Зеркало

Эта работа направлялась мною для публикации в Российскую охотничью газету (журнал «Природа и охота» - оба эти издания в эгиде «Московского комсомольца»). Сведений о публикации и ответов о принятии к расмотрению не имею.


Охота

«… Кто любит вас, тот очень глуп, конечно;
Но кто не любит вас, тот во сто  раз глупей.»
(А.С. Пушкин)


Форточка хлопнула о раму, треснув целым до этого стеклом. В комнату ворвался шум свалившегося неожиданно из поднебесья дождя, а отзвуки и ворчания далекого грома подтвердили его притязания и желания вовлечь в свою пляску весенней радости замеревшую в ожидании чуда природу.
Еще через несколько мгновений, уже через открытое мною настежь окно, все пространство комнаты было заполнено ароматами луговых трав и терпкого нектара, запахом влажной пыльцы цветов, сбитой прохладными каплями дождя на жаркую, пылающую землю, отчего запахи звучали ярче, пьяняще и дурманяще.
Дождь, взбесившись, лупил землю от обиды за свое долгое отсутствие крупными каплями. Придорожная пыль, поднятая их первыми ударами, тут же падала вниз, настигаемая последующими дождинками.
Мой дом стоял на отшибе деревни и вдали от проезжей дороги с интенсивным движением.  К нему подходила гравийка, обрывающаяся у   калитки, дальше под обрыв полого уходила тропинка. На пересечении этой дороги и тропы стояла одинокая березка..
В эти мгновения я невольно залюбовался ее красотой. Только листва этого чудесного деревца так нежно и трепетно играет под порывами ветра. А каждый ее листочек, успевший принять благотворный душ, стал, брызгая слезами радости, переливаться разноцветием бриллиантов в солнце, пробившим видимым лучем еще пока не сплошной покров облаков. На фоне потемневшего наполовину до горизонта неба и ставшей от этого сумеречной земли, березка в лучах света представлялась неземным существом, прекрасным и неведомым пришельцем из космоса, пытающимся рассказать о том, как чудесно в ее далеких и незнакомых нам краях. Нежно белая прозрачная кора ствола, с редкими темными прикосновениями кисти красок ночи, светилась почти насквозь, как бы приглашая открыть тайну своей души.
Через созревшее яблоко «белый налив», если смотреть через него на солнце, можно увидеть очертания светила. Весенняя, тонкая кожица березы, набухшая сладковатым соком, ассоциативна и созвучна непревзойденной красоте картины, написанной «белым наливом» в содружестве с солнцем.
В этот дом часто я приезжал только летом. При любой возможности, уставши от беготни в городе, я прятался в тишину пыльной комнатки, в которой помещались лишь кровать, стол, стул и печка, встроенная одним боком в стену. Основная же часть этой печи, на которой я готовил себе пищу, находилась в такой же крохотной кухоньке-прихожке. В дом упирался огромный огород, не меньше чем соток десять. Но из-за моей нелюбви к земляным работам им пользовались соседи за крынку молока в субботу и воскресенье. Она всегда стояла в прохладном месте, справа от двери. Когда я входил, я сразу же наклонялся к ней и с жадностью делал огромный глоток. Желтое пятно неснятых сливок плавало сверху и оттого удовольствие от испитого молока мне казалось еще большим.
Если же я не приезжал к обеду – молоко исчезало. Такой у нас был договор с соседями, ключ от дома у них был. Благодаря этому иногда в комнате и на кухне полностью куда-то исчезала пыль, а на подоконнике в воде стояли полевые цветы, или просто ветка черемухи с ягодами, или осенняя рябина зажигала ярким цветом не очень комфортабельную обстановку комнаты, или просто несколько веточек лесной земляники забавляли мое воображение и возбуждали желание убежать в лес и насладится их удивительным вкусом. Сегодня в графине стояли  пышные цветы сирени, кусты которой буйно разрослись под окном, почти  не пуская свет в комнату.
Нет, конечно, я тратил время не только на прозябание в полюбившемся мне доме, прямо под обрывом текла речка, а в углу на кухне у меня всегда стояли три удочки, которыми я пугал местных пузатых карасей или боролся с полосатыми красноперыми хищниками. Другой рыбы в речке не водилось. Но туманные утра, наполнявшие очарованием неузнаваемости местность, которая пряталась за этим воздушным одеянием и красота этих блуждающих призраков, прикасающихся холодными руками к твоему телу, стоили времени проведенного в их ненавязчивом объятии. Как-то по осени я здесь заявился и с ружьем, но кроме вороны, непозволительно нагло каркающей вблизи от меня, подстрелить ни чего не удалось и я провалялся в небольшом стожке до самого вечера, вдыхая непередаваемый описанию аромат свежеубранных трав.      
Дождь стал успокаиваться, его первоначальное буйство, разогретое порывами ветра, прошло. Лучи же света, так удивительно выступившие в качестве художника, уже перестали наслаждаться березкой и спрятались за фиолетовыми тучами. Я уже собирался лечь на кровать, когда какая-то тень мелькнула в пространстве окна, адресуя свое движение к дереву. Невольно я задержал себя на месте.
Под крону березки, спасаясь от дождя и держа над головой уже намокнувший платок, забежала молодая девушка. Легкое ситцевое платье, полностью пропитавшись водой, облепило ее по девичьи стройную фигуру. Тонкие бедра, еще не успевшие приобрести свойственной женщинам округлости, были так бесстыдно и волнительно схвачены мокрой тонкой одеждой, которая призвана отнюдь не обнажать, а скрывать наготу, не позволяли отрывать моего восхищенного взгляда.
Осиная талия, как будто сжатая толстым вросшим в тело обручем, потом вдруг резко расширялась вверх и вниз, уводя плавно линию тела в места призванные считать женщину женщиной.
Бессовестные груди, не поддерживаемые ни какими искусственными поделками произведений цивилизации, раскосо смотрели в разные стороны. Их кнопки, почти прокалывающие ткань платья, как дуло пулемета времен гражданской войны «максим», заглядывали в небо, будто готовясь расстрелять там сердце какого-нибудь смельчака-ангела.
Голову украшала шапка русых волос, увязанных в толстые косы, Черты лица были правильными, но расстояние и пелена дождя, брошенная облаками, не позволили мне увидеть их ясно и сделать точное описание.
Небо неожиданно хряснуло, казалось, оно вместе с землей сейчас расколется пополам прямо под ногами. Невольно все растущее на земле пригнулось грому в поклоне, а он, не обращая внимания, и как ни в чем не бывало, уже спешил дальше – догонять убежавшую за лес молнию.
Удар потише, опять разрывающий, затем еще несколько, потрясли землю – и вот уже основная сила грозы на исходе.
Испуганное видение толи от холода, а скорее всего от страха шума грозы, обняла, прижалась всем телом к березоньке (как я ей завидовал  в эти секунды), спрятав от меня такую желанную красу.
Прошло еще несколько минут и это грозное весеннее небесное буйство природы умчалось куда-то в далеко, радуя красотой и пугая мощью живущих на планете Земля.
Одна из последних капель дождя, самая настырная, изловчившись, ударилась о подоконник и, рассыпавшись в водяную пыль, бросила мне ее в лицо. Чертыхнувшись про себя, я поднял руку, чтоб стереть влагу и… так и замер с поднятой рукой.
Девушка вышла из-за березы, быстрым взглядом огляделась и, не увидев ни чего опасного, в одно мгновение сдернула с себя предательское влагой платье, представ предо мной во всей своей красе обнаженности и грации.
В эти секунды, казалось, что она даже выросла. Белизна двух тел – ее и березки, контрастировали на том же темном фоне не хуже чем до этого одна береза, освещенная лучами солнца. Сейчас они были соперницами, гордо смотрящими друг на друга, прекрасно сознающими свою красоту и нечеловеческую силу власти.
Обнаженную красавицу обнял страстью ветер, затем с неохотой и с силой рванулся, и оставив ее улетел увлекаемый грозой. Все ее тело, вздрогнув от хлада этой ласки, покрылось «гусиной кожей». От этой «судороги» и так не очень большие грудки,  застывшие в капельках дождя, превратились в твердые комочки. Оранжевые соски, эти два красных огонька, обратились в янтарные, спрятавшие свою силу, точки. Тоненькие белые трусики прильнув к телу, создавали эффект полной обнаженности…
Кто это сотворил? Кто позволил войти в мир чудесам? Зачем и кому позволено находить неугадываемое, непредсказуемое и делать это достоянием всех?
Давно это было! Очень давно! Но эти дивные картины прекрасного, созданные природой сохранятся в моей памяти навечно: и эта внезапная гроза, и эта неожиданно выросшая чудом сказочность березки, и чудесное диво тайн молодости.
А неизвестная красавица, даже не подозревая о том, какие чувства она всколыхнула в невольном свидетеле, одним движением рук выжала платьице, набросила его на себя влажным и умчалась… Умчалась в никуда, так же как и из никуда появилась!..
Прочитав последний абзац и, улыбнувшись счастливому воспоминанию, я нажал на клавишу ввода информации, для сохранения ее в файле. На экране монитора привычно выскочила картинка песочных часов, сообщающая, что «машина» обрабатывает мою команду и просит чуть обождать…
Что такое? Уже прошло несколько секунд, а весы еще «висели». Мельком я бросил взгляд на клавиатуру… Ну конечно, вместо того, чтобы записать этот файл в свой личный компьютер, я, увлекшись, всю информацию о чудесных мгновениях пережитых мною когда-то на планете Земля, отправил в основной бортовой компьютер межпланетного корабля, с которым я перед этим работал, занимаясь программой корректировки орбиты движения межпланетной станции к звезде «С», Пленарной галактики. Для удобства работы клавиатура у меня была одна на два компьютера, это-то и привело к ошибке.
Введя новую команду «сброс» я вернул свой текст и зафиксировал его «по месту». В основной бортовой машине что то  вздохнуло (я заметил, что такое уже было несколько раз, когда она так безрадостно вздыхала и это происходило именно тогда, когда она замечала за мной какие-то непонравившиеся действия, поражающие ее невозможной нелогичностью) и на экране монитора высветилась информация: «Содержание вашего текста не имеет отношения к траектории движения!, -  и позже еще, немного подумав, - Что-нибудь придумаем»
Я набросал слова извинений и, нажав клавиатуру ввода, ушел в спортивный зал. Еще не меньше месяца полета.
Как-то утром, через несколько недель…
Меня разбудил звук форточки хлопнувшей о раму и треснувшей целым до этого стеклом.
В каюту ворвался шум свалившегося неожиданно из поднебесья дождя, а отзвуки и ворчания далекого грома подтвердил его притязания и желания вовлечь в свою пляску весенней радости замеревшую в ожидании чуда природу. Все пространство комнаты было неожиданно заполнено ароматами луговых трав и терпкого нектара, запахом влажной пыльцы цветов, сбитой прохладными каплями дождя на жаркую, пылающую землю, отчего запахи звучали ярче, пьяняще и дурманяще.
Я не сразу понял где я, толи очутился в том же доме тогда. Но это абсурд, ведь он оставлен за пределами миллионов километров. А возможно я уже схожу с ума здесь, на космическом корабле, и воспоминания выросли до звуковых и «абаняниемых»  галлюцинаций. Но эти мысли о моей «тутошней» судьбе угасли, тут же подавленные более сильной и живой картиной всплывшей в моей памяти… Картиной, разбуженной этими запахами и звуками, картиной пережитого счастья – перед моими глазами стояла и сияла неотвратимой силой красоты обнаженная Весна в обрамлении трепещущих лепесточков нежной березоньки…
Когда же я пришел на свое рабочее место, то  на экране монитора основного бортового компьютера увидел высвеченную надпись: «С днем рождения!»
Мне кажется, что с тех пор обычно сухие ответы на любые из моих запросов к равнодушной машине стали более округлыми и с большим количеством приятных слов и междометий.
P.S. Из запроса бортового компьютера межпланетной станции «Ю-97» на Землю: «Прошу сообщить состав ароматов и звуков согласно следующего перечня!» Далее следовал текст ошибочно введенный пилотом в основной бортовой компьютер.

Межсезонье! Охотничья стагнация! Вынужденная депрессия!
Только воспоминания могут встревожить и загореть душу теми переживаниями, которые будоражили когда-то ваши чувства где-то там - при встрече с природой, с охотой.
 Что есть время, отнятое охотой? Это ежеминутное, это ежесекундное ожидание рождения счастья! Счастья, которое возможно только наедине с природой, неповторимое счастье, а оттого оно и есть счастье, увидеть, услышать, сделать открытие для себя! И она дарит это счастье не задумываясь, не скаредничая, не предполагая выгоду для себя! Ни одна птица, ни один зверь, ни одна рыба или насекомое не появится в твоей охотничьей жизни одинаково.
Только здесь, на охоте ты живешь не разумом, а сердцем, Только здесь мечта каждого человека жить сердцем, добротой и лаской воплощается.
Нет, разум есть, куда без него, но он играет пассивную роль хранителя в памяти человека основных повадок животных и накопленный индивидуальный опыт охоты за ними.
Как же не рваться на охоту? Нам, так уставшим жить разумом в этих коробочных склепах домов городов! Как же не проситься жить чувствами. Это как подарок, это как шампанское в самые торжественные моменты жизни – слегка кружит голову, делая тебя счастливее, приближая желаемое к реальности, при этом обостряя и оттеняя ожидаемое радостью искренности чувств.
   В межсезонье охотники лишены такого счастья. Может быть, когда-нибудь, в далеком будущем не будет сезонных ограничений на охоту. И вы сможете, когда захотите, пойти в магазин и купить два-три пулевых патрона начиненных транквилизатором. И подстрелив лося, оленя или кабана, а то и тигра или слона, усыпив зверя, сфотографируетесь в его объятьях и, посматривая на часы в ожидании срока просветления затуманенного сознания, постараетесь скоренько убежать - от греха подальше.
Может быть, и на утиной охоте вам разрешат стрелять дробовыми патронами, но где каждая дробинка будет представлять собой ампулу с сонным веществом. Конечно же влет в таких случаях нельзя будет охотится, чтоб не повредить уснувшую в полете птицу о землю, но с подсадной кликушкой или чучелами это будет незабываемое удовольствие. А может и большее! Ведь хищное чувство слопать небесное существо вам заменит счастье подарить жизнь и свободу совершенству, созданному природой, забывшей наградить возможностью летать человека.
А потом, пролистав глазами пленку на видеомагнитофоне со своими подвигами, вы сможете смело заказать в ближайшем охотничьем ресторанчике синтезированный бифштекс с кровью из медвежатины, вареный олений язык или губу лося.
А ныне?
Межсезонье! И в этот период  нам остается только зеркало! Зеркало воспоминаний, взглянув в которое вольно или невольно, вы наполняете душу ароматом страсти, испытанной, прочувствованной когда-то и…
Вы начинаете вспоминать… А вспомнив, вы начинаете рассказывать… Или здесь, на листке бумаги, или начинаете рассказывать там – на охоте, за чаем у костра или за тарелкой походного кулинарного произведения искусства, приготовленного из дичины, и установленного в тарелке на сдвинутых коленках, как это делают девчонки.
Но лучше понаблюдать за вашим рассказом сразу же после проведенной охоты, когда вы, еще наполненные неугасшей страстью и переполненные впечатлениями, громогласно, чтобы не прервали, захлебываясь от избытка чувств, начинаете бессвязно рассказывать о свершившихся на ваших глазах событиях в борьбе с утиными стаями. Естественное отставание речи от огромного количества мыслей, которые роятся и жужжат в  вашей голове, требуя языкового воплощения, вы пытаетесь ликвидировать неимоверным количеством жестов. Но они только мешают и приводят в совершеннейший абсурд и так не очень внятное словесное изложение, произошедшего на охоте.
      Но поверьте! Иногда это приятнее слушать, потому что в  вас в эти секунды горит непритворное, сверкает естественное – искренность, рожденная событиями охоты!
А потом, перед сном, вы это еще раз повторите в неспешной беседе, уложив по полочкам информацию к «разбору полетов». А исчерпав охотничьи темы, вы будете вынуждены заставить слушать костер разговоры, нагруженные бытовыми проблемами, неудачами правительства, в нем будет сквозить желание жить богаче, смелее, не бояться говорить правды и, в конце концов, философские законы напомнят о себе, это случится тогда, когда охотники захотят определить частичку системы человеческих ценностей, которые они за период жизни планеты воздвигли себе.
В эту систему входит и отношение к охоте, к природе, с неимоверной силой и мощью притягивающей к себе и своим равнодушием, и несокрушимостью, и красотой.   
О чем же я сегодня расскажу вам, подглядев события в своем зеркале! Что-то очень захвытывающее, что произошло когда-то со мной, наверное, не удастся. Тот день ознаменовался для меня одной из самых неудачных охот, особенно было обидно, что ехать пришлось довольно далеко и, почти, безрезультатно.
Пятичасовая дорога  в серой мгле, занявшей небо от горизонта до горизонта, была довольно скучной и однообразной. Две вынужденные остановки из-за необходимости предъявлять паспорта при въезде и выезде из пограничной зоны были, пожалуй, единственным развлечением. Но однажды это развлечение закончилось для меня конфузом – забытый дома паспорт прекратил все мои желания приобщиться к предполагаемой встрече с природой. Так я и уехал восвояси на автобусе в обратную сторону, прихватив ружье, досаду и усмешки моих спутников. С тех пор в списке «карты предполетной подготовки» у меня на первом месте стоит не охотничий билет, не лицензия на отстрел кабана, не разрешение на хранение оружия, а паспорт.
Проколесив в тряске еще около часа по бескрайним и бездорожным полям, нам удалось отыскать свежевспаханную и засеянную площадку, на которую пустили воду. Огромная стая утей кружилась над ней, беспрестанно взлетая и садясь, заражая азартом и желанием сразу же броситься нам в гущу их, одним им известных, деяний и событий. И только опыт подсказывал, что это бесполезно – птица не подпустит даже на двойное расстояние для выстрела. Лежащее перед нами засеянное поле – было пространством без единого кустика. Подкрасться к кормящейся на поле птице это все равно, что пытаться подплыть на лодке к огромной стае водоплавающих, расположившихся огромным пятном в центре водоема.
Останавливаемся невдалеке, запрятав машину в камыш. Здесь же, рядом, разбиваем походный лагерь, не предполагающий оставаться на вторые сутки. Особенностью охоты на таких полях является то, что  пострелять можно только вечерку и утрянку (взамен улетевших, вспугнутых вечером уток, которые кормятся только утром и днем, сюда с большой воды, с отдыха, прилетают птицы «второй смены» – «лунатики», предпочитающие кормиться ночью). На вторые сутки можно добыть лишь какую-нибудь зашалевшую птицу или ту, которая только что прибыла с  севера и не попадала под хлест. Стрельба в четыре ствола разгонит все живое и уже в обед следующего дня надо ехать дальше, дальше искать свое счастье.
Поев и отдохнув, мы пошли строить засидки, прихватив лопату. Отец устроился с одной стороны поля - в еще пока сухом поливном арыке, спрятавшись между довольно высоких кустиков верблюжьей колючки, которую дополнили ее же собратья, срубленные на краю непаханного участка земли.
Взяв с  собой  два довольно плотных куста этого деликатеса «кораблей пустыни» я двинулся вглубь поля. Вода распространилась по нему таким образом, что сухая земля вдавалась в нее длинным глубоким острием кинжала, упирающимся почти в другой конец пахоты.
Согнав птицу с кормежки, я устроил свой скрадок на самом кончике этого «острия». Сидеть в нем было нельзя - кочка головы и плеч отпугивала уток заранее и это несмотря на то, что я достаточно трудился, обложив «лежку» каменьями неразбитой земли. Но мой труд не был вознагражден хоть сколь-нибудь достойной победой. Утка пришла, но пришла по темноте. Хоть и было птицы много, но она только дразнила громкими шлепками о воду, похожими на всхлипывания плачущего дитяти, раздававшимися то тут, то там. Нерассеявшаяся мгла украла луну и звезды и не позволила сделать ни единого выстрела. Оставалось уповать на утро.
И оно себя оправдало.
Но… Это был сумасшедший лет, который не прекращался в сумерках минут тридцать.
Я изгадил около полусотни патронов не свалив ни одной из стремительно летящих птиц: толи они видели заранее мою засидку и проносились пулей не давая возможности поймать кураж, толи утро было заговоренным,  толи я ночью, в беспамятстве, вынул всю дробь из патронов. А когда, швырнув пустой патронташ о землю, я пришел пустым под светлые очи отца, видевшего мои мучения, и попросил четыре патрона, он дал их мне, но посоветовал пролечиться по приезде домой.
Надувшись на все живое, я устроился в том же арыке, что и отец, но метрах в ста от него. Охоту я испортил нам добросовестно. Утки уже не было и мы просто досиживали охотничье время. Но вот откуда-то на отца вышел кряковой, но, толи увидав его, а толи  летя по своей пробитой тропе, свернув, он вышел метров на полсотни от меня. Совершенно не веря в удачу, еще находясь под гнетущим впечатлением утреннего позора, я без проводки просто ткнул, почти наугад, стволами далеко перед его носом и нажал на любимый всеми охотниками «полуовал»…
Свалился, как будто его и никогда не было в воздухе… Так иногда возрождается, что-то умершее, только что погибшее, - уверенность. Хоть и поздно, но надежда постучала в мои двери, гулким ударом красавца-селезня о землю…
А когда я уже минут через пятнадцать, собираясь кричать отцу, что пора идти к машине, глянул за спину, то увидел тройку гусей уходящих в сторону солнца, приблизительно на таком же расстоянии, что и кряковой.
Это был не выстрел (пятерка в патроне, запредельное расстояние, отсутствие времени для надежного прицеливания), это был просто салют, знаменующий конец сегодняшней охоты…
Но правый «пристяжной», вдруг, споткнулся, расставил крылья и перестал ими взмахивать. Два других, вожак-коренник и его оставшийся одним спутник, слегка замедлили полет, чуть снизились за погибающем другом, но, поняв безысходность, взмыли в высоту.
Я шел по пахоте метров триста, так и нашел его распластанным во весь рост и раскинувшим свои могучие крылья. Слабый ветерок шевелил перламутровый шелк перышек безжизненной шеи, создавая видимость неугасшей жизни. Я устало сел рядом, закрыл ему мертвые глаза: «Не гордись своей смертью! Сегодня ты, а завтра я! Все мы под неусыпным и неумолимым прицелом судьбы!..»