
  С одной такой штучкой. М-м-м.
   
  Губы поползли по лицу, сорвались с подбородка, долго
  летели мимо пуговиц, молний и стрелок.
   
  - Ах, раздвиньте, пожалуйста, ноги.
   
  Шлеп. Вот тебе грязь - привет от падали.
   
  Попробуйте парой слюнявых червей сравнять стороны
  света.
   
  Удивительное дело. Чего только не пишут на обоях.
   
  В комнате пахло жженым волосом К чему?Понимаете, это как пердеть - ни к чему
   
  Холодно - печку топить. Суеверный гаденыш долго свистел
  и тыкал кочергой в топку, выгоняя чертей.
   
  Потом вспомнил о дровах и сотворил их.
   
  Вот жадина. березовые, сосновые, осиновые поленья и
  палки завалили пол комнаты, и он жег их три дня. За это
  время случилось много случаев, которые гаденыш тут же
  забыл.
   
  Четвертый день был попроще и гаденыш решил помнить о
  нём всегда. Он подмел щеткой для одежды участок пола
  под столом и разложил там события в собственной
  последовательности.
   
  Вечеринку с кабаном и восемнадцать пирамид он спрятал в
  задний карман брюк. На *** надо.
   
  "Кто бы мог подумать..." возникало в начале четвертого
  дня.
   
  Бытия всех времен и народов не хватило для ответа на
  этот каверзный вопрос.
   
  Каверза заключалась в сосуде из горного хрусталя.
   
  И всё это кончалось на ля, гордясь этим созвучием.
   
  - Песталоцци, отойдите на еще один шаг. Вам не видно?
  Идите на ***.
   
  Следующий кусок начинался
   
  "...И выбил ему все передние зубы.
   
  Он завыл, забился из последних сил, но я успел ему
  воткнуть и там два раза провернуть..."
   
  Дальше помада, обгоревший край, цокот когтей по
  бетонному полу.
   
  Гаденыш сопел, чертыхался, перекладывал кусочки с места
  на место. Картина дня по-прежнему оставалась цельной и
  общедоступной.
   
  Из колоды выпал червонный туз.
   
  Где же это видано? По белому полю неслось куда-то
  малиновое сердце.
   
  Оркестр играл.
   
  В Индии, в страшной тесноте восемьсот миллионов индусов
  стояли на одной ноге.
   
  Из облака высунулась стриженая башка, погрозила пальцемэто башка-то!
  и просипела:
   
  - Ну, чо.
   
  Вот вам и Харе-Кришна.
   
  Звездочки в ночном небе складываются в
  многозначительные фигуры на глазахох ты, господи охуевшего свидетеля
  чудес.
   
  По-напишут о непознаваемом и пялятся на небо.
   
  Вечеринка проходила отлично. Земля вертелась вокруг
  солнца, как молоденькая девчонка.
   
  Иллюминация на фоне черной драпировки выжимала из глаз
  слёзы.
   
  На планете смеялись и жили до слёз.
   
  Всерьез раздавались таланты.
   
  Почерком мелким писалось в ладонях
   
  значение каждого тела.
   
  Дело!
   
  Материя жаждала дела...
   
  Там под столом было мало места. Там кусочки кончились.
   
  - Но-но-но! Больше ничего.
   
  Навсегда не запомнил гаденыш об этом четвертом дне.
   
  Зависть
   
  Зависть, опрокинутая на обе лопатки, растеряно щурила
  желтые зубы, недоверчиво глядя прямо в небо широко
  распахнутыми для любви глазами.
   
  Отче наш и же на небеси плевали на нее со своей
  колокольни.
   
  Восстановленный в правах Денница, в белом пластмассовом
  плаще, с подкладкой из голого тела, надежно сработан из
  жести ...отменная, мне бы поплакать, а я снова забыл.
   
  На столе в пустой комнате темно как в погребе холодно -
  хлободно, ни е, ни ё участвовать не согласились даже на
  птичьих правах.
   
  Ни черта себе, пятнадцать строк без сюжета.
   
  Побольше читать товарищи, на заборах, глаз народа -
  глаз божий в дырку, (в)от сучка всё видел - отправление
  естественных надобностей в общественном месте, а что
  делать, если прямо на улице хочется сдохнуть.
   
  Нельзя. Так строго думать. По-расчетливей, пожалуйста.
   
  Толку(т) - то. Что можно съесть.
   
  Сидел на краю скамейки. Ногой качал.
   
  Не удержался. Упал на траву.
   
  Потек по земле через щепочки, спички, чинарики,
  фантики, пятнышки, камешки в ямку - за бугорок - весь
  перетек.
   
  Сидел там, глазками сверкал, думал конец.
   
  Ан нет.
   
  Стемнело, вылезли звезды на небосклон, словно пустыню,
  засыпало город битым хрустальным стеклом.
   
  Девушки белые, стройные страшными ножками голыми хруп
  по стеклу.
   
  От скрежета зубы свело, небо упало на зло, пискнуло,
  глянуло из-под густых облаков, и просочилось сквозь
  землю.
   
  Оттуда, отряхиваясь и матерясь, полезли на свет божий
  цветы, кусты и земляные черви.
   
  - Черви, говоришь?...
   
  Гаденыш заглянул в спрятанные за зеркальными очками
  чертовы глаза и еще раз пересчитал все его тузы.
   
  - Тогда без козырей.
   
  - Ну ладно, забирай.
   
  Апокалипсис откладывался.
   
  Ты всё ещё жив?!
   
  - Ты всё ещё жив?! И это после всего, что я с тобой
  сделал? Бессовестная тварь. Зачем глаза прячешь. Всё
  равно найду. Ненавижу, когда о ...
   
  - Слушай ты часом не дурак?
   
  Сколько это можно терпеть. Петь совсем не хотелось.
   
  От боли небо треснуло, раздалось на две половины и
  упало за горизонт. Зонт ночи раскрылся над больным
  гаденышем.
   
  Высохнув и успокоившись, тих, сидел он под зонтиком,
  слушая, как стучит его сердце.
   
  Примерно так. Раз четверть секунды моргали звезды, одна
  за другой падая вниз, в сморщенную пригоршню глиняного
  человечка, одиноко стоящего на самой высокой горе
  непонятного ему мира.
   
  Однажды, очень давно, он смог улыбнуться. Улыбка, да
  трещины в глине были единственными его достижениями. До
  сих пор.
   
  А звёзды пролетали сквозь. Ладонь, гору и весь земной
  шар.
   
  И там, на второй его стороне...
   
  Да что там. Как и здесь, дождь.
   
  Утро. Спать пора.
   
  Беспомощно сидел он на краю крыши
   
  Беспомощно сидел он на краю крыши. Выше уже не залезть.
  А надо бы.
   
  Как хорошо - подальше от земли, изгрызенной жестокими
  водопроводными трубами.
   
  Одна из них, мёртвая, вскрытая, лежала рядом с ним,
  притягивая непослушные глаза своими ржаво-зелёными
  внутренностями. Среди них копошились не успевшие
  вырваться на волю остатки человеческого обмена веществ.
  ...Проникавших в живые тела изнутри, как воры,
  собирающиеся отнять у разума власть над материей, в
  ограниченном количестве... ...Метр двадцать, п/ш,
  полукожа, глазки серенькие, блестят в темноте, как не
  замерзшие лужицы... ...На луне, в синюю клеточку с
  красной каймой, по краям лапки маленькие с острыми
  коготками, ходит по потолку и посвистывает, только
  побелка за шиворот сыпется...
   
  Весь потолок истоптали, Особенно вокруг лампочки, тоже
  мне, красно солнышко на 150 ватт.
   
  Быстро звёздочки растут. В темноте голубые горохи на
  синем фоне, за грехи наши падают вниз, поговорить с
  одинокими, да только мимо, всё течёт, всё искажается во
  времени - сзади красиво, спереди темно - не хрена не
  понять в этих законах - сочинили, живут, так и помереть
  недолго, а всё равно не дождёшься - наша девушка
  бледная всегда неожиданно приходит.
   
  А зачем?
   
  Так ведь ждали.
   
  Дорогому гостю до смерти рады.
   
  Вот трубочка - железная, а туда же, жить.
   
  Он подумал и окончательно решил - это не способ.
   
  Собственно стало ему.
   
  Мир кто-то проткнул на востоке, съёжился он, наступает
  на тело, под мышками жмёт, горло перехватило, грудь
  давит.
   
  А куда ему деваться, треснуло сверху, его как пробку
  вышибло, прямо в небо.
   
  Отсюда мораль, красивыми буквами по крыше разлилась.
   
  "Не напрягайся - сам помрёшь."
   
  Смотри
   
  - Смотри, смотри, не оглядывайся.
   
  А зачем вам быть похожими, прохожими протоптаны улицы
  по всей земле.
   
  На которой они живут? Я туда не пойду.
   
  - Не боись, туда не пойдём. Мы только посмотрим и всё.
   
  Всё. Гаденыш стоял на полу между обгоревшей спичкой и
  небом.
   
  Вам бы хотелось широко развести руками, чтобы объять
  всё это?
   
  А ему нет.
   
  В комнате было настолько пусто, что спичка казалась
  пограничным колышком, за которым кончается мир.
   
  Там, на обрыве чёрного, звёздного неба, земной любви,
  грязных глиняных дорог, скрипа дверных петель и зубной
  боли, этот обгоревший колышек был неведомым артефактом
  для всех, кто входил в этот мир.
   
  Им бы остаться, посидеть на краю, держась за колышек.
   
  Куда там. Всё лезут на свет божий. Мода - нездоровая
  тенденция.
   
  Божья тьма ничуть не хуже истоптанного мира. Жаль, что
  понимают это, только стоя перед смертью.
   
  И стоят они, босые, виноватые, волосы белые, лица
  растрёпаны, руки в мозолях, спины горбатые, опыта
  сумка. Такая дерматиновая на колёсиках, чтобы легче
  было за собой тащить.
   
  В стенку постучались:
   
  - Какого черта? Два часа ночи.
   
  - Знаю. Совсем плохи дела - сам с собой разговариваю.
   
  Гадёныш обиделся. Неужели так плохо поговорить с собой.
   
  В открытое окно залетел ветер. Спичка покатилась по
  полу и пропала под кроватью.
   
  Вот как. Гадёныш достал дневник и записал: "Всё
  начинается под кроватью."
   
  Здесь пахнет кровью
   
  Здесь пахнет кровью.
   
  Махните рукой, чтобы всё началось.
   
  Истосковался воздух по голосу.
   
  Что же ты наделал, Гедеван Александрович.
   
  Черная туча на багровых гусеницах ползёт на мой мир.
   
  Только с мылом. Чтобы грязная вода, покрытая мыльной
  пеной, ушла отсюда навсегда.
   
  Что касается моего уха сзади тонким пёрышком. Ой, как
  страшно умирать.
   
  Что-же ты хочешь девушка бледная, тонкая, страшная.
   
  - Заходите, будем творить.
   
  Из грязи, накопленной железными дорогами, рождаются
  дикие твари. Человеку подобные. Голые, жадные до любви.
  Тянут поганые ручки к глазам.
   
  Забежать за лес и хохотать до изнеможения. Встать на
  краю земли и плевать вниз до тех пор, пока не вылезет
  вот такой заебись.
   
  Лопнули от натуги глаза. Губы спеклись в одну знакомую
  узкую бурую полоску, которая отважно скривилась влево,
  пытаясь доказать девушке с перьями свою бурость.
   
  А всё равно - быстрее нельзя.
   
  Местами мы конечно живём. Через нас перешагивают, к
  счастью своему не замечая.
   
  Раньше я думал, что ни страшно.
   
  Не зря! Слепым не страшно.
   
  Но как все так осто****ело. Гладкие, стеклянные рожи во
  ржи, в земле, в камне, везде, в ****е, не хочется штаны
  снимать, вдруг под хвостом такая же ***ня.
   
  И что? Рожи бить - порежешься.
   
  Истечь кровью на обломках хрустального мира - красивей
  не бывает.
   
  И не будет. Подымайся племя на одной ноге. Вслед за
  дождиком за горизонт.
   
  Хорошо получить по лбу синей полосой закалённой стали.
   
  С собой взять самое необходимое. Всё остальное обойти.
  Пока не мешает - пусть растёт.
   
  Кровью чувствую. Это лучше. Скоро ***ня кончится.
  Пропадет от сюда. Это к добру.
   
  Его величество Гадёныш первый и последний, наконец-то
  выковырял из-под батареи жестяную трубу, выгнал из неё
  таракана, набрал полную грудь воздуха, приложил трубу к
  левому глазу и расхохотался.
   
  Сел перед зеркалом
   
  Сел перед зеркалом, расстегнул рубашку, раздвинул
  волосы на груди, растянул кожу и заглянул вовнутрь.
  Дивные дела бросились в глаза, застилая их туманом.
   
  От души перевел взгляд на зеркало и обомлел. Не так
  далеко, на горизонте, как темный штакетник, стоял,
  переминаясь с ноги на ногу, лес. Над вершинами
  ближайших пяти холмов роились светлячки.
   
  Зажмурил глаза и отчетливо подумал:
   
  "Этого не может быть."
   
  - Этого? Точно не может! - гулко, но прозрачно
  донеслось с неба.
   
  "Кто это? Кто?" - заскакало горохом по черепушке.
   
  - Быть. - оттуда же в ответ.
   
  Вскочил на ноги, открыл глаза, долго и продолжительно
  глядел вверх. Ничего особенного. Звезды, кометы,
  метеориты, неясные тени чего-то. На востоке карабкалась
  наверх часть луны в виде буквы "Р", если палочку слева
  пририсовать. На западе давно светила другая ее часть.
   
  Ничего не понятно.
   
  Опустил глаза, плюнул под ноги. Оттуда в ответ из-под
  ног прямо в лоб прилетел камушек.
   
  Закрались сомнения за пазуху. Палкой не выгонишь.
   
  А мы представим себе, что Гаденыш не мылся ну,
  скажем,... в общем, не мылся.
   
  Ну а теперь как - у Гаденыша за пазухой? Глаза режет
  Правда?
   
  Слеза в три ручья, один серый, другой белый, в третьем
  - два зеленых гуся, другой краски не нашлось у дурака,
  ему закон не писан, потому что нечем.
   
  А ты нос левой рукой зажми, а правой маши, маши
  интенсивней, ветер поднимешь с постели - никому не
  сдобровать.
   
  А мы каску наденем, чтобы не ебло, не лицо, - а так,
  видимость одна, ничего так, симпатичная, пять-шесть по
  Рихтеру, из двух кубиков выпало содержимое, рассыпалось
  на мелкие цветные загогулины, кто подумает:
   
  "Какая мудреная штука - статистика бытия,"
   
  но мы то давно размахали, за пазухой у Гаденыша - ни
  чада, ни смысла, а так - мозги прокисшие с сахаром.
   
  А как без него, во-первых, кариес, во-вторых, от улыбки
  морщины украшают каждого человека, особенно, если на
  жопе.
   
  Слово то какое. А мы сейчас направо посмотрим, ладонь к
  уху - типа, кто же это такое плохое слово сказал.
   
  Эй, за пазухой! Тихо там! Первоисточник не слышно.
   
  Ну и что, что? Дышать нечем? Так не дыши!
   
  Взяли моду. То жить, то помирать. Дело надо делать! А
  не в бирюльки играть.
   
  Итак... Вот гадюка, совсем с мысли сбила. Да больно
  как.
   
  Так... Вот... А!
   
  Вначале было слово.
   
  Крошечный завиток
   
  Крошечный завиток на её коже напомнил мне о чём-то
  страшном.
   
  Я испугался и захлопнул дверь. Машина мигнула фарами и
  медленно тронулась.
   
  На повороте в пустом салоне зажёгся свет.
   
  Как хорошо, что я не внутри - подумал я и оказался
  внутри. Газовых труб, в прорваных противогазах,
  корчились тараканы.
   
  Весёлая голубая волна душила походя, хотя, желая
  похоти, трудно двигаться, но это так необходимо в узких
  газовых трубах, ползущих из-под земли в небо и обратно
  с небес со скоростью десяток каких-то метров в секунду
  за секунду, но перед самой поверхностью, так здорово,
  резко, до мурашек по стальной коже, отвернуть в
  сторону.
   
  Отвёл глаза, сделав вид, что ничего не заметил.
  Очевидно, что ничего такого на самом деле нет, потому,
  что не найти такого человека, который хоть всё это
  видел.
   
  Это всё из-за того, дорогие мои, что ни один человек на
  этом свете, на самом деле.
   
  - Да нет, конечно же, нет, я действительно ни *** не
  видел, - двусмысленно ухмыляясь, шептал гадёныш в
  замочную скважину, такую дырочку, проделанную в ...
   
  Ладно, ладно!.. Дверь, так Дверь.
   
  Усталый человек поразительным почерком что-то черкнул в
  старой тетради.
   
  Но всё же? Так вот, для того, чтобы в неё можно было
  засовывать... О господи, опять.
   
  - А что такого особенного. Да, ключ.
   
  - Ладно. Завтра суббота. Наплевать. Завтра выпью пива.
   
  Из дырочки несло цивилизацией. Гадёныш сморщил нос.
   
  "И когда у них жратва кончится" - тоскливо подумалось
  ему.
   
  В ответ кто-то загремел посудой. В Ответ хлопнула
  дверь. Машина поехала В ответ.
   
  В стенку постучали.
   
  - У тебя карандаш есть?
   
  - Опять крестики рисовать?
   
  - Ага. Сегодня пятнадцать миллионов уже.
   
  - Слушай, зачем ты кресты-то рисуешь?
   
  - Со счёта сбиваться не хочу. Ты же сам говорил, что
  два раза не умирают.
   
  - Ну и дурак. А карандаш я тебе в понедельник отдал.
  Когда вернёшь?
   
  - Сам дурак. В конце отдам.
   
  За стеной стихло. Газ пошёл пускать. Всех перебить
  хочет.
   
  Часы тикали время. Гадёныш сладко и отчаянно потянулся:
   
  - Пропал карандаш...
   
  Вот так рушились огромные города
   
  Вот так рушились огромные города. Огромная трещина в
  каменной кладке, трещина, в которую можно было засунуть
  кулак, трещина, наполненная влажным зеленым мхом,
  чавкая, глотала камень за камнем. Серые, неотесанные
  добровольцы тесными рядами мужественно шагали в
  бездонную зеленую пропасть. ...на дне, которой
  светились звезды...
   
  Особенно сильный в это время года порыв вырвал из-под
  пера бумажный листок. Последняя буква И как звучала,
  так и погибла, длинной, окропленной чернильными
  брызгами чертой, оборвавшейся на белом краю бумаги.
   
  "Ни хрена себе!" - только и успело мелькнуть в голове у
  гаденыша, когда крепостная стена разошлась у него под
  ногами.
   
  Вернее между ног. Действительно, так уж наверняка.
   
  Вот когда левая нога поняла, что такое зло без добра.
  Закурчавились возле шнурков белесые крылышки. "А-а-а-а..."
   - тихо заныло у левой ноги в.... в общем, у нее.
  Кончик разлохмаченный дыбом встал. Где тут думать о
  бессмертии?
   
  Сырость и мох.
   
  - Беги, чего стоишь?
   
  - Интересно, где это говорят, - вслух подумалось ему.
   
  Мусолило небо обрывок заката.
   
  ****ато?
   
  Нет, не ****ато.
   
  Последние капли истекающего времени оставили дно
  песчаного водоема.
   
  Сверху было отчетливо видно, как не росли в безвремени
  люди-жители. Рождались-рожали-убивали-умирали, но не
  росли.
   
  "Недолго вам осталось," пошутил гаденыш про себя.
   
  Тем временем правая нога разомлела в нирване до конца.
  Кожа, похожая на расплавленный сыр, чулком сползла
  вниз. Мох ее сожрал. Мясо, отделяясь от кости, серело
  на воздухе. И таяло. Как мороженое.
   
  Вы глядели, белые косточки, на белый свет.
   
  Хрустнули, подломились, уронили гаденыша на правый бок.
   
  Мелькнуло перед глазами, свистнуло в ушах.
   
  Головой пустой по камням. Трах-трах-бам-бум.
   
  Трещина вспыхнула ультрафиолетовым-белым-желтым, пошла
  красными кругами по стене, и пропала.
   
  Дождик пошел. Из большого камня по три капли, из
  маленького по одной.
   
  Размокло песчаное дно. Размокли и люди. Расыпались.
   
  Потирая ушибленную голову, гаденыш сидел на стене и
  думал.
   
  Картинка
   
  Картинка, похожая на сон.
   
  Я повернул человека лицом к стене. Из-под ногтей
  потекла вода. Почему?
   
  Я подумал...
   
  Сего дня, часа, минуты. Подлые секундочки выскальзывают
  из мокрых пальцев.
   
  Мы будем. Глупое суеверие, в которое страшно не верить.
   
  Сверкающая сталь, словно бабочка порхнула над головой и
  унеслась из сини в синюю даль. Как я хотела слететь
  вслед за ней. Не убивать, быть поперек.
   
  Вещи теснее прижались друг к другу. Мрачная перспектива
  - покрываться пылью рядом с бесполезным хозяином.
   
  Сопротивление нарастающей энтропии, размером почти в
  один Ом, раскалилось до красна, и, чтобы удержать
  ситуацию под контролем, оскалилось кривой нагловатой
  трещиной. Это еще больше накалило обстановку.
   
  Гвозди в силах удержать... А я нет.
   
  Взрыв хохота потряс вселенную. Мигнули звездочки,
  грохнуло еще раз. Все, что поменьше - погасло.
   
  Один, два был, три. От третьего бездна закачалась,
  потекли во все стороны черные ручейки. Пора выселяться.
   
  Собрание борцов за справедливое возмездие как раз
  подходило к концу. Апокалипсис, о котором так много
  говорили, грядет. Ура!
   
  Товарищи по несчастью, враги по браку, незаконно
  умершие вперемешку с быстрыми глазастыми тварями дружно
  завыли...
   
  ...лил из грязного стакана вчерашний чай, нет вылил из
  грязного стакана вчерашний чай себе в рот, и встал
  обеими ногами в недоумении, долго-долго, не торопясь,
  думал, гаденыш, проглотить эту ***ню вовнутрь или
  все-таки чихнуть кирпично-бурым, вперемешку с соплями,
  фонтаном прямо на белую стену, заклеенную обоями, так
  похожими на бумагу, но все-таки состоящими из снега.
   
  "Жалко снега," - додумал до конца гаденыш и проглотил.
   
  - Зимой снега не допросишься, - полыхнуло в небесах.
   
  - Зимой грозы не бывает, - резонно заметил гаденыш, не
  оборачиваясь к окну.
   
  За спиной у него, со скоростью пять на десять в девятой
  степени вероятности в секунду, вырастали крылья. Это
  его не напрягало.
   
  - Мы им крылышки-то подрежем.
   
  - А как же конец?
   
  "Штирлиц долго и мучительно оттягивал свой конец"бубнило совершенно нереальное радио на окне.
   
  Гаденыш все-таки повернулся к окну и выключил радио:
   
  - А вот так.
   
  Но капли лесной воды
   
  Но капли лесной воды собирались в стаи и прятались в
  расщелинах деревьев.
   
  Земля чавкала и жрала павших.
   
  Остановка сердца. Следующая смерть.
   
  Двери лязгнули как двойные кавычки. Автобус с
  неприличным началом маршрута выплюнул мое безбилетное
  тело на половине пути. Облако пыли приняло форму
  автобуса и растаяло.
   
  Пойду-ка я обратно. В ночь, как караван тараканов
  изгоев.
   
  И мертвый дом уже почти не дом.
   
  А кто его убил?
   
  Борис Гребенщиков.
   
  От такой подписи бумага сморщилась и вспыхнула. Рыжий
  котенок вспрыгнул на колени.
   
  Теплый ласковы комок. Где твои мама и папа?
   
  Сейчас придут.
   
  Осталось 8,5 секунд до конца обитаемой Вселенной.
   
  Звезды моргнут и упадут на спину неба в новом порядке.
   
  Два стрита и покер. Вы проиграли, синьор.
   
  Все.
   
  Вовка отвернулся, и внимательно посмотрел в самый
  темный угол комнаты.
   
  - Козыряй, - Вовка повернулся, бесстрашно посмотрел в
  глаза сатане, вынул из кармана тринадцать пиковых
  тузов, сложил их аккуратной стопочкой, и изо всех сил
  треснул ей по розовому поросячьему пятачку.
   
  - *** тебе.
   
  Стемнело
   
  Стемнело, и неизвестно, когда рассветет. Внутри душно,
  и...
   
  Его стошнило. Он оперся рукой об облеванный край
  письменного стола, рука соскользнула, он ударился носом
  о полированную поверхность бумаги. Его стошнило еще
  раз.
   
  С трудом переводя дыхание, он вытер с лица сопли,
  перемешанные с кровью, после чего брезгливо оттер руку
  о бумагу. Стало легче. Настолько, что он смог поднят
  голову, и посмотреть перед собой.
   
  Какая дрянь! К чему это относилось, он не знал, но на
  всякий случай, блеванул еще раз.
   
  В трех томах выйдет... Почему?
   
  Гаденыш оборвал Земфиру и перевернул кассету на другую
  сторону. Она тут же расплакалась.
   
  О вечном писать - скоро сдохнутьиз внутреннего идиота. Достоевского не
  люблю. Из тех, кого не знаю, никого не люблю.
   
  Возле трупа нашли клочок бумаги. Нет, не так. Возле
  клочка бумаги нашли труп.
   
  Загадочный, разложившийся, без документов.
   
  Доказательство собственного бытия проводите двумя
  способами:
   
  * Нужно взять себя в руки, высоко поднять и резко
   отпустить. Если ничего не случилось, значит - опа!
   
  * Быстро и решительно умереть. Если получилось, значит
   был.
   
  Вы спросите, какая разница? Второе может быть после
  первого, первое после второго - нет. Логично?
   
  - Нет.
   
  - Вам не хочется быть любимым?..
   
  - Я тебе щас в морду дам!
   
  Ну и что? До чего ты дошел? Разговариваешь сам с
  собой...
   
  Бздыньк! Очень наглядно и удивительно умело гаденыш
  Вова доказал, что разговаривает он не сам с собой. Да,
  я так не умею.
   
  - Не в первый раз, - буркнул Вовка, и ушел на кухню
  заваривать чай.
   
  Я остался сидеть на стуле, раскачиваясь на двух задних ножкахПометка (она же погадка): Г.Редактор, если вы думаете,
  что у меня ДВЕ задние ножки, то вы действительно Г.Редактор
  .
   
  В окно залетел нахальный воробей. Сейчас скажу. О том,
  что он нахальный, я понял из того, что он бодро
  спикировал....
   
  Задние ножки подломились, я ёбнулся на пол и заорал. С
  кухни прибежал Вовка с чайником.
   
  Этого я не помню. Даже похожего на него я никогда не
  встречал. Надо спросить его имя.
   
  - What's your name? - тень расстаяла, оставив на
  асфальте лужицу неправильной формы.
   
  На темное зеркало тут же присели с неба две молодые
  звездочки. Хороши или дурны были они собой, я не
  проверил, девалась куда-то она, эротика.
   
  В лесу сейчас загадочно и прохладно, и поезд едет по
  узкой колее через степи и густые чащи в далекий город
  Ленинград.
   
  А в поезде паровоз и один вагон.
   
  А здесь душная ночь, пахнет гарью, лает много собак. Их
  можно понять. Собаки всегда лают перед смертью.
   
  Но я их понимать не хочу.
   
  Все сдохнут.
   
  * Друзья человека.
   
  * Четыре ноги.
   
  * Лают по ночам.
   
  Итого - смерть.
   
  Кто-то сильно пнул меня в левый бок.
   
  - Слышь, Крыса, ты жив еще? - Вовке надоело
  перешагивать через меня.
   
  Я открыл глаза.
   
  На плече у Вовки сидел нахальный воробей. В комнате
  пахло жженым чаем.
   
  Я никогда не любил
   
  "Я никогда не любил рассуждать на тему суеверий" -
  странная надпись, разделяющая собой глубокомысленное и
  каменное, не задержала его взгляда на необходимое
  время. Бесы времени не смогли достаточно привлекательно
  накрасить эту проститутку. Краски вышли.
   
  На столе осталась записка:
   
  "Хватит писать всякую чушь о том, чего ты не знаешь,
  никогда не испытывал, и даже не веришь. Сию же минуту
  встань с дивана, сломай от колена свою паркеру,
  медленно, со вкусом, разорви в мелкие клочки свои
  замечательные листочки, сложи их в небольшую кучку на
  красный ковер посреди комнату, добавь по вкусу своих
  любимых писателей, полей слезами пополам с соплями, и
  подожги.
   
  Когда маленькая комната наполнится едким дымом
  сгорающих глупостей, заберись по своей дурацкой
  лестнице на полати, забейся в уголок, и сдохни наконец,
  не закрывая своих лживых глазенок."
   
  Прочтя записку, бесы бросили старую шлюху, и погнались
  за красками. Черти берегут подлецов и не дают их в
  обиду.
   
  - Это ты написал?
   
  - Вчера вечером.
   
  Гаденыш с удовольствием оторвал глаза от изгаженного
  каракулями листочка и посмотрел на самоуверенное лицо
  соседа.
   
  Прошло два года. Пауза затянулась. Чертовское
  беспокойство было заметно даже сквозь зеркальные очки.
  Гаденыш уставился куда-то промеж рогов и безразлично
  спросил:
   
  - А как же конец света?
   
  - Да не выходит пока...
   
  - То-то и оно...
   
  Мысль о том, что доброта спасет, уже не казалась такой
  глупой.
   
  - Может, тебе в менты пойти, что ли...
   
  Сосед обиделся, и ушел, хлопнув дверью.
   
  В стакане с чаем зазвенела ложечка.
   
  Поезд продолжал двигаться на запад.
   
  Серебристая тень бескрайних небес
   
  Серебристая тень бескрайних небес несется с запада на
  восток, опровергая символическую чушь относительно
  ночи.
   
  Всего достаточно в каждой точке, доступной зрению.
   
  Где-то нестабильно, не в такт дыханию звучит колокол.
   
  Там же мудрая бабушка всех веревок треплется с ветром о
  сокровенных тайнах консервации звука.
   
  "Исторгни что-нибудь" - написано аршинными буквами на лбу
  горизонта.
   
  Но в бинокли, лорнеты, глаза видны лишь мачты
  возвращающихся с того света кораблей...
   
  Весело прыгая на одной ножке, слепой дождик растоптал
  скучный мирок, построенный из песка.
   
  "Да и черт с ним" - подумал гаденыш.
   
  Улица внезапно накренилась
   
  Улица внезапно накренилась, и все, что было на ней,
  покатилось, посылалось, побежало вслед уходящему
  солнцу.
   
  Вечерело. Бесславно умирал сегодня день.
   
  В квартире, превращенной жарой и бездельем в хлам,
  посреди бессмысленных вещей, сидел гаденыш и думал:
   
  "...пойти ли ему щас же к ****и матери, дослушать
  собачий лай или заорать во все горло."
   
  Ничего не выходило.
   
  Мысли мое ли дело.
   
  Критическискептически оглядев себя со стороны, он сразу понял, что
  дело в шляпе.
   
  Какое паскудство! Разве отыщешь ее в этой природе
  вещей.
   
  Истомленные жарой и бездельем, они лениво шевелили
  своими пуговицами, пряжками, бляшками, ляжками,
  застежками, ремешками, руками, шнурками, дверными
  глазками и потрохами.
   
  Суть каждой вещи заключил в себя гаденыш, закрыл рот,
  глаза, зажал нос, заткнул уши и представил себя
  мирозданием.
   
  Странное увидел он. Люди, похожие на запахи, исходили
  от предметов обихода прямо в обетованные небеса, туда
  где душа каждой вещи гордо несла свою структуру на
  алтарь мирового порядка, над которым парила сущность
  беспредметная, сотканная из лучей никелированного
  света, черной пластмассовой бездны и люминесцентных
  галактик.
   
  Трансцендентально вращаясь в вещественном пространстве,
  она одним фактом своего существования поддерживала на
  земле гармонию потребления. На заду беспредметной
  сущности была заметна табличка с надписью: "Hand crafted
  of USA."
   
  У гаденыша кончился воздух, и он вдохнул полной грудь.
   
  Открыв, а затем, выпучив глаза, он очень неприветливо
  оглядел окружающий его хлам, после выдохнул, да так,
  что окно сначала запотело, потом распахнулось настежь.
   
  В квартире стемнело, посвежело, сверкнула пара-тройка
  молний, немного брызнуло, и маленькие вихри, вылезшие
  из темных уголков, хватая все на своем пути, подобрали
  все вещи до одной и вышвырнули их вон через окно.
   
  - Как птицы!- восхищенно прошептал гаденыш и пошел
  закрывать окно.
   
  Мир
   
  Мир, который видела Луна со своего неба, делился на две
  неравные части:
   
  * натужные струпья городов, в трещинах которых
   встречались вещи необыкновенные, но малозаметные;
   
  * и остальное, так похожее на землю по ту сторону реки.
   
  Щуря с высоты свои печальные близорукие глаза, долгим
  взглядом провожала она каждого странника, бредущего по
  бесконечным дорогам внегородского бытия.
   
  Расстелив на полу карту мира, хитро подмигнув никому,
  гаденыш погремел зажатыми в горсти костями и выбросил
  их прямо на Африку. Выпало 4-6.
   
  Медленно соображая, гаденыш проковырял пальцем дыру
  где-то в Тихом океане. Игра в вероятность давалась ему
  с трудом.
   
  - Чертова игра,- проворчал гаденыш и сделал ход.
   
  - Грабють!- донеслось с самой закраины распухшего от
  света города.
   
  Вадим оглянулся и понял, что его зовут не Вадим.
   
  Интеллигентного вида куст, под который он только что
  собирался сесть, сразу прояснил ему ситуацию:
   
  - Видите ли, молодой... извините, пожалуйста, поживешь
  здесь, сами понимаете, нахватаешься. Так вот. Дело в
  том, что, хотя до синей черты достаточно далеко,
  здешние, скажем так, правила приличия не одобряют
  определения живого, да и неживого, существа без его
  ведома. Вы еще не определились с собой, не так - ли?
  Тогда предложить вам папиросу и свое общество. Меня
  зовут Куст. А вас?..
   
  Человек закурил, уселся на задние лапы и с грустным
  недоумением подумал о том что когда-то было носителем
  имени, бремени и всякого другого вымени бессмертного
  духа. Как его звали, он забыл.
   
  - Здорово, Крыса!
   
  Куст вздрогнул от неожиданности и с укоризной посмотрел
  на взъерошенного воробья, бесцеремонно усевшегося ему
  прямо на голову.
   
  - Чиво?!- человек выковырял изо рта папиросу и
  огляделся по сторонам:
   
  - Чиво ты сказал?
   
  Воробейдействительно взъерошенный, понимающе усмехнулсяклювом!:
   
  - Телепатирую по буквам: Козел, Редиска, Ыошкар-Олане знаю, что это такое, но точно есть,
  Сидишь тормозишь, А-а-апчхи!
   
  Толи от воробьиного чиха, толи от телепатии в голове у
  Крысы окончательно прояснилось.
   
  - Йошкар-Ола, балда! Здорово Ёбнутый!!- радостно
  заорала она вместе с дымом и закашлялась.
   
  Глаза ее заслезились, она смущенно вытерла их лапой.
   
  - Человечины захотелось? Чо по городам лазишь,- Ёбнутый
  Воробышек ни в одной жизни не имел образования, зато
  был неотразим.
   
  - Родилась она там!- сердитая спросоня веревка хотела
  добавить: - "оттого и дура" ,- но благополучно не
  добавила, так как вспомнила, что ее тоже принесли из
  города.
   
  Очки вышли все. Переход хода. Гаденыш стукнул кулаком в
  стену:
   
  - Твоя очередь.
   
  Цокнули копыта, из-за стенки донеслось:
   
  - Сам бросай, верю...
   
  - Верь, верь, всю жизнь рогатым проходишь,- пробормотал
  гаденыш и кинул кости за черта.
   
  Прикрыв на всякий случай ладонью результат, честным
  голосом бодро сообщил:
   
  - 3-3
   
  - Не ****и! Давай ходи двенадцать раз
   
  - У него, козла, всегда 6-6 выпадает,- неизвестно перед
  кем оправдываясь, прошипел гаденыш и сделал ход.
   
  Внезапно осененный металлической мудростью, он
  почувствовал резкую боль в левой половине головы.
  Вышедший из подвала кот был таким живым и новым, что
  совершенно не подходил ближе, чем на два метра к
  асфальтовой свежести зазевавшегося в полете мужика с
  четвертого этажа, жарким хохотом провожавшего еще
  совсем недавно живого свидетеля собственного бытия.
   
  Ясным от голода оком следила за миром понятливая тварь
  с крыши огромного дома.
   
  Парень в окне гастронома жрал маргарин,
   
  брызги летели на стекла,
   
  блекла цветастая ложь,
   
  правду купив ни за грош,
   
  выпустив жало, бежала
   
  темная в небе струя,
   
  вобщем-то, знать до-***...
   
  - Вредно,- добавил от себя гаденыш и собрал кубики.
   
  Стихи
   
  Серые плиты и желтые листья
   
  . Серые плиты и желтые листья,
   
  как патина - тени еще не упавших.
   
  Сбоку зеленая замша.
   
  Золотое тиснение загадочных фраз.
   
  Повешенный памятник заслоняет луну.
   
  Дождь ниоткуда плачет.
   
  Ночь прячет убогую мысль о расплате.
   
  Как женщины, исковерканы телом,
   
  души и лица прекрасные к небу воздев,
   
  дерева.
   
  Кусты - угасающий проблеск желания.
   
  Мелко ступаю по саду прекрасных невидимых грез.
   
  Гляжу на созданья, врученные мне Госпожой.
   
  Сливаюсь с дорогой,
   
  сбиваю хвостом пунктиры печальной судьбы проливного
  дождя.
   
  Внимаю, вздыхаю, вступаю и слышу -
   
  Это. Любовь, зарождаясь под крышей,
   
  бродячим котом, случайною парой,
   
  стыдливым объятием
   
  и гибнущим стоном оргазма
   
  питает меня,
   
  выходит невидимым паром,
   
  стелется низко,
   
  лаская умершие листья.
   
  Я - Крыса.
   
  Единственный спутник дождя.
   
  Последний,
   
  кто видит любовь перед смертью ее.
   
  Справляю печальную тризну.
   
  В молчании -
   
  небо, дорога, Это и Я.
   
  Лапы болят от ударов камней
   
  Лапы болят от ударов камней.
   
  Шкура мокра изнутри и снаружи.
   
  Зубы воздух хватают, клацают.
   
  Веки исчезли.
   
  Вперед,
   
  только вперед
   
  устремились глаза,
   
  красные, как языки бродячих собак.
   
  Хвост и усы и полосы света
   
  в линию, в линию на мостовой,
   
  мокрой от слез обессилевшей ночи.
   
  Прочерк звезды,
   
  медленно падающей
   
  в липкую слизь горизонта.
   
  Это безумно, бессмысленно, глупо.
   
  Звезды не ловят.
   
  Тем более... Но,
   
  если все спят,
   
  запахнувшись от горя
   
  шторами, стенами и суетой,
   
  эта достанется мне.
   
  Серые звезд не хватают,
   
  а просто спасают
   
  уставших светить безразлично,
   
  уносят их в норы,
   
  и в этих жилищах
   
  каждая каждому светит.
   
  Быть может это - любовь.
   
  Тик-так
   
  Тик-так, тик-так.
   
  Тикают часы, которых нет.
   
  Кто-то забыл сигареты.
   
  Космос.
   
  Кажется, я давно его докурил.
   
  Не важно.
   
  Спичку зажгу о стекло.
   
  Даже ночью - тоска.
   
  Осень состарилась.
   
  Листья исчезли с земли.
   
  Плиты засохли.
   
  Деревья, кусты превратились в старух.
   
  Холодно. Страшно.
   
  И то хорошо.
   
  Трамвай одинокий.
   
  Дверь открывает, зовет.
   
  Не пойду.
   
  А странно.
   
  Ведь в Это не верю я.
   
  Сверну.
   
  Нет людей.
   
  Хорошо.
   
  Никто не толкнет оболочкой.
   
  Город.
   
  Проклятый единственный город.
   
  Макулатура.
   
  Звезда.
   
  Все светишь?
   
  Скоро вас станет много, и ты упадешь.
   
  Опять трамвай.
   
  Чего же ты хочешь, железный?
   
  Нет, не начну я безумие свое.
   
  Какая большая луна.
   
  Но целая наполовину.
   
  Волки сегодня лысые и без хвостов.
   
  Может быть тоже?..
   
  Но нет с собой словаря.
   
  А жаль.
   
  Я бы чего-нибудь съел.
   
  Дома.
   
  Какие смешные дома.
   
  Кубики, палочки, свечки.
   
  И в каждом живет по тоске.
   
  Дворы.
   
  В подъездах, обочинах, оттаявших урнах
   
  - нигде не найти закурить.
   
  А где же мое?
   
  Белый столбик нирваны.
   
  Как пусто сначала внутри.
   
  Но сволочь срывается с окон и заполняет объем.
   
  Одета под осень, похожа, как прежде, на грусть.
   
  Нет, видимо, с ней не расстаться.
   
  Как странно вспухает асфальт.
   
  Лишайник на стенах.
   
  Вот незнакомое место.
   
  Мне кажется...
   
  А, надоело.
   
  Построил забор изнутри, за ним оказался.
   
  Лошади ходят, какой от них прок.
   
  И пусто.
   
  И красное облако в небе.
   
  Какое же надобно солнце, чтобы его полюбить.
   
  Такого не знаю.
   
  Есть одно - черное.
   
  Всходит,
   
  не может взойти
   
  напротив того горизонта,
   
  что жаждет потерянных звезд.
   
  Но, это не здесь.
   
  Там остаются те, кто в очередь встал.
   
  Вчера я спросил кто последний, а мне предложили вперед.
   
  Я отказался, не помню теперь почему.
   
  Я вспомнил.
   
  Боже, какой он глупец, тот, что писал про Иисуса.
   
  Любовь раздел между женщиной и этим евреем.
   
  Думал, что он был мессией.
   
  Маятник не жалеет даже глупцов.
   
  Ему все равно.
   
  Трамваи, рояли и скрипки,
   
  даже безумные и пауки
   
  - все поцелуются с ним.
   
  Только крыса ослепшая может не встретить...
   
  Ну вот, началось.
   
  Снова этот трамвай.
   
  Что смотришь?
   
  Боишься?
   
  Чего?
   
  Кто там идет?
   
  Это же... Это...
   
  Черный идет человек.
   
  Здравствуйте...
   
  Дженис, и Джимми, и Оззи.
   
  Черт!
   
  Опять дурная привычка.
   
  Ближе подходит ко мне.
   
  Склонил многоликую голову.
   
  - Извините, Вас ждет электричка.
   
  Тик-так, тик-так.
   
  Идут часы, которых нет.
   
  Вот они рядом.
   
  Кто-то забыл сигареты.
   
  Стучится.
   
  Кто это?
   
  Дверь открывается.
   
  Что-то похожее...
   
  Это же Крыса.
   
  - Что смотришь, не вспомнил?
   
  О чем говорить с придуманной Крысой.
   
  Ведь я же все знаю о ней.
   
  - Не знаешь. Забыл.
   
  Наши холмы разрушают.
   
  Кто-то не понял.
   
  Кто-то понял не так.
   
  Камни теряют свой смысл.
   
  Молчит очень долго земля.
   
  Ты должен.
   
  Чем я обязан придуманной Крысе.
   
  - Вернешься.
   
  - Пока.
   
  Ушла.
   
  Что-то уперлось в лоб.
   
  Подняв голову, открываю глаза.
   
  Зеркало.
   
  Мятая рожа. Т
   
  а же щетина, волосы, усы.
   
  Ну, на что это похоже?!
   
  На что?
   
  На кого?
   
  Я вспомнил.
   
  Тик-так, тик-так.
   
  Кто же забыл сигареты?
   
  Ну ладно, понадобятся.
   
  В путь.
   
  Поезд не ждет.
   
  После чего они побежали на север
   
  После чего они побежали на север.
   
  На месте своего пребывания они оставили обглоданные
  кости, фантики, блестящие консервные банки, большую
  кучу всякой шелухи, чепухи и мусора.
   
  Где с места срываются в небо проснутые рано продетые в
  дырку меж елей желтой лапою солнца.
   
  Где строгие титры дорог ползут по тростинке
  пространства.
   
  Сурово, где пень многолетний, под зайцем и вместе с
  ним, плачет.
   
  Там. Там-тарам.
   
  Их шумное дыхание наполнило лес туманом.
   
  Дрожащие паутинки собрали по капельке сверкающий ужас
  погони.
   
  Подмастерье рода человеческого, старик-леший, зачатый
  без единого гвоздя из целого куска древесины, торопливо
  упихал в пустые глазницы свои краденые бриллианты
  утреннего леса.
   
  Где-то нестабильность превращается в норму.
   
  Не там.
   
  Там.
   
  Топот и храп.
   
  Прощальные взмахи ветвей.
   
  Корни-подножки,
   
  шишки-шлепки,
   
  сучки-тумаки,
   
  листья, хвоя, паутина.
   
  Скотина!
   
  Какая скотина!
   
  Этот. Который продал.
   
  Дятел на елке в ритм шагов попадал...
   
  Стало быть, все.
   
  Кто устал?
   
  Нет, дорогая.
   
  Пошла-ка ты на ***, измена.
   
  Скоро в пространстве замена.
   
  Во времени без перемен.
   
  Сука!
   
  Какой равноценный обмен.
   
  Каждому дали в ладони согласно размеру.
   
  Любви не хватило.
   
  Так и осталась
   
  не взята, не прожита,
   
  без счета лежать на земле.
   
  А если?
   
  Да точно!
   
  Будут копаться в золе.
   
  Все разболтает пепельно-серый язык...
   
  О, человече,
   
  насколько легко ты привык
   
  выпытывать правду явлений
   
  и сущность вещей из себя...
   
  Мысли, дыхание,
   
  топот, сучки, корешки.
   
  Может быть, зря
   
  они побежали на север?
   
  Встали,
   
  Молчат,
   
  Сквозь них пролетела погоня
   
  вперед
   
  к пониманию мира.
   
  Сорвавшийся от порыва ветра листок мягко опустился на
  плечо плачущему зайцу.
   
  Птица перед полетом одним глазом смотрела вниз, на
  поляну с зайцем, лешим и ветром.
   
  Напридумывают же чепухи. Ох, люди-люди.
   
  Они подбежали к фокуснику
   
  "Они подбежали к фокуснику и попросили сделать их
  невидимыми.
   
  В небе около башни одиноко парило одинокое солнце.
   
  Они пытались заглянуть к нему в глаза и говорили:
  Пожалуйста.
   
  Вдали за деревьями ходили прохожие.
   
  Весна медленно вытекала из города.
   
  Фокусник почему-то молчал.
   
  Бродячие собаки собирались в стаи и уходили.
   
  Они все сильнее и сильнее просили фокусника сделать их
  невидимыми.
   
  В небе возле одинокого солнца летели последние птицы.
   
  Они посмотрели на небо и замолчали.
   
  За деревьями со звоном начали рваться провода.
   
  Фокусник посмотрел на часы и поднял с земли свой
  чемодан.
   
  Башня чиркнула по солнцу и упала на землю.
   
  Из растрескавшегося асфальта начал выползать снег.
   
  Воя от страха, убегала по водопроводным трубам вода.
   
  Извините меня, - сказал фокусник."
   
  Завтра может и не быть
   
  . Завтра может и не быть.
   
  Это похоже на праздничный вечер.
   
  Синяя птица спускается с ветки на ветку.
   
  Красный глазок блестит сквозь листву.
   
  Жадные желтые лапы
   
  хватают пространство,
   
  ночное ничто,
   
  бьют о стекло
   
  колокольными желтыми лапами.
   
  Капают звонкие звуки
   
  туда, где тепло
   
  взглядом, руками, зубами
   
  вцепившись в стекло,
   
  ждет с нетерпением
   
  начала шестого сигнала.
   
  Вытащил жало Июнь,
   
  перелетная
   
  летняя с Мая,
   
  слетевшего с крыш,
   
  закрытого в банке,
   
  забытого там,
   
  где уже пожелтели страницы,
   
  только что созданные.
   
  На Земле,
   
  Утро,
   
  рассвет,
   
  двадцать один.
   
  Перебегая дорогу,
   
  стреляя во всех понемногу,
   
  мысль, обращенная к богу,
   
  снова вернулась домой.
   
  И вот наступил закат империи мышиных норок
   
  И вот наступил закат империи мышиных норок.
   
  Организация подспудных вожделенцев объявила о начале
  нового промыслового сезона.
   
  Завтрак на столе. Можешь не возвращаться.
   
  Она выпила все, до дна, до капельки, подышала на стекло
  и вытерла указательным пальцем. В мировую картину
  немедленно вкралась ошибка.
   
  Тело змеи, преломляющей свет, извивалось на клетчатом
  рисунке стола.
   
  На полу, под столом, ссорились шило и мыло.
   
  По комнате летали духи усопших зверей.
   
  Кто-то мысленно открыл окно и пошел в пространство
  дорогой миллионов наплевавших на Жизнь деревянных
  идолов веры в непорядочность Белой Дамы.
   
  Не выдержав зрелищ, она попросила хлеба.
   
  "Земля-матушка-роди-хлебушко - что в тебя зарыли - ВСЕ
  на волю прорастет."
   
  В сладкой жути стылось:
   
  это ли предки;
   
  это ли кости их;
   
  это бежит ли зайчиком серым
   
  по темным кустам редколесья;
   
  это ли жмется к каменным стенам,
   
  может вам сказочку синюю;
   
  это ли ухо щекочет:
   
  Мышка бежала,
   
  хвостиком махнула,
   
  солнышко упало и разбилось...
   
  Не хватает в кусочницу соли.
   
  Жалко ли сирых, убогих, бездарных?
   
  Что, если мучает кошку мальчишка?
   
  Гадкий мальчишка, за ножку, об угол его.
   
  Сыта, водички бы мне...
   
  Ее пересохшие губы мир о воде попросили.
   
  Заторопился, споткнулся, упал, воду разлил...
   
  Дождик пошел. Вот и лету конец.
   
  В нарисованном небе светит звезда
   
  В нарисованном небе светит звезда.
   
  Она из стекла.
   
  Темно и больно глазам.
   
  Но это не кровь, и даже не слезы.
   
  А значит не стоит вытаскивать рук из карманов.
   
  Иду по следам бежавшей когда-то здесь Крысы.
   
  Дождь высох, и больше не видно пути к настоящей
  упавшей.
   
  На улице старых домов, приклеивших небо к карнизам,
   
  не видно движения.
   
  Шуршит под ногами бумага
   
  асфальта, травы и засохшего лунного света.
   
  Тоска.
   
  Ты под осень одета.
   
  Ты пахнешь духами любимых.
   
  Светишься.
   
  Хочешь похожей стать
   
  на печаль или грусть.
   
  Но, напрасно.
   
  Шуршание ветер нарушил.
   
  Откуда в картоне разрыв?
   
  Войду или выйду - не важно.
   
  Все то же за поворотом.
   
  Но что это?
   
  Звезды живые, асфальт настоящий,
   
  трава пахнет чаем.
   
  Тиснение листьев, кошачьи глаза фонарей.
   
  Встают на пути меловые уродцы,
   
  воздевают в отчаянии тонкие палочки-ручки.
   
  Я знаю, вы - добрые.
   
  Вас погубила кривая рука растущего детоубийцы.
   
  Навстречу прохожие-крысы.
   
  Спешат, не желая глядеть на рассвет.
   
  По норам,
   
  где ждут их любимые звезды.
   
  Почти успокоясь, степенно и чинно:
   
  Привет.
   
  Привет, - как старому доброму другу.
   
  А это что?
   
  Свет.
   
  Окно.
   
  Каждому в доме одно.
   
  И кажется мне,
   
  что я понял давно,
   
  да только забыл.
   
  Что-то выходит из темени темною слизью.
   
  Шлепком на асфальт
   
  и обратно в дыру за картон.
   
  Это беспамятство.
   
  Колени слабеют, их преклоняю,
   
  Жму руки немым человечкам:
   
  Спасибо, родные.
   
  Не в первый,
   
  дай Бог, не в последний,
   
  спасен.
   
  Бойтесь жизни
   
  Бойтесь жизни.
   
  Бойтесь теплой, жирной жизни,
   
  полной власти и успеха.
   
  Бойтесь взгляда краем глаза,
   
  бойтесь дружеской руки.
   
  Бойтесь - уши Ваши слышат.
   
  Бойтесь - губы Ваши шепчут.
   
  Бойтесь.
   
  Бойня длится,
   
  Ваши мысли
   
  постепенно сатанеют,
   
  и,
   
  привыкшее к охоте,
   
  руки жаждут топора.
   
  Глазки бегают натужно,
   
  сальный носик, капли пота,
   
  лоб - прыщи и бородавки...
   
  В жестяную трубку мира
   
  на заре прогавкал сторож
   
  Ваших страхов и желаний.
   
  Звери с синими носами
   
  разбежались по углам.
   
  Лишь хромой клыкастый зайчик
   
  ковыляет по поляне,
   
  костылем топча траву.
   
  Жалость в сером сарафане
   
  загорелыми плечами
   
  в красных пятнышках крапивы
   
  зябко режет темноту.
   
  Из разреза по предплечьям,
   
  как гранатовое семя,
   
  прямо в землю вытекает
   
  суть ночного забытья.
   
  Я,
   
  в рубашке,
   
  босоного,
   
  оголтело от москитов,
   
  но в кильватерном строю,
   
  уцепилось рукавами,
   
  сарафан зажав в колени,
   
  и,
   
  по камушкам,
   
  по лужам,
   
  мимо ночи
   
  в никуда.
   
  Там,
   
  в мятежной норме мысли,
   
  облекаясь и алкаясь,
   
  стекленеют мифотворцы
   
  в форме утренней росы.
   
  Из лазоревого неба
   
  вылетает ворох знаний,
   
  непонятные названия
   
  и таблицы логарифм.
   
  Ближе к центру,
   
  чуть правее,
   
  сонм беснующихся фурий,
   
  подле них,
   
  блестя глазами,
   
  благородные отцы.
   
  Обратив лицо на землю,
   
  повернув спиною к небу,
   
  вниз по облакам ступает,
   
  к Вам на встречу,
   
  сам Господь.
   
  Подь на небо, дурачок.
   
  От чего-то похожая на собаку
   
  От чего-то похожая на собаку женщина шмыгнула в окно.
   
  Во всем доме призывно выли фановые трубы.
   
  Электрический соловей поперхнулся и проглотил косточку.
   
  Хозяйственную сумку запинали прохожие.
   
  Пролитое молоко впиталось в асфальт.
   
  Никто не вырос.
   
  Истеричный телефонный звонок
   
  хохотал между третьим и четвертым этажом.
   
  Извилистая трещина на стене соединяла пол с
   
  ниже уровня грунта,
   
  туда,
   
  где система водоснабжения
   
  переваривала остатки от
   
  чего-то похожего на собаку.
   
  Преданные глаза
   
  не могли покрыться веками,
   
  плесневелыми плевелами
   
  протянулась к поднебесью
   
  подзаборная межа.
   
  Гвозди в силах удержать
   
  непомерные объятия
   
  не ржавеют на крови.
   
  Истекают от любви
   
  лица восковые,
   
  стены отпотеют молоком,
   
  но потом, потом,
   
  затем,
   
  если сможешь добежать,
   
  ухватить руками двери
   
  (петли скрипнут - не поверил ),..
   
  Оставайся.
   
  Шасть в подвал,
   
  ползти по щелям,
   
  делать звуки по углам,
   
  стекла бить на чердаке,
   
  сердцем тукаться в руке,
   
  жить на сквозняке столетий,
   
  пить по черному вино,
   
  все ушедшее давно
   
  помнить, глядя на запястье,
   
  раздавать в таблетках счастье,
   
  наплевать на целый свет,
   
  утверждать, что горя нет.
   
  Трали-вали, тили-тили,
   
  по Голгофе не ходили.
   
  Без песочка на зубах
   
  превращаться в гордый прах...
   
  - Охнула Луна, встав над городом.
   
  Флейточка небесная, ветряная
   
  увела животных за собой.
   
  Домой.
   
  Разное
   
  На исходе осени
   
  На исходе осени легла на улицы города Ноября серая
  пыль.
   
  Людей это не коснулось никоим образом.
   
  Птицы перестали летать. Звери ушли в подвалы.
   
  В том месте, где человеческая река уходит под землю,
  появился мертвый старик. Он сидел с протянутой рукой.
  Глаза его были цвета неба.
   
  Старику никто не подавал. Видимо не хватало ему
  шарманки, ручной обезьяны, костылей и жалости.
   
  В обращенную к небу ладонь падала серая пыль. Вечером,
  переполненная ладонь обращалась к земле, и наступала
  ночь.
   
  При полном безлюдье из мрака подземного перехода
  возникало юное существо женского пола. Девчонка трогала
  старика за рукав, он оживал, и рассказывал ей о том,
  что видел днем.
   
  Золотой шарик
   
  Золотой шарик отважно катился с пригорка, весело
  разбрасывая в темноту желтые брызги.
   
  Откуда-то с неба рухнула вниз огромная рубчатая
  подошва. Хруп. Обломки слабо зашипели и исчезли.
  Малиновое потемнело, стало фиолетовым.
   
  Среди веток в тоскливом ожидании вздохнул филин. Ни
  мышиного писка, ни света поганок, ни звона
  колокольчиков. Ничего. Даже сухому дереву ночь зажала
  рот.
   
  Только трава растет медленно и неотвратимо. Вдоль
  забора, от одного края калитки до другого, на костях
  посеревших от времени досок, зеленая, вечная, до самой
  осени пляшет она.
   
  Запоминая все ноги, ступавшие по ней, она терпеливо
  ждет, когда их кости лягут в нее.
   
  Видимо перестарались
   
  Видимо перестарались.
   
  Выскочила, вывернулась из рук и полетела, хлопая по
  ветру.
   
  Пушки трещали, головы торчали.
   
  Свистела коса все дальше от земли.
   
  Много глины - от того и тошно.
   
  Полежишь на солнышке - развалишься.
   
  Вам меня любить не перелюбить.
   
  - Ну, чего, сука, скалишься? Ложись дура - убить могут.
   
  Давеча, намедни, вчерась - три цвета времени.
   
  Слышу, слышу образ милый.
   
  Жук навозный - что человек беременный.
   
  Сплошная польза.
   
  После было всегда
   
  После было всегда.
   
  Зеленая дымка застилала глаза всем живущим.
   
  Хрустальный купол небес. На дне вода. Края смазаны
  жиром.
   
  Двигаться осторожней. На грани отсутствия мысли.
   
  Текут кисельные реки несбыточных мечтаний. До запятой
  посреди слова, до переноса рук далеко-далеко от тела,
  до точки, Великой точки, в которую устремляются
  лопнувшие глазки.
   
  Все сказано, ощутимо и объяснимо.
   
  И выразить словами боль свою в состоянии трус на
  эшафоте судьбы.
   
  Безликая масса синего воздуха много лет смеется в лицо
  страдающему человечеству.
   
  Вы пробовали беседовать с камушком, лежащим у вас под
  ногами?
   
  Где же вечная жизнь на Земле?
   
  Подойдите, пожалуйста.
   
  Не бойтесь, вас не тронут. Алчущие, как правило,
  бездушны.
   
  Не стоит волноваться. Это не про вас.
   
  Про вас в паспорте.
   
  Голуби
   
  Голуби опускались все ниже и ниже. Серые перышки
  ворошили восходящие от земли потоки теплого воздуха.
   
  Улицы замерли, наступила ночь.
   
  Тяготясь массою своей, заползали в небо облака.
   
  Жилистый дождик сухо пощелкивал по железным крышам
  зажмурившихся домов. Нервы ни к черту.
   
  Недобитый окурок зябко кутается в дым. Неуютно гореть
  под дождем, на перекрестке двух улиц, поваленой набок
  урны.
   
  Кто-то бубнил в ее бетонных недрах.
   
  Поймав попутный ветерок, дымящийся страдалец подкатился
  к урне, и возопил о помощи.
   
  Островерхий колпачок
   
  Островерхий колпачок сорвался с ветки и упал в снег.
  Умелое времяпровождение свободного времени замерзло,
  съежилось, смешалось со всем, оставив за себя свой
  колпак.
   
  Засунув руки в карманы по локоть, натянув шапку до
  подбородка, а воротник до бровей, можно сколько угодно
  перемещаться от скамейки до темного угла, от телефонной
  будки с целым стеклом до веранды детского сада, вдоль
  заборов, мимо фонарей, задирать голову на деревья.
   
  Кто-то распахнул окно, и в лицо ударил свежий ветер.
   
  Голуби стучат литыми лапами по железным крышам, и ни
  одна птица не смеет жить в этом городе.
   
  На всех органах чувств, на всех чувствах, даже внутри
  головы лежит толстый слой говна.
   
  Зима. Крестьянин торжествует. Горожанин мерзнет. А
  ****ец подкрадывается вечером.
   
  Когда в длинном коридоре достаточному количеству людей
  весело и хорошо.
   
  Когда подсознательные женщины видны невооруженным
  глазом.
   
  Когда за стеной играет музыка.
   
  Когда в зеркале последняя сволочь.
   
  Когда, когда...
   
  Да только что.
   
  Где пыльная лампочка
   
  Где пыльная лампочка освещает четыре квадратных метра
  мира, где скорченные листы бумаги истекают последними
  словами, была прекрасная жизнь.
   
  Тусклые волосы когда-то струились по обнаженным нищетой
  плечам. Зелень тепла текла по румяному телу на пол.
   
  Задетая невниманием несущественная деталь мерно
  качалась в этом потоке. Здесь так трудно бежать, не
  задевая стен.
   
  Мы любим их, касаясь плечами. Спины сгибаются под
  тяжестью любви.
   
  Не за что петь, не за кого выйти в свет.
   
  Воробей на ветке расскажет тебе о проспанной заре.
   
  Пробежит тень по светлому лику неба. Опять оставит
  следов.
   
  Облетая солнце, огибая все обитаемые планеты
  бесполезного пространства, утром ты покинешь такой
  стремный мир.
   
  Каждый уверенный в себе будет знать, что ты герой.
   
  Слезы непременно пролиты будут.
   
  Возвращайся к обеду. Опустела без тебя земля.
   
  Деталь успокоилась. Пересохла зеленая река.
   
  Над строчками
   
  Над строчками стеклянных потолков мира, с размаху,
  ударились о небесную твердь две чудесные птицы. Левая
  чуть побольше, а правая добрей.
   
  Пронзительно синие, они выглядели так странно на том
  захламленном чердаке.
   
  Унылый мусор тысяч и тысяч лет отчетливо смеялся друг
  над другом, и каждый, каждый новый был лучше других.
   
  Усталая грязь ползала на коленях среди всего этого
  добра и, заламывая в отчаянии каждому встречному руки,
  терзала молитвами воздух.
   
  С юга кто-то шел.
   
  В одиночестве сидело несколько неприкаянных, и оба
  отпущенных на покаяние.
   
  Песня цвета резаного поросенка пенилась на губах
  вечноживущих.
   
  И здесь медленно и неотвратимо пробивалась трава.
   
  Надо было осторожности ради. Ради бога не было никого.
   
  Чудесные птицы безнадежно бились о небо.
   
  Под давлением веры и от бессмысленности сопротивления
  любви небо пошло огненными трещинами.
   
  Стряхивая обратно молитвы, по воздуху покатилась первая
  громовая волна.
   
  От невозможной усталости
   
  От невозможной усталости руки людей слипались до самого
  утра. Глаза домов подергивались электрическим светом и
  занавесками.
   
  На крышах, похожие на механизмы голуби, оберегая сон
  своих хозяев, гоняли воробьев. Двери подъездов хлопали,
  кровати скрипели, на помойках дрались кошки.
   
  Постигающая ужас бытия, еще никем не убитая собака
  завыла на луну.
   
  Где-то никак не мог закончиться день. Оттуда были
  слышны песни, звон стаканов и чьи-то стоны.
   
  Морщась и вздрагивая от отвращения, на город ползли
  фиолетовые облака.
   
  Высоко в темном небе, не справившись в управлением,
  упал вверх.
   
  Между оконными рамами грязных пятиэтажных подъездов
  просыпались мухи. Сине-зеленые, серые, коричневые,
  покрытые многолетней пылью хитиновые корпуса медленно
  двигались посредством невероятного количества ног.
  Сухие полупрозрачные крылья слабо жужжали, поднимая для
  этих мест огромный серый ветер. Осмысленные глаза
  миллионами зрачков постигали то, что днем было простым
  набором цветов и звуков.
   
  Они достойно и с чувством некоторого превосходства
  поглядывали на пока еще живых товарок, в истерике
  бьющихся о ту сторону грязного стекла. Не удивительно,
  ведь некоторых из них могли запросто раздавить или
  съесть.
   
  Огромная разница
   
  Огромная разница топила в себе унылый пейзаж.
   
  В начале земля немного повлажнела.
   
  Выронив из лап не сосчитаное зерно, схватив себя за
  горло, никому непонятно и неслышно захрипел в своей
  норе маленький крот.
   
  Не успевшие вылезти наружу черви отважно и слепо
  умирали под землей.
   
  Удивленные цветы, поднимая под напором влаги свои
  листья, до самого конца смотрели вверх. На одном из них
  что-то маленькое, шестипалое заламывало руки. Надежда
  не зависит от размеров.
   
  В зеленом, в темно-зеленом небе, во вкрадчиво
  светящейся фиолетовой оболочке набухал ярко сиреневый,
  с малиновыми прожилками, взрыв.
   
  Хотелось думать, что готовится дождь. В небо ползли
  лохматые струи пара. Мало ли, что Вам хотелось.
   
  Безумное количество сущностей безумно делилось на
  миллионы форм. Каждая самодостаточность наконец-то
  ощутила ее между собой и другими и, выталкивая из орбит
  око познания, разрывая на множество красных частей уста
  самовыражения, молила кого-то, еще совсем не
  созданного, об уничтожении.
   
  Земля лопнула, рождая первый океан. Каменное лоно,
  усеянное мертвыми и еще живыми, доверчиво, как
  миллиарды миллиардов ее сестер потом, ждало воду.
   
  Убегая от алчущей трещины, вверх по шуршащему песком и
  гравием склону холма полз человек. На вершине он стал
  на ноги, выпрямился и поглядел назад. В черных зрачках
  определенность таяла мгновенно.
   
  Ничего не сказавтакого понятия еще не существовало, он начал свой путь вниз.
   
  На песчаной плеши холма остался рубчатый отпечаток
  сапога. Квадратные лунки быстро наполнились водой и
  смешались с остальными песчинками.
   
  Замерзло
   
  Замерзло запотевшее было стекло.
   
  Человечек закрыл глаза, уронил голову на стол, рука
  безвольно соскользнула вниз, смахнув туда капли,
  льдинки, сухие травинки, полумокрые камешки, птичку,
  замерзшую на лету, подобрала красные варежки, к глазам
  поднесла, далеко от стола, где солнце режет слух.
   
  Захватывает дух лесное воробье...
   
  Солидно, вообщем, соскользнула рука со стола.
   
  Что могла, с собой забрала, в дороге забыла, проспала и
  проебла, сама же цела, пятипала, горбата, копалась в
  земле - ничего не нашла. Зачем ходила - непонятно.
   
  Чудно прорастали на стекле ледяные деревья. Пухли почки
  на ветвях.
   
  Над безруким человечком зазвенели листья, расцвели
  ледяные цветы. То-то будут ягодки!
   
  Зима, что весна, - тоже баба. Ходит по комнате, шарит
  за пазухой мужичка. Не мерзнет, щекой на столе, голова,
  только ушами прядет, видно, мешает листвянный звон.
   
  Громче, приятней - терпение растет. Лопнуло!
   
  Топ - отскочила нога - в сторону двери, без сапога, без
  утайки, без смысла долго шаталась по острой, как
  бритва, линии горизонта - упала обратно, лезла на
  стену, до неба дошла - ничего не нашла.
   
  Смешно показалось зиме. Укрылась в лесу на окне,
  хохочет, ладошками рот закрывает.
   
  Листочки, цветочки - все опадает, становится матовым,
  сахарным, белым. Как снег. На сквозняк и за ворот.
   
  Не вынесло тело. Без головы. Без ног, без рук, кубарем
  со стула - тук, по полу кругами - шур, к потолку, на
  абажур, в щелку - шмыг, на крышу - хрясь, что земля -
  сплошная грязь, к небу, к богу, душу в рай - хорошо,
  хоть умирай.
   
  А?
   
  Покатилась голова без всего по столу, да по полу, за
  дверь, во дремучий лес.
   
  А?
   
  Отпотело замерзшее стекло.
   
  Проснулся дурак безголовый - здравствуй зимушка- зима.
   
  Как обычно
   
  Как обычно.
   
  Нагретая солнцем крыша истекает ржавчиной. Беленые
  трубы, как кости из вымытого мяса. Их странное
  сочетание с черной проволокой антенн. Мудрые голуби
  пытаются укрыть все это.
   
  Волдыри чердачных окон. Одинокий железный паук на
  карнизе. У него под брюхом коробочка желаний. Он так не
  похож на свое имя.
   
  Они раздают имена, не подумав. Они назвали паука
  сиреной. Они сделали его для работы, которой боялись
  больше всего.
   
  Он никогда не видел этого гриба. Он никогда не видел
  этого солнца. Он ждал их всегда. В коробочке желаний
  копалось электрическое семя. Паук ждал дня рождения.
  Паук хотел подарить Им большую беду.
   
  Как обычно. Они шли по задохнувшемуся асфальту. Они
  пахли потом, носками, духами, замками, здоровыми
  зубами, стрижеными волосами, податливыми лобками,
  зелеными глазами, кровью, кожей, штукатуркой. Они пахли
  людьми. Их сторонились урны и фонарные столбы. От Них
  взлетали вверх провода и отворачивались плакаты. Только
  асфальт впитывал Их плевки. Он устал и давно сдался.
   
  Как обычно. Высоко в небе летела птица. Высоко в небе
  падала железная птица. Она падала к людям. Она была из
  Них.
   
  Мир Вам. Коробочка желаний переполнилась до краев. Если
  ты хочешь, если ты можешь, если это никому не нужно -
  ты сделаешь это.
   
  Пружины дрогнули, контакты щелкнули, искорки
  улыбнулись. Вольная песня новому солнцу порвала рот
  старому пауку.
   
  Где-то встрепенулся немой заяц. Но поздно. Грибная
  ножка уже проклюнулась из земли в вожделении света.
   
  Мир Вам. Тепло сдуло тряпичные и кожаные лохмотья.
  Ветер украл шляпу и надавал пощечин. Они уже не пахнут
  людьми. Как они не умеют умирать.
   
  Моя любимая долго ждала старуху. Она не жила, она ждала
  ее.
   
  Это было тихо. Это было молча. Мы давно договорились о
  встрече. Мы давно договорились о смерти. Она закрыла
  глаза, чтобы не прощаться. Она не дала руки, чтобы не
  брать тепла.
   
  Это была память. Дымная засаленная тряпка.
   
  Мир Вам.
   
  Как стеклянна эта даль
   
  Как стеклянна эта даль. Только шершавый холм на
  горизонте.
   
  Железная птица убила пользу. Бесполезное ей не под
  силу.
   
  Плачущее лицо разбитого трамвая, последней спасенной
  вещи, улыбнулось. Блудный сын вернулся домой.
   
  Встреча творца и творения. Нежность неуместна. Неумелая
  грубость. Интим не нужен. Теперь некому наблюдать.
  Закопченный скелет, трясущийся старик и Черный Человек
  в хороводе битых звезд. Орган консервных банок,
  аплодисменты использованной бумаги, благоухание
  несъеденной пищи. Чудной храм всего, что осталось.
   
  Мавзолей эволюционного кретинизма. Бал продолжается.
  Чифир капает с неба. Консервные банки консервируют
  слова. Стучат кости, скрипят зубы, ухает чернота.
  Старая хибара пускает из своих щелей тараканов. Нары
  вспоминают все свои тела. Столы вспоминают все свои
  кулаки. Зеркала меняют ушедшие лица.
   
  Новая кровь стекает со старых ножей. Глаза горят и
  плавятся. Любопытная деталь путается под ногами. Черная
  смола кипит между банок.
   
  В астрале визжат херувимы. Они всегда были трусами.
  Христос испустил свой дух, и они бьются в преддверие
  конца.
   
  Сатана тает молча. Кажется, он этого и хотел. Его
  воинство давно уже капает с неба. Все прочие теряют
  головы.
   
  Шары несутся в воронку Черного Солнца. Все, во что они
  верили, всегда было смертным. Земная свалка прощается с
  небесной помойкой.
   
  В ментале царит грусть. Надежда вернуться оказалась
  шлюхой. Вера всегда была фригидной. Последняя сестра
  грустит о непутевых родственниках.
   
  И дело не в них, и даже не в железной птице. Просто
  приходит однажды время пора. Приходит время, которого
  нет. Есть только место для того, что произойдет.
  Каждый, понимающий, что он есть, движет себя по этому
  месту. Он движет себя со всей вселенной. Они пришли
  куда хотели.
   
  А на Земле спали. Без снов, без глюков. Просто спали.
   
  В луже бурого чая корчилась чума. Ветер шелестел
  листами бумаги.
   
  Небо светлело.
   
  Очень хороший дом
   
  - Очень хороший дом, Вам он понравится.
   
  Агент повторял это уже в третий раз. Было видно, что
  продавать дом он не хотел.
   
  Пара поднялась на крыльцо и остановилась перед дверью.
  Им вдруг сильно захотелось обратно.
   
  Заметив их нерешительность, агент улыбнулся. Он
  раздвинул щеки поближе к ушам. Вытянул губы в две
  синеватые ниточки и обнаружил отсутствие некоторых
  передних зубов. При этом он закрыл глаза, открыл дверь
  и исчез.
   
  На столе стояла тарелка с засохшим хлебом. Свечные
  огарки в самых неожиданных местах. На подоконнике
  окурки рядком и внезапно великолепные свежие ландыши. В
  камине зола и металлическая пуговица. Диван в углу.
  Лестница наверх, явно скрипучего вида. На четвертой
  снизу ступеньке кружевной дамский платок. От него по
  всей комнате шел волнующий аромат духов.
   
  Агент возник на верхней ступеньке:
   
  - Спальня и удобства на втором этаже.
   
  Осторожно скрипя, парочка поднялась навстречу его
  усталому лицу и прошла в спальню.
   
  Не заправленная кровать, исписанные листки на полу,
  окно с видом на небо и те же ландыши на краю его. Здесь
  пахло бессонницей.
   
  Пара, она и есть пара. Люди, которым нравится, когда
  ничто ничего не значит. Оставив в покое удобства, кухню
  и подсобные помещения, обрадованные мизерной ценой, они
  удалились по своим делам.
   
  Ох, уж эти свои дела. Агент снял шляпу, спустился вниз
  и закурил.
   
  Подошел к окну, щелкнул выключателем. Наступил вечер.
  Ландыши запахли сильнее.
   
  Агент здоровался со звездами. Духи и ландыши проникали
  в сердце и вот уже звезды обрамляли знакомое лицо. Нет
  ни одного человеческого достоинства, за которое можно
  полюбить.
   
  Нет ни одного прекрасного лица, которое нельзя забыть.
  Есть самое страшное безумие, ненормальность, похожая на
  счастье.
   
  Сколько их было. Каждая сжимала сердце теплой, но
  жесткой рукой. Каждая мыла с мылом душу, выбрасывала из
  головы и нужное и ненужное. Каждая держала жизнь за
  воротник, не давая умереть. Клетка из прутиков
  добровольцов. Чем больше надеешься, тем больше
  надеешься.
   
  Сигарета догорела и обожгла пальцы. Агент вздохнул.
  Общаться с луной трудно даже для агента. Она давно
  взошла и натянуто улыбалась последнему живому дома.
   
  Пора. Агент шагнул к двери, оглянулся и свистнул.
  Ландыши и платок исчезли. Шляпа вернулась на свое
  прежнее место.
   
  - И какая разница где, - пробормотал агент. И вышел
  прочь. Дверь за ним громко хлопнула.
   
  В часах зашевелился маятник, и они испуганно тикнули.
  Обрывок старой паутины в углу рассыпался в прах. Кто-то
  со зла пнул ногой в потолок.
   
  Какая разница кто.
   
  Любовь
   
  Достаточно больно повторять пройденное
   
  Достаточно больно повторять пройденное.
   
  Жесткость собственных мыслей всегда изумляла мою
  неокрепшую совесть.
   
  Над миром кто-то плыл.
   
  С утра до заката люди шли по улицам по направлению к
  смерти. Желто-розовая, пахнущая духами, волосами,
  подмышками и слезами, морковь торчала из ушей, глаз и
  рта каждого прохожего.
   
  Озверевший от грохота взрывов фугасной похоти собаки
  сходили с ума и каждую ночь выли на Луну.
   
  О, если бы Луна тоже могла выть! Ее печальное лицо
  немого свидетеля смерти духа неотвратимо катилось в
  бездну.
   
  Оно и понятно. Никто на Земле, под Землей или около нее
  не смог бы устоять под напором охуения от вида
  огромного числа ***в и ****, летящих друг к другу
  дорогой любви.
   
  Ну да ладно.
   
  Дешевка, пустоцвет, серое никчемное существо осторожно
  шла под этой радугой, теребя в руках скромный узелок
  своей жизни.
   
  Пролетающие над ней шикарные сущности больно секли ее
  некрасивое лицо и худые плечи обломками своего
  бессмертного духа.
   
  И сходили на Землю, к ней, бойцы невидимого фронта
  любви.
   
  И вопрошали они:
   
  - Кто ты?? Как ты смеешь?? Кто дал тебе право здесь
  быть?? Что ты можешь знать о любви?!! ****ь!! ****ый в
  рот!!
   
  Господи прости! Неужели незнание структуры говна
  позволяет любому засранцу учить жить Человека,
  нежелающего в этом говне копаться!
   
  Да черт с ними. Война всегда увлекательна.
   
  Недождавшись ответа ни на один из вопросов, бойцы вновь
  покидали Землю. А серое никчемное существо, дешевка
  продолжала идти по дороге, сжимая в руках маленький
  узелок жизни.
   
  Только в небо она больше не смотрела.
   
  И падший бескрылый ангел покрыл плащом Ее худые плечи.
  Ветер распутал Ее волосы. Сталь покорилась Ее рукам.
   
  И взметнула Она сталь в Небо. И рухнуло Небо, погребая
  под собой всю летевшую в Нем ***ту.
   
  Над Ее головой заморгали звезды.
   
  Но никто из них ни плакать, ни падать не собирался.
   
  Странные люди
   
  Странные люди, осененные снежной пылью. Каждый вечер, с
  наступлением темноты, они медленно бредут в разрывах
  фиолетовых облаков.
   
  В темном окне напротив каждый вечер не зажигается свет.
   
  Внимательный одинокий человек следит за шествием
  странных людей. Под ними плещутся лужи электрического
  света. Желтые брызги попадают на, без того мутное,
  стекло темного окна.
   
  Одинокий человек становится еще внимательнее.
   
  Девичий смех ворвался в подъезд.
   
  Она оторвалась от окна и повернулась лицом внутрь
  комнаты. Зарытая в тряпочки теплая ямка постели.
  Эмблема головной боли - подушка. Измятая и тощая, она
  была похожа на пользованную жевательную резинку.
  Сладкие мятные сны кончились, и теперь только
  собственная слюна, да прерывистое дыхание помогали
  проводить ночь. Четырехногий полированный квадратный
  стол.
   
  Она никогда не ела за столом. Сам вид его вызывал
  острое чувство одиночества. Каждое утро, еще не
  проснувшись, она протирала мягкой сухой тряпицей его
  темно-коричневое зеркало.
   
  Три венских стула. Их количество иногда вызывало у нее
  истерический смех.
   
  Остальные незначительные коврики, половички, картинки и
  занавески имели значение меньше, чем батарея, на
  которую каждый вечер она клала свои носки, для того,
  чтобы утром ощутить телом теплую шерсть.
   
  В подъезде щелкнул замок, девичий смех умер.
   
  Она не держала в доме ни веревок, ни таблеток. Она не
  имела телевизора и подруг.
   
  Напротив темного окна заканчивалось шествие странных
  людей. Разрывы между уже черными облаками сокращались,
  превращались в узкие, слабо светящиеся щели.
   
  Последний странный человек внимательно смотрел сквозь
  щелочку на темное окно и улыбался. Он знал, что
  торопиться глупо.
   
  Чтобы рассмотреть
   
  Чтобы рассмотреть за темным окном самые синие в мире
  глаза, не нужно долго и тщательно мыть стекло с
  порошком, потом мелом, потом газетой. Нужно его
  разбить.
   
  От неважности всего происходящего внизу на улицах,
  никто из нас не станет меньше относиться к людям.
   
  Захватив с собой в дорогу все самое необходимое, можно
  настолько долго ковыряться ключом в замочной скважине,
  что когда за тобой кто-нибудь зайдет, он не обнаружит
  ничего, кроме пары так и не стоптанных ботинок, и при
  этом совершенно не заметит на скромную кучку праха,
  оставшуюся от всего самого необходимого и от тебя
  самого.
   
  Однажды, проснувшись уже идущим по улице, не забудь
  того, что если ты рад видеть всех, то тебя тоже все
  рады видеть, хотя это ничего не значит, как и мысль,
  которую ты должен не забыть.
   
  Так вот.
   
  Абсолютно отчужденно идя за молоком, она не желала
  ничего и никого такого единственного и неповторимого.
   
  Она, вся такая отчужденная, могла бы запросто попасть
  под трамвай, чем бы поставила безусловную точку на
  своей, пусть далекой, но очень похожей на другие,
  биографии.
   
  Но она не попала под трамвай. Она купила молока и
  вернулась домой.
   
  Вся эта огромная цветная масса улиц ничего не смоглада и куда ей
  изменить в ее походке, в ее глазах, даже в ее маленьком
  кулачке, судорожно сжимающем веревочные ручки авоськи с
  молоком.
   
  Только на асфальте набрякли вены. Только дома плотнее
  прижались друг к другу. А так ничего.
   
  Она поставила авоську с молоком на полочку для обуви.
   
  Она сняла эту самую обувь, которая когда-то была новой,
  потом старательно чистилась, а потом стало просто все
  равно.
   
  Она прошла в комнату и села на кровать.
   
  С кучи скомканного постельного тряпья что-то
  вспорхнуло.
   
  Муха отпустила оконное стекло, упала на подоконник и
  замерла.
   
  Она захотела закрыть глаза ладонями, но заметила, что
  пуговица на рукаве совсем отвалилась.
   
  Она встала, сняла со шкафа коробку, достала иголку,
  оторвала нитку, подошла к столу, на котором лежали
  желтые квадраты солнечного света.
   
  Иголка звякнула о полированную поверхность. Нитка
  бесшумно упала рядом. Она все-таки закрыла лицо руками.
  Она спрятала в ладонях все лицо.
   
  Удивительные птицы на ее плечах вздрогнули и захлопали
  крыльями.
   
  Милосердное время, торопясь, тикало изо всех сил.
   
  Она весело стучала по стенке молотком
   
  Она весело стучала по стенке молотком, через раз
  попадая по пальцам и по гвоздю.
   
  Вечер был совершенно пуст. Тротуары внизу не отражали
  звезд и были невидимыми. По осевой линии прекрасной
  стариной улицы катился красный, с синей полосой,
  резиновый мяч. Через край форточки на четвертом этаже
  экономными порциями выплескивалась жалость.
   
  Косматое одиночество, шаркая оторванной подошвой,
  неслось вприпрыжку между домов. У дома напротив оно
  остановилось, подхватило с земли осколок стекла и стало
  торопливо писать на стене длинные, неразборчивые
  строчки.
   
  От этого скрежета голуби на крыше наморщили клювы, и
  они у них треснули.
   
  Влюбленная парочка разнялась на две половины и
  посмотрела по сторонам. Их ноздри раздувались, а глаза
  хавали пустоту.
   
  Лохматое чудовище тоже оставило книгу и прислушалось.
  Похотливый стук молодых сердец будил в нем зверя.
   
  Зверь проснулся, испуганно прижал уши и, на всякий
  случай, обнажил желтые от табака клыки.
   
  Он и Она так и не успели ничего понять. Мягкие мохнатые
  руки оплели их шеи. В нежные теплые губы впились
  обветренные коросты. Глаза подернулись изнутри
  зеркальной пленкой. На ней поспешила отразиться
  объективная реальность.
   
  Досужие жители ночи, вместе с до *** умными читателями,
  замерли в ожидании смерти прекрасного цветка, который
  вот-вот должен был вырваться из пространства между
  телами, чтобы потом разлететься в небе на сотню-другую
  звезд.
   
  И обломались.
   
  Взявшись за руки, условно засмеявшись, эти люди
  двинулись вдоль улицы, описывая природу туманными
  фразами.
   
  Только пахнуло сиренью. Только замолкла погремушка.
   
  Она, в очередной раз, со всей силы ударила по пальцу.
  Молоток упал на пол, она слезла с табуретки и села на
  кровать.
   
  "Хватит на сегодня", - разглядывая палец, подумала она. В
  открытое окно влетел запах сирени.
   
  "Как жаль, так рано", - опять подумала она.
   
  В воздухе цвела симфония стекла и камня.
   
  Ей захотелось забить на все и сесть с ногами на
  подоконник.
   
  Так она и сделала.
   
  Зализывая раны последнего полета
   
  Зализывая раны последнего полета, она нервно смеялась.
   
  Пришивая оторванную в беспамятстве пуговицу на покровы
  тайны любви к жизни, она постоянно прикуривала гаснущую
  в хрустальной рюмке сигарету.
   
  Рюмка лежала на боку, протянув свою сломанную ножку на
  восток. Пусть отдыхает.
   
  Ее пальцы дрожали совсем не от пережитого в последний
  раз, они дрожали от нового предвкушения нового полета.
   
  Где-то на другом конце города очередная глупость
  аккуратно сложила свои джинсы, выключила телевизор и
  завалилась в еще холодную, но заранее душную ямку
  спать. Перед полетом надо отдыхать.
   
  Она облизнула порезанный ниткой палец и подошла к окну.
   
  Птицы летели нестройным клином, некоторые из них
  пытались кружить над домами, но полет уже навсегда стал
  самым главным. Казалось их гонят фиолетовые облака, но
  это был просто полет.
   
  Она вышла, захлопнув за собой форточку так, что
  задрожали стекла.
   
  Это чудо видели пара воробьев и все голуби. Но этим по
  жизни было по хер.
   
  На другом конце города, за спиной спящей глупости,
  великодушная хранительница не почла за труд коснуться
  своими детскими коленками чего-то, похожего на пол и,
  подняв на уровень лица сложенные вместе ладони, шептать
  и шептать сухими от волнения губами приглашения этой
  единственной птице.
   
  Спящая глупость во сне почесала подбородок и
  повернулась на другой бок.
   
  Счастье глупцам.