Дивная ночь

Работа «Дивная ночь» направлялась мною для публикации в Российскую охотничью газету (журнал «Природа и охота» - оба эти издания в эгиде «Московского комсомольца»). Сведений о публикации и ответов о принятии к расмотрению не имею.

Дивная ночь




(Из стихотворения автора “Природа”)

- У кого-то должно быть
Не быть совести!
Я бессовестна,
Я опасна.
Я объективна и для всех прекрасна,
Я субъективна и для всех ужасна.
Я этикам, моралям, нормам - нет
Я страстью полню белый свет!
И хочешь, иль не хочешь ты отведать бед...
Я для тебя и счастье, и незнанье, и ответ!


Кусочки, осколочки, брызгочки, метелочки, чуть голубые огонечки, меточки. Камыш зеленый, нежный бархатный, рукою проведи и не порежься, а рядом старый и седой задумчивый, кряхтящий и скрипливый. Скрип, скрип, скрип... 
Послушай! Они говорят, они не одни, их много хранят эту ночь, теплую как земля с убранного костра, который только что поил нас вскипевшим чаем, наполненным ароматами дыма, ушедшего вечера и наступающей ночи, полненной звуками тревожащими уши и чуть прикоснувшейся прохладой к плечам.
Камыш говорит, прислушайтесь, не мешайте, он тихий, тихий... Высохший поет громче, а молодой шепчет - едва слышно. Ветер совсем не сильный - они с ним играют, с задирой бешенным, сквозняком неприкаянным! Ох, как хочется поругать! Ох, как хочется похвалить!  Кого ветер? Кого тростник?
Ее! Дивную, красивую, тонкую, южную, с распахнутыми счастливым удивлением очами, ночь!
Звезды услышали камыш и начинают подмаргивать, призывая не умолкать, не стихать бубнящим звукам. Только здесь, на юге, где они опускаются очень-очень низко, им может быть слышны тайны, о которых повествует упрямо растущий вверх и зеленый, еще пока слабый, и высохший, но зато крепкий. Звездам все интересно, вслушиваются, зачем сегодня камыш звучит, зачем прямой, зачем руками ветками трогает соседей, что просит их сделать. Наверное, он знает какую-то тайну - надо только послушать, не будет он зря... Волноваться, не будет волновать без толку...
Но почему так тихо? Мы не слышим! Тяжело поодиночке звездочкам-лапочкам, почкам небесным услышать, вот и объединяются они в созвездия. Вот и начинают свое кружение на небе снизу вверх, слева на право, сверху вниз.
Вот этот, вот этот совсем, совсем поседевший, совсем желтый среди них... Старик - осень! Нет! Нет! Старик - зима! Но, как говорит... Звезды объединяются в галактики, мрачнеют пульсарами, зияют черными дырами непознанной страсти. По небу идут, слушать идут о чем говорит старик. Седой, как пена морская, мысли его, как Афродита ею рожденная - прекрасны. Слушать о чем шепчет, о чем думает зелень - молодежь.
- Какая плохая земля в этом году. Как мало влаги. Мои корни устали трудится, добывая воду, как кроты вкапываясь в землю своими чувствительными носиками-пуговками. Льющейся прохлады было  совсем мало, но сколь трудно ее было добывать, столь же легко и с благодарностью, что она нужна, я отдавал ее какому-то удивительному существу. Какой-то нежности! Почему нежности? Не знаю! Но каждый наперсточек, маленький, как сделанный для мизинчика семилетней девочки, выпитый тем, кого судьба избрала моим ангелом, наполнял вселенную нежностью и счастьем. И нежность, и счастье, и что-то уже познанное, но не передаваемое словами,   объединившись, переливались, смешивались со мной в каком-то... не вихре, нет, он громок и силен, а в каком-то расплывающимся трансе синеокой ртути...      
Мои корни переплелись с ее нежными корнями. Кровь потекла по моим и, наверное, по ее жилам вверх, вверх. В эти мгновения звездное небо, казалось, было пронзено нами насквозь, вскинутыми ветками в бесконечность... И я, нет, уже мы! И мы росли, как один, с одними мыслями друг о друге, с одной заботой друг о друге. Росли, как один, но нас уже было двое.
А потом, откуда они взялись, эти маленькие, самостоятельные? Нежно зелененькие побеги побежали от нас к своей жизни по поверхности земли... Нам было и радостно, и грустно, и весело и чуть тоскливо... Но не вдалеке от нас уже скоро, очень скоро, земля примет их поклоны и корни наших сорванцов, так же как и мои и моей любимой, начнут тревожить многострадальную землю матушку!

Звезды! Как ваи там живется в вышине? Звезды!! Синие! Зеленые! Красные! Двойные! Пульсары! Далекие, но огромные! Близкие, но маленькие! А какие из них ярче для нас землян - не все ли равно? Они на небе, а могут приникнуть в тебя огромными до небытия! Они мизерные, как тончайший укол в сердце, но могут проткнуть его насквозь жаром любви или ненависти. Или ненавистью любви - изменой. Или любовной ненавистью - ревностью. 
Звезды! Есть ли у вас корни? Нет, не отвечайте! Знаю! Должны быть! Не корни, так ядро, где пышут страсти Адом! Где любовь кипит, как страсть райской Евы, сорвавшей с дерева и надкусившей бесплодие! Бросившей свое тело в муки счастья, познавшей крики боли и, до сих пор считающей, что это горе! Нет, боль - это счастье! Укусите себя! Сильно, сильно!  Больно - до крови больно! Но через несколько мгновений ваше тело звенит здоровьем...
А душа?.. А вы и не знали, что это счастье!! А как бы узнали, если бы не боль?
Так о чем это я? Я, уставший от счастья камыш? Да, да вспомнил, склероз, сегодня к нам в гости придет человек...
Он придет хозяином, хозяином планеты и чуть не сломает меня, он чуть-чуть не обломает ветки моей любви, он будет прикасаться к ней тыльной стороной своей ладони, когда будет переламывать пополам камыш, расположенный рядом с его засидкой...
Я услышу его мысли...
Я прочту его невеселые думы...
Не поверите, но они, люди, мечтают так же, как и мы, о любви... о звездах... о красоте полета... о лебедях...
Послушаем о чем он будет думать!?

Почему хорошо, когда дома ты один, а в хлебнице две булки хлеба?
Хорошо это тогда, если ты любишь горбушки! Я не помню ни одного человека, который бы не любил горбушки! В пионерском лагере, в тумбочке, рядом с мылом, зубной пастой и щеткой, рядом с полотенцем всегда лежала одна, а то и две горбушки, завернутые в запасную майку, что бы не заветриться. Не голод, а постоянная энергия, бьющая через край в детстве из каждого, заставляла что-то делать - бегать, прыгать, беситься. А когда наступали минуты вынужденного покоя - жевать! Горбушку! Если повезет, а если нет, то просто кусок мякиша. Но его не натрешь во все удовольствие чесноком. Так, краешек...
У меня с тех пор сохранилась эта болезнь и я по вечерам не оставляю в покое свой холодильник. Его дверь недовольно поскрипывает, а мой живот растет, по мере похудания морозного хранителя добра...
Горбушка это здорово, это детство! И если одна булка хлеба заканчивается ею, то другая ею же начинается...
Я не знаю, почему именно эта мысль пришла ко мне в голову, когда я очнулся от сна в палатке, проводя уже вторую ночь на охоте. Может от свежего воздуха, может от обильной прогулки вчера вечером я стал голоден? Не помню! Да и кто может нам сказать, откуда и зачем иногда приходят мысли, которые пока еще не осознаешь, которые пока только чуть дотрагиваются до твоей души, но которые появляются, как из вздрагивающей водянистой глади проявителя на листе черно-белой фотографии, при приглушенном свете алого фонаря.
Сначала это туманная муть, полутени, потом тени... И только затем из них уже вырастает сюжет, формы сфотографированной когда-то реальности. Страшное негативное изображение на пленке превращается в красоту фотографии и каждая линия звенит струной, ища резонанс в душах смотрящего... читающего...   
Два или три раза я просыпался ночью. Это были радостные пробуждения! Вчерашний день и вечерка были неудачными. Мне удалось выстоять всего лишь двух уток. Выстрелы, правда, были приятными для самолюбивого азарта. Птицы шли высоко, метров шестьдесят, и совсем не обращали внимания на разбросанные мною около мыса чучела подсадных, клюющих неуклюже от ветра воду. Они неслись в вышине, как запрограммированная целью машина, ведущая свой полет туда, где им были знакомые, понравившиеся условия кормежки или отдыха.   
Когда стреляешь на таком удалении всегда немножко тревожит сомнение о зряшном выстреле и тем большую радость приносит удачное попадание. Из пяти или шести стаек, пролетавших таким образом, мне удалось выбить всего двух уток. Это была хохлатая чернеть, птица, которая мне до этого вообще не попадалась на охоте. И если бы в памяти не всплыли картинки из иллюстрированного охотничьего журнала. Если бы не “хохолок”, спускающийся с верхушки голов, то этих летающих черно-белых “панд” я бы вообще не признал.
Но я так и не рассказал вам, почему же мои пробуждения были приятными. Оба раза меня будили гуси. Первый раз это была перекличка далекой стаи. Причем, понять было невозможно приближаются они или удаляются, тем более невозможно было надеяться, что они выберут мою воду - я заснул с мечтательной улыбкой на глазах. Добыть гуся - редкий и почетный трофей. Проснулся уже вновь от их же гагаканья, оно звучало в вышине, и низко... Мне даже послышались, или уж очень хотелось, чтоб услышал, шлепки лапчатых ног по воде садящейся стаи птиц. Превозмогая желание выйти из палатки и ненароком вспугнуть “драгоценности”, заснул вновь...
Луч фонаря, в котором я одевался, выбравшись с неохотой из спальника и вздрагивая от прохлады утра, при выходе из палатки уперся в непроходимую для него стену тумана... Максимум полметра он пытался отвоевать и выхватить пространства у темноты.
Сделав один шаг от палатки, я потерял ее из вида. Представьте себе, что наше зрение позволяло бы видеть окружающий мир только на расстоянии полуметра или метра от себя. Были бы сплошные неприятности. И вот вся моя дальнейшая подготовка к предстоящей охоте проходила именно в таких условиях.
Найти, зажечь лампу. Найти чашку, сахар, лимон, остывшую котлету, отрезать хлеб ножом  составляло проблему.  Почему-то именно в то утро все эти атрибуты утреннего охотничьего удовольствия расположились в разных местах и каждый поиск и каждая находка  сопровождались моим соответствующим комментарием. Розыски  патронташа, ружья, лодки (которую, казалось за ночь кто-то перенес к другому кусту) совершались наощупь и с курьезными недоразумениями, заставлявшими терять время и от того закипать чайником, поставленным на самый медленный огонь. Вот я и метался между палаткой, самым надежным домом охотника-странника, машиной и лодкой - ведь надо было все перечисленное собрать в определенной последовательности и в такой же, или чуть другой, последовательности сложить, ничего не забыв в скрадок, что б окончательно не испортить охоту.
Хорошо, что еще место охоты не требовало больших сложностей для поиска и узнавания, самой серьезной преградой на пути к моему мысу, где я оставлял на ночь своих подсадух, был глубокий водный перешеек, занимавший не больше 10-15 метров. Вот преодолев его-то я и надеялся попасть на остров. А дальше совсем просто! Идя по урезу воды, располагавшейся справа, и камыша, растущего слева, я должен был наткнуться на свой скрадок.
Но в этом, превратившемся в светлую непроглядываемую шерсть пространстве, любые незначительные проблемы могли вырасти до непреодолимых! Когда я шел, освещая себе путь, то видел, что мои до этого совершенно гладкие и лысые сапоги-болотники превращаются в унты - обретя мощную седую шевелюру тумана, они казались шевелящимися чудовищами, неотступно следовавшими за мной.      
Подкачав, хлюпающую клапаном и осевшую за ночь лодку я, сориентировав ее строго перпендикулярно берегу, забрался в нее, оттолкнулся и сделал несколько мощных гребков... К счастью их хватило для того, чтоб мой “парусник” уткнулся в землю острова. Если бы надо было плыть куда-то дальше, то это было бы бесполезной тратой времени. Но... Спрятав в камыше “резинку”, я уже вскоре наткнулся на оставленный мною с вечера раскладной стульчик. Устроившись на нем я выключил ставший бесполезным в непробиваемом тумане фонарик.
Туман! Шел в тумане, дышу туманом, выдыхаю туман-парок!  Сначала он был черный, такой черный, который не отличается от цвета неба при закрытых глазах. Но вот время отсчитало конец ночи и туман, сначала на востоке, стал чуть синим. Потом все пространство, охваченное этим одеянием превратилось в темно-синие молоко, в которое там, где обычно встает солнце, огромная невидимая доярка доливала и доливала из огромной же крынки белизну. Та, смешиваясь с синевой, уже давно бы обратилась в бескрайнюю бирюзовую реку горизонта небосвода, если бы не туман! Он наконец-то, обрел свой естественный цвет и проредел до 5 - 10 метров видимости - в разных местах по разному.       
А на озере уже кипела пока невидимая и неведомая мне жизнь... Слышались хлопанья крыльев взлетающих птиц, осторожные покрякивания уток, шлепанья по воде какой-то тяжелой или не любящей взлетать без разбега птицы. Слышались и, такие возбуждающие каждого охотника, шлепки о воду садящейся дичи.
Представьте, что было в моей душе! Ружье давно на готове. В стволах единица, памятуя ночные пробуждения от гусиного клика. Глаза оттопырены желанием хоть на долю секунды увидеть ожидаемый силуэт в пористых, как снег, сливках...
Наконец-то свершилось... Именно на долю секунды туша громадного гуся вывалилась мне своим боком, цвета тумана... С десяти метров трудно промахнуться в полуметровую цель... Он свалился невидимый, шлепнувшись о невидимую за туманом воду, невидимого туманного озера.
Каждый охотник бы понял мое счастье, заполевавшего первого в сезоне гуся! Но что началось, я даже оторопел от неожиданности... Гогот, толи хохот, всхлипы крыльев, свист взмывающих в свечку утей...
Все это прогремело, прогрохотало уходящим паровозом, опять же в невидимое. Я ждал, что счастье еще раз улыбнется мне, но тщетно... И хоть напряжение готовности к желанной встрече не спадало, но... Тишина, тишина спокойная, бескрайняя, давящая, прижимающая к земле, постепенно размыла азарт. Слух был настолько напряжен, что кажется стал угадывать звуки трения капелек взвешенной в воздухе воды облаков тумана.
Время шло, несколько минут ожидания, а может несколько их десятков, и поднявшийся из неоткуда, будто из под земли ветерок, как вцепившаяся в край пледа собака, стал стаскивать серое одеяло с близлежащих барханов. Он стал чуть теребить обнажившуюся поверхность воды и утаскивать от меня гуся. Тот успел из-за него уплыть метров на пятьдесят от меня. Сходив за своим “паромом”, подплываю  к трофею спиной и, схватив его за лапы, опрокидываю через борт в лодку...
Хоть и часто на охоте мы встречаемся с тем, чему стоит радоваться или удивляться, но произошедшее тогда меня поразило! Вместо гуся в лодке лежал мертвым лебедь...
  Поникшая, неловко свернувшаяся голова шеи Нефертити зажгла во мне двойственное чувство...
Восхищение поразительной красотой и грацией, наверное, самой чудесной птицы, какую могла породить природа...
И, одновременно, жесткую, томящую тоску от свершенного, хоть и по ошибке, но убийства, приведшего к гибели этой великолепной красоты...
Раздосадавленный случившимся я не охотился больше и уплыл к палатке, хотя прибывающие стайки уток и стали тревожить облюбованное мною озерцо. Весь день чувствовал себя, словно не в своей тарелке, но постепенно к вечеру успокоился и, хотя и с тягостным чувством, но выбрался снова к тому же мысу.
Погода была прекрасная, но не охотничья... Ярко висело в вышине солнце. Ни одна тень, даже маленького облачка, не смела приблизится к нему... Ветер спал где-то бездумно, сбросив на отдых свои крылья... А кто их украдет? Есть ли кто еще смелый, кроме него на земле, кто захочет их одеть на себя? Отдыхал и камыш, не вторя его песне.
Тишина напоминала утреннюю, но только без туманной ваты в ушах. Не только облачка или тучки не было в небе, но и ни одной тени не скользнуло по земле от пролетавшей утки или иной птицы! Не слышался желанный свист крыльев, ну хоть бы чирка, что ли!
И вдруг, где-то за пределами видимости послышался, какой-то непривычны не то стон, не то всхлип... Как будто всплакнул ребенок и тут же замолчал успокоенный грудью матери...
Я прислушался! Молчание... Но через некоторое мгновение звуки повторились. Повторились с теми же интонациями, причем, прислушиваясь мне удалось почувствовать в них какую-то безысходную тоску, такую горестную, что сердце, закаленное сердце охотника, защемило, как от звенящей грусти струн скрипки...
Я даже попросил свое сознание сказать: “Почудилось!” Но нет, через несколько мгновений повторилось еще раз. А вскоре эти звуки стали приближаться, повторяясь чаще, они становились все явственнее и громче. Они не отпускали сердце, а, наоборот, захватили всего меня, захватили так, когда хочется до невозможности либо узнать, что же происходит, что б понять и развеять наваждение. Либо, что бы скорее прекратилась эта томящая непонятная грусть, и только потом можно было бы вспоминать и, так и не объяснив для себя их природу, рассказывать о произошедшем, как о непонятном чуде...   
Иногда звуки были хриплыми, как будто кто-то уже устал кричать через силу, иногда надрывными, переходящими в свистящий не то шепот, не то свист. Стоны звучали после почти равных промежутков молчания, а когда слышались, то заполняли собой все до этого мертвое пространство. Чувствовалось, что вот-вот, через несколько секунд  появится тот, кто возмутил спокойствие природы...
Из-за бархана выплыла... лебедушка! Это она своими надрывными кликами звала своего потерянного возлюбленного. Звала лететь с собою рядом. Что она думала в это время, можно только представлять. Можно только будить свое воображение, вплетая в него эти непередаваемые, звучащие прямо  в сердце крики!
Руки с ружьем у меня опустились! Лебедь, не переставая взывать, не понимая, что это бесполезно, сделала круг над чашей озера. Затем, видно узнав местность, с которой утром была вспугнута невидимая мною стая лебедей, снизилась и продолжила своедвижение на бреющем полете!
Мне уже было видно, как она поворачивает головой то влево, то вправо, как будто вглядываясь в складки местности, в надежде обнаружить своего ссуженного. Вот она резко затормозила в воздухе, сделав маневр крыльями и, не поверите, села в том самом месте, где утром я перевалил в лодку сбитого лебедя!
После приводнения она еще раз вскрикнула и довольно быстро поплыла в мою сторону. Я стоял как завороженный, не двигаясь, не делая ни малейшего движения.
Когда я еще только-только услыхал звуки, я вышел из камыша, чтобы было более удобно определить их источник и поэтому  был открыт и видим со стороны воды. Но не смотря на это она не свернула в сторону, продолжая приближаться прямо ко мне! Что только не казалось в эти мгновения - или я цель ее поиска, или она потеряла ум, или она ослепла от горя! Не может живое существо, даже человек, так гордо, независимо и без тени страха двигаться к вооруженному...
До меня оставалось пару десятков метров, в это время она чуть развернулась ко мне боком, подняла к небу свою длинную шею и чуть взмахнула крыльями! В первые секунды я даже обрадовался - наконец-то она меня увидела и сейчас улетит...
Но вместо этого на меня навалились какие-то осязаемые волны, я их чувствовал всем своим телом, всем своим существом. Я попытался даже бороться, но...
Когда приходит понимание, что сопротивление невозможно, что земля уходит из под ног, как у тонущего в тине болота при малейшем движение и спасение не возможно, вот тогда под сердцем начинает вырастать ужас, он сначала тихонечко напоминает о себе, потом захватывая, будит животные страхи, и вот ты уже весь в его власти! Наверное, в такие моменты сходят с ума...
Сердце то взрывалось ударами, то замолкало. Кровь останавливалась, отказываясь двигаться по венам, казалось уже не сердце, а я своими мысленными приказами, как пригоршнями рук, проталкиваю ее к аортам. Что лебедушка делала, глядя на меня в эти мгновения - не знаю. Наверное, выясняла, проникая в мое сознание или в подсознание, знаю ли я что-нибудь о ее избраннике?
Когда эта вечность устала, я очнулся! Очнулся по колено в воде, которая холодными ледяными струйками заливалась мне в сапоги, ботфорты не были подняты! Но это отмечали лишь мои органы чувств - зрение, осязание. Отмечали, что бы в последствии напомнить о произошедшем. Сознание же мое было захвачено, сначала страхом, как я уже говорил, а затем я подвергся пыткам ее пронзительного взора...
Она смотрела на меня в пол-оборота, как бы исподлобья, голова была слегка опущена, но что это был за взгляд...
Я бы не хотел такое еще раз увидеть! Когда на тебя смотрят и это неприятно,  или не хочется смотреть на собеседника, вы отводите свои глаза, пытался и я... Тщетно! Они были прикованы к ее всезнающим, все видящим и понимающим глазам, которые вырастали в моей душе до повторения того ужаса, который я только что испытал!
Боялись ли вы?  Боялись ли вы страшно? Наказания за содеянное? Наказание за невосполнимую потерю произошедшую из-за вас? Боялись ли вы до понимания безысходности произошедшего? Тогда вы сможете понять и определить эпитетами мое состояние в тот дивный вечер!
Конечно она поняла, кто виновник ее потери...
А я в эти мгновения не мог вообразить себе, что я должен сделать, что бы прекратить это мучение. Но предполагаю, что даже если бы и придумал, то осуществить их было бы невозможным - я был парализован ее взглядом! Как парализован? Приблизительно так!..
Работали ли вы когда-нибудь на тренировках с отягощением? Это когда на стойках стоит штанга, вес которой вы никогда не поднимали и может быть даже чувствуете, что  и не поднимите. Но вы одеваете пояс, что бы не лопнул живот от неимоверного напряжения, подходите под нее и пытаетесь сдернуть с опор... Вот она пошла вверх, каждая мышца, каждая ваша жилка дрожит от усилий, поддерживаемых кажется только сознанием, приказом “Держать!”, каждый позвонок кричит и стонет “Больно! Брось!”... И вы бросаете...
Это сверх усилие...
Так вот бросить я тогда не мог! И не мог долго!
Но все в жизни проходит... Прошли и эти мгновения...
Лебедь развернулась ко мне прямо, привстала над водой во весь свой рост, синхронно взмахнула своими крыльями и...
Вдруг, выросла в девушку! Каково же было мое удивление, что эта девушка та девчонка из моего детства, которую я любил больше всего в жизни и память, о которой не умрет в моем сердце. Трагические события развели наши судьбы! Но не это было удивительно и страшно! Страшно было то, что постепенно, очень - очень медленно, руки с ружьем, помимо моей воли, стали подниматься выше и выше...
Вот приклад нашел свою любимую ложбинку в плече, вот щека соединилась с ним, вот левый глаз закрылся, вот указательный палец правой руки тянется к спусковому крючку... к убийству...
Передо мной мое счастье, моя любовь, моя счастливая жизнь, мое продолжение...
Выстрел!.. Там, где билось ее сердце ударил шлепок заряда, взметнулась кровь... Она стала наклоняться чуть вправо и, упав, растворилась в безмолвии волн...
Она исчезла! А я еще долго стоял и смотрел на красную от крови воду! Да нет же, это заходящее солнце отражалось в волнах! Я бы то же так думал, если бы не перо, длинное белое перо!
Наверное, такими раньше писали на бумаге...   
Так лебедь отомстила мне за невольное убийство своего возлюбленного.
 
Вот так будет думать этот человек, который придет сегодня охотится, и печаль его всегда будет с ним и не оставит его никогда!
А о чем же я говорил до этого? Пора умирать, совсем памяти не стало! О звездах! Конечно о звездах!
О спутники моей жизни! Я ни когда от вас не прячусь, вы свидетели всех моих радостей, горестей, утрат и потерь!
Вы всегда разные, но и всегда одинаковые - вы объединены! Вот созвездие ”саксаульника”, а вот созвездие “гребенчука”, а вот...
Нет, не буду вас беспокоить названиями всех двенадцати зодиакальных, и, тем более, иных, созвездий.
Видите! И звезды то же объединяются для счастья... Хотя, кажется, я уже говорил об этом...
Звезды! Они далеки, прекрасны. Прекрасны тайнами, которые хранятся в них для тех, кто захочет их увидеть, прекрасны знаниями, которые придется открывать, познавать, чтоб пробраться к ним...
Но зато им ни когда не почувствовать, не осязать тех чудес, которые происходят на планетах, с теми, кто живет на земле - камыш, вода, ветер, нас много... Правда они могут видеть и слышать, слушать то, что им интересно...
Они видят, видят и слышат, а значит и переживают за нас - за наши встречи с дождем или снегом, или безумным ветром, или ярчайшей, но бледной по сравнению с силой звезды, молнией!...
Все имеют душу, каждая сила жива, каждая слабость с сердцем.
Знакомьтесь! Дети одной семьи, семьи мрачных жирных туч, вытирающих часто своим платком небо: дождь, снег, молния! У каждого из них свой характер. Более холоден снег - меланхолик! Холерик - стремительная недолговечная молния! Сангвиник - дождь, то ливнем, то моросью, то длинной просеянной через сито влагой мучает. А душа их изменчива и непостоянна. Посмотрите!
Вот молния, разгневанная непреодолимыми противоречиями родителей, выплескивает свою неуемную энергию на землю. Там, где она прошла все горит, горит как напалм... Нет силы на земле, которая противилась бы  ее желанию поразить красотой, зажечь огонь в груди и заставить нести его, как нес сердце Данко. Но страшна она в объятиях своего избранника, сгорит тот, превратится в головешку, не успев понять, что держал в руках Жар птицу! Как мудро, что в ней не постоянен огонь любви или ненависти, в остальное время душа ее отдыхает, напоминая людям о бешенной страсти ворчанием грома!         
Дождь! Края, где я живу, мы ждем его, как манны небесной... И только-только огромные, синие, пузатые, как нависающая,  что бы упасть громаднейшая капля, облака, теребимые ветром, появятся на горизонте мы радуемся. Радуемся будущей влаге, которая жирными длинными струйками своего плача, прольется на землю! Она тут же сменит цвет и разбудит в своей глубине зерна травы, семена кустарника, деревьев и они зашевелятся там, как порезанная  соломкой картошка пляшущая в кипящем масле на сковородке, и пробьют землю ростками! Как долго эти семена ждали, ждали своего утра, что бы умыться и выпить глоток влаги, которая как живая вода выплеснет их в жизнь - к свету!
Как нам нужна вода, вы не поверите! С ней ни когда не скучно! Там, где мы расположились для жизни, даже небольшое углубление в почве, ямка наполняются водой и она стоит долго-долго. К ним собираются по вечерам много гостей и мне никогда с ними не бывает грустн! Вот и человек сегодня придет этим вечером!..
У дождя есть душа! Если он захочет, он может не останавливаясь лить сутками! В это время он то незаметно и тихо плачет, то его слезы льются водопадом. А однажды, он пролился в горах, причем набрал столько силы, что принес к нам лаву селевых камней. Столетние кряжистые деревья слетали как соломинки с почвы, как одуванчики под ударом ветра! Мои корни помнят то время, когда остались живы только они и каким усилиям стоило им выбраться из земли, только они это знают и помнят!
Но дождь бывает и теплый и ласковый и тогда, без сомнения, я подставляю ему свое тело не боясь промочить рубашку.
Снег! Холодный собрат дождя! Старший, убеленный сединами, долго ждавший своего часа - ведь прошли и весна и лето и осень, а его все не было. Холоден и неприступен! Но это только с виду! Надо познакомится с ним и вы будете скучать без его ласковых прикосновений! Он, как и люди, бывает тепл! Когда его одеяло укутывает всю землю, злющие морозы тогда не страшны успевшим спрятаться под его странной шерстью. Его белое полотно ткется у нас не в одно мгновение... Это млечный путь, тихо покачиваясь в мертвой тишине, в полузабытьи снижается с неба, оставляя своих друзей звезд, что б отдать частичку своего тепла тем, кто в ней нуждается. Его маленькие горькие звездочки постепенно увеличиваются и превращаются в огромные сладкие снежинки, который в танце осторожно касаются земли - далекие посланницы звезд им все хочется потрогать своими руками! Земля знает их ласку и старается накопить их тепла как можно больше, с запасом. Так как запасаются путники в дорогу едой, питьем, как запасаются влюбленные лаской перед скорым долгим расставанием!  И вот первые снежинки-смертники уже тают на еще теплой земле, тая знают, что придут другие, много... и они соткут удивительный ковер из зимнего цвета!..
Кто-то ветреный, стихийный, буйно гнет мой стан и моей любимой - тонкий нежный стан! Мир закипает страхом, ветки в штопор вьются. Боль крадется, крепнет. Воля стынет. Я прямо рос, я к небу возводил глаза! А почему сейчас мне гибкость должна быть в радость, зачем тревожат старость, заставив помнить гутаперчивые годы! Это ветер! Ветерок - зноем льет песок! Бурей стон прорежет! Не согнет - сломает! Не сломает - с корнем вырвет! Он не увядает - лишь стихает! Что бы вновь проснуться, любовью вновь родится!
Есть! Есть и у него душа! Кто вывел его из себя для взрыва? Кто не увидел нежности, доброты и его ласки?  Он чаще спокоен, чем буйн! Он тих, его пыл угаснет и страшное буйство обратится добротой ягненка, который ластится к вымю своей мамки! Именно в это время я им больше всего доволен! И он, чувствуя ответное добро, очень тихонечко, трогательно, совсем-совсем слегка, ненароком, прижимает мои ветки к стройной талии моей спутницы! Дай бог ему счастья и покоя в его странствиях по земле!
     А пока я вас развлекал проявлениями характеров и души человеческой, свойственных и природными явлениям, пришел “бог” планеты - “хозяин”. Нагружен, как вьючный вол. Сзади рюкзак, шире его спины в полтора раза. На плече ружье, в одной руке лопата, в другой какая-то деревянная коробка - не то фара, не то аккумулятор для фары.
Вот все с облегчением сбросил с себя и стал устраиваться с краю камыша - напротив воды!
Как бесцеремонно! Лопатой по камышу! Ему бы так!!
Ну вот! И природа, обидевшись на его “деяния”, разразилась дождиком, правда мелким, тихим, но холодным. А он терпит! Фу! Задымил! Чем-то огонек в ночи похож на кошачий глаз, зажигающийся светом луны! И становится жутко!
Жутко интересно! Кого это он ждет! Сегодня должен прийти кабан! Да, да, а вот и он! Видимый только мне! Стоит слушает! Стоит неслышно втягивая воздух в себя!..
Вдруг, как зарычит! Ну прям не хуже льва! Как он невидимо и неслышимо подходил к воде! И, как  презрительно к ожидающему его, с грохотом и треском уходит!
Это он предупреждает! Всех! Всех! “Не приходите сегодня к воде! Она отравлена табачным дымом! Она отравлена быстрым “свинцом”, хранящимся в длинных стволах!”
И вот в сторону кричащего полетел свет фары, но разве ж кабан сумасшедший! Уходит он в камыше, не спеша и зная, что луч застрянет в ветках. Ночь - это жизнь кабана, в ней он как рыба в воде!
Так и остался стрелок этой ночью один - ни кто не пришел к воде. Ни дикобраз - как ощетинившийся Аю-Даг. Ни корсак - гроза мышей. Ни вездесущие, крикливые шакалы! Всех распугал кабан!
А вот и дождик, посчитав, что уже отомстил, перестал поливать!
И только к утру пара кряковых села на воду, почистить перышки и понырять. Охотник и их осветил, думая, что это кабан тревожит воду! Улетели они, вспугнутые неожиданным светом, улетели искать свое счастье! А он, что-то проворчал! Наверное, вспомнил своего бога, а может и черта - я не расслышал!
Интересно, как они своего бога представляют? Тоже, наверное, как и мы - в виде камыша, срубленного лопатой! А, может, и нет!
Да! Уйдет сегодня “хозяин” без результатов! Но, все равно, спасибо ему! Спасибо за грустный небольшой рассказ о лебединой верности, их любви и отчаянье!
Пусть приходит! Пока мы все помещаемся под крылом нашей природы!
Пусть!

Ч.Ад (псевдоним)