Крепость

Эта работа направлялась мною для публикации в журнал «Охота и охотничье хозяйство». Сведений о публикации не имею.


Крепость
Кто из охотников не вспоминает самый удачный свой бой с пернатыми!
Кто не тешит себя такими приятными самолюбию прошлыми эпизодами точной стрельбы и красивых падений с высоты уток!
Кто теряет навсегда надежду встретится с охотой, которая бы превзошла по силе впечатлений и результатов все предыдущие!
Тот не охотник!
Все его зовут у нас Микола! По национальности он украинец. И говорит  всегда с легким акцентом, непринужденно коверкая русские слова так, что это не бывает неприятным. А как здорово он исполняет украинские песни, невольно вызывая у слушателей воспоминания о ночном, проведенным когда-то с лошадьми, а может и без лошадей, просто так  у костра, когда звуки мелодии и песни томно плывут над Днепром-ли, Волгой-ли, любой другой речкой. Слушать его было приятно, хотя нельзя сказать , что голос его был мощным. Чувствовалось, что в песни он вкладывает душу свою, в которой неприкрыто звучала тоска по бескрайним лесам и степям Украины.
Вредным не был, хотя все считают это одной из национальных особенностей малороссов, но некоторой степенью скрытности и излишним индивидуализмом отличался.
Оба мы были охотниками, но на это священнодействие он всегда ездил только в одиночестве. От неоднократных предложений нашей компании поехать поохотиться вместе он либо отказывался, либо отмалчивался, либо необидно отшучивался. Работали мы с ним вместе в автомобильной бригаде. Призванной обеспечивать подготовку самолетов к полету: заправка, доставка почты, грузов, пассажиров к планеру, его буксировка - много, что еще приходилось делать.
В отпуск, к неудовольствию наших начальников, не желающих одновременно терять, даже на очень короткое время, классных специалистов, уходили вместе. Если же нам пытались пенять этим, приходилось отбиваться, грозя увольнением с работы. Это оказалось эффективно - отпускали.
Я ни когда не знал где он охотится. Ни кто и ни когда не видел сколько он привозит дичи, все его охотничьи вещи всегда были упакованы в одинаковые стандартные мешки, по которым невозможно было определить, толи это мешок битой дичи, толи мешок со спальником, толи мешок с подсадными утками.
Как то за ним, без его воли, увязались охотники-соседи, но он, приехав 200 км, привез на водоем, на котором они не увидели ни одного пера утки. Взбесившись, когда услышали его громко поющего в камышах песню, они стали костерить его всеми знакомыми им бранными словами. Я бы, наверное, к ним то же присоединился, услыхав эту прекрасную их национальную песню: «Ой, лэтыли дики гусы! Ой!».
Приведу читателям один из характерных для моего героя эпизодов жизни, случайно подсмотренный мною, впрочем не без его молчаливого согласия. Пришел я как-то на смену и вижу он разговаривает по телефону. При моем появлении разговор не прекратился. Переодеваясь, я невольно стал слушать их беседу. Речь, видно, шла о какой-то дефицитной детали к «Жигуленку», если не ошибаюсь, о сальнике. И вот Микола, во весь свой, заполняющий гулом небольшое пространство раздевалки, голос вещает:
«Та ни! У кого? У Остапа? Та ни! У нэго нэма!, - пауза, - Та ни же, говору! Мабуты тильки в мэнэ!».
Очередная пауза, наверное, в течении которой на том конце провода звучит просьба поделиться и снова:
«А у мэнэ нэма, - пауза, за которую он вероятно понял, что проговорился перед этим и вновь продолжение, - Е, но трошки, и тильки для сэбэ».
Разговор прервал грохот моего смеха. Виновник диалога и сам со мной посмеялся потом, когда я ему передал эту картинку в лицах. Да, запасливы украинцы. Основания к такому умозаключению у меня были, как у прожившего шесть неполных лет в Киеве и знающего цену и их «трошки» и их «гакам».      
Вот почему я был несказанно удивлен когда однажды вечером, открывая дверь на звонок, увидел Миколу прямо напротив себя. Тем более это было удивительно, что время было охотничье и легче нам было встретится где-нибудь на дороге в пустыне, разминувшись машинами. Поздоровались, я предложил ему зайти в квартиру. Из нашего разговора выяснилось, что у него сломалась машина, что на ее ремонт уйдет не менее недели, что послезавтра его хорошие знакомые ждут на охоту на поливных полях, расположенных недалеко от одного из рукотворных морей.
Обязательств перед товарищами, с которыми я постоянно езжу за дичью, у меня в то время не было, а ореол секретности, окружавший охотничью деятельность собеседника, спровоцировал меня согласиться с его предложением о совместной поездке.    
И вот через день мы уже въезжали в один из поселков, в котором жили знакомые Миколы. На стук в дверь, одного из самых добротных домов, встречать нас вышел сам хозяин. Назвался он Дурдынепесом. Довольно почтенного возраста, держал себя уверенно, независимо и с достоинством. Выпили обязательную в таких случаях знакомства пиалу ароматного зеленого чая и, получив благословение моего нового приятеля, сели в машину и направились на поля, арендуемые Дурдынепесом для посева на них пшеницы. От Миколы я узнал, что это его давнишний знакомый, что он является уважаемым и известным, как в райцентре, так и в столице, хозяйственником - одним из первых, кто воспользовался, не испугавшись, возможностью взять землю в аренду и доказать, что личный сельскохозяйственный труд может и должен приносить прибыль. Воспитал прекрасных сыновей, и уже приобщает к труду на земле своего внука. В правоте этих слов впоследствии мне удалось не раз убедиться самостоятельно. С этого знакомства у меня началась длительная эпопея охот в краях, богатых прекрасными людьми и наполненных и кабанами, и пернатой дичью. Кому бы я не называл имя Дурдынепеса, попав в затруднительное положение, оно становилось для меня талисманом, волшебным словом, благодаря которому я мог рассчитывать на оказание поддержки либо делом, либо толковым советом. Многие политики владеют чиновничьей властью и деньгами, славятся пробивной способностью решать большие проблемы, многие писатели и художники мастерски владеют своим ремеслом - словом и кистью. Но им стоит позавидовать славе этого простого арендатора, при упоминании имени которого у моих собеседников появлялось уважительно-почтительное выражение лица и искренняя готовность выполнить просьбу.   
Приехали мы к огромному вспаханному полю, которое пересекалось широким, метров 8-10, арыком, заполненным прозрачной водой. С одной стороны водной артерии поле простиралось метров на 400-700, а с другой не меньше чем на полтора километра. Остановил машину у тройки довольно высоких не то деревьев не то кустарников, росших вдоль почти всего канала. Мы вышли и, вооружившись биноклем, стали оглядывать пространство до горизонта. Собственно, осматривали только большое поле, взобравшись на насыпной грунт, высвобожденный при рытье канала. Дорога, по которой мы приехали, проходила вдоль участка посевов небольшого поля и когда мы по ней двигались с него снялась и улетела немалая стая уток. Часть из них не покинула поливы, а просто отлетела чуть дальше, эти, видно, уже привыкли к частой езде машин. Среди уток преобладали чирки и кряковые. В принципе для нас уже не стояло проблемы где делать стоянку и охотиться - Дурдынепес сообщил за чаепитием, что обязательно постреляем и в этом нам удалось только что убедиться. Но мы интересовались более достойным трофеем, Микола говорил, что должны быть гуси, их то мы и выглядывали в двенадцатикратного увеличения бинокуляр.
Днем было тепло, горизонт дымился маревом испарений и первоначально я ни чего интересного не заметил, проведя глазами с лева на право. Огорчившись отсутствию моей положительной реакции, Микола также осмотрел поле, а на одном месте задержал на довольно длительный срок свой  взгляд. Закончив осмотр, попросил меня еще раз посмотреть в сторону одиноко стоявшего в дали трактора. Глянув, я вздрогнул и обрадовано закивал головой. Гуси! Довольно большая стая гусей. Видно когда я смотрел они кормились, а потом, то ли вспугнутые чем-либо, то ли решившие перелететь на более кормный участок, поднялись вверх и стали нам обозримыми. 
«Видишь, чуть ближе от стаи, на поле скопление кустиков? Это чья-то засидка. Я тебя туда отвезу, а на этом поле, после того как пообедаем, я сделаю скрадок тебе и себе, на завтрашнюю утрянку. Вечерку сегодня я отстреляю здесь и опосля приеду за тобой. Лады», - поинтересовался он.
Мне, незнакомому с этими местами, глупо было, что-либо возражать. Быстро устроив палатку, мы поужинали и он отвез меня к краю поля, пройдя по которому еще метров 200 в глубь по пахоте, я действительно обнаружил чью-то давнишнюю засидку. Чуть подравняв края маленькой саперной лопаткой, я бросил на ее дно кошму и устроился в ожидании.    
Уже несколько дней была непроглядная облачность. Из нее часто  сыпались мелкие дождинки, даже не дождинки, а кем-то разбитые в порошок крупинки дождевых капель. В воздухе они даже не были видны и только мягкое прикосновение к одежде, небольшая муть на лужах, да влажнеющие ладони, когда их открывали небу говорили о том, что морозь не прекращается. Но сегодня утром наконец-то развиднелось и горы засверкали чистотой в яркости лучей солнца, соскучившихся за это время по общению с землей. Они сияли как лицо только что умывшегося деревенского мальчишки, стоявшего у рукомойника, устроенного во дворе сельского дома, когда он смотрел на незлое утреннее светило. Ко времени, когда я устроился в засидке облачность опять стала затягивать небо, а я увлеченный жизнью стаи гусей, пасшихся на поле не далее чем метрах в 400 от меня не обращал внимание на изменения в погоде. А когда же случайно бросил свой взгляд в сторону гор, то обомлел. Нижняя кромка облачности срезала верхнюю часть гор - ровно, как опасной бритвой, проведенной умелой рукой парикмахера по намыленной облаками щеке горизонта. Сохранилась только нижняя часть гор, растущая от подошвы до кромки, поразительно было то, что горы высвечивались ярко и очень контрастно цветной жизнью радуги на фоне серого фронта облачности. Как если бы у привычного экрана цветного телевизора, вдруг, верхнее пространство было заморочено черно-белыми полосами. Ассоциация не совсем удачная, так как неполадки в «телеке» вызывают неудовольствие и желание крепко стукнуть его, а здесь наоборот. Поразительно красиво. Так иногда бывает, когда природе, уже в который раз удается удивить, создав из привычных и обыденных вещей свой очередной шедевр. Душа запела, такие картинки природы случаются не часто и если уж проявляются то, как правило, предрекают мне успех на охоте.
А гуси волновались! Перетекая в беспорядке, они огромной стаей то  приближались к моей засидке, а то удалялись и, через некоторое время, от их общей массы отделись несколько штук и на невысокой высоте полетели в мою сторону. Мне захотелось стать невидимым, укрывшись высохшими кустиками гребенчука, окружавшими по периметру мою маленькую земляную чашу, чтобы не было видно мою, резко контрастирующую с землей, одежду.
Это были разведчики. Трое. Издали мне казалось, что они идут прямо на меня. Так, наверное, и было, может одинокая засидка была для них ориентиром движения в воздухе, но благодаря своей природной осторожности, при подлете метров за 100, они чуть отвернули и прошли левее - вне выстрела. Мне удалось только, чуть не свернув шею, проводить их взглядом. Криком опасности «летучие крепости» не разразились, а значит не стоит покидать укрытие. Еще через несколько минут стайка, уже большая чем первая, таким же образом полетела в мою сторону. Но она прошла в воздухе след в след ушедшим до них разведчикам, как будто по натоптанной тропе. Повторилось это и в третий раз и тем же маршрутом, будто кто-то включил им автопилот. Обозленный, я принял решение, рискуя вспугнуть всю стаю, перебежать к тому месту, где они проложили свой путь. Просто лечь в борозду было бы совершенно бесполезно и я быстро, насколько это было возможным, раскидал легко поддающуюся взрыхленную плугом землю в заграждение вокруг себя. На это ушло не больше 5-7 минут, после чего я пристроился в образованной ямке, в которой была возможность лежать только вытянув ноги, как в гробу, на спине или на животе, в зависимомти от того откуда надо было ждать гусей. Я даже не имел возможности для удобства подогнуть колени к животу. И вот, отдышавшись, выглядывая из-за крупных комков земли я увидел, что в моем направлении опять движется пятерка серых. К моей радости, они на меня совершенно не обращали внимания - их шеи были, как у солдат на параде, как при команде «равнение на лево», строго обращены к скрадку, который я только что покинул. И до сих пор незамеченный ими я встал во весь рост и от обиды, что на меня так и не реагируют, вскрикнул короткое, отрывистое, громкое «А...», как при стрельбе на стенде, но для этой маленькой стайки было уже поздно спасаться. И танец “бабочки” над мной, в исполнении огромного вожака небольшой группы гусей, которого сравнить-то трудно с этим насекомым, только усугубил его положение. Страхуясь от случая и не желая рисковать, раскидывая выстрелы по двум гусям, я картечь обоих патронов уложил ему в грудь. И...
Гусь, падая, сменил танец крыльев на танец ног. Как бестолковый младенец он сучил ножками, не находя опору в воздухе и, наверное, кричал на своем гусином языке, пытаясь предупредить об опасности уже уплывшую вдаль четверку собратьев. А я, проклятый хищник, с криками азарта, исполнял гопак, танец Миколы, до тех пор пока заветный трофей не приземлился.
До самого вечера больше пострелять не удалось. Гуси, испуганные выстрелами, больше не направлялись в мою сторону. Не было слышно и стрельбы со стороны табора, хотя ветер дул от него. И только в сумерках, истратив несколько дуплетов, мне удалось зацепить пару крякашей, которых я приволок в старую, более комфортабельную, засидку, после беготни за ними по стерне.
На небе, разогнав слугой-ветром облака, появилась ночная хозяйка. Была она, к моему удивлению увеличена не менее чем в четыре раза по отношению к своей обычной величине и наполнена лучами уходящего отдыхать солнца. Не знаю уж, что они там с ним не поделили, что оно так быстро скрылось этим вечером, но вечная спутница земли от стыда или гнева приобрела цвет малиновой подковы, только что вынутой из печи кузнецом для ковки. Только спустя некоторое время, ночная свидетельница разбоев вновь обрела свои привычные злодейские очертания.   
В наступившей темноте, стали слышны, а, иногда, видны, на фоне ярких южных звезд, летящие и закрывающие от меня их своими огромными крылами, стаи гусей. Все они шли достаточно не высоко для взора, но не для выстрела, в сторону озера, чтобы отдохнуть и «промочить» горло. Где-то через пол часа на горизонте замаячили вверх вниз фары моей машины, не спеша я двинулся к дороге. Микола не казался сильно довольным, хотя сам добыл пятерку крякашей, впрочем по его виду редко было можно понять состояние души - не украинец, а китаец какой-то. Я не увидел даже улыбку на его лице после рассказа о гусе. Всю надежду на результат он возлагал на следующую утрянку.
Утром я хуком пытался свалить Тайсона. Он увернувшись, провел ответный удар в солнечное сплетение, который... Разбудил меня. В кромешной темноте палатки слышалась возня одевающегося напарника, который и ударил меня не очень ласково локтем.
«Включи фонарик, пора пить кофе и идти», - услышал я его ворчливый сонный баритон.
Через полчаса я, еще сонный, как привязанный цепью каторжника, следовал за его силуэтом по направлению к засидке, оборудованной им для меня. Наконец-то добрели. Оставив меня и, пожелав успехов, Микола прошел дальше. Я осмотрелся. Не запаханный, в половину среднего роста человека, куст, на который можно было облокотиться спиной, был «усилен» полукругом веточками верблюжьей колючки, доставленной вчера вечером «авианосцем» Миколой с «материка».               
Сегодня это мой дом. А мой дом, как известно, моя крепость. И я приступил к его охране. Проникновение внутрь ознаменовалось вскриком боли. Ладонь, которой я для удобства облокотился на землю, обожгло укусами колючки. Тонкие кончики ее давно высохли и, проникнув в мягкую ткань кисти, обломавшись, оставили свои жала глубоко под кожей. Через два-три дня нарыв и гниение обеспечены, если вовремя их не удалить. Ну вот, теперь дома придется ковыряться с лупой и иголкой, как минимум, весь вечер. Настроение подиспортилось - плохое для охоты предзнаменование. Чего же хорошего, когда зудит ладонь, а патроны еще не в патроннике. А ведь скоро будет бой...
Ну вот, как не ждешь этого мгновения, оно всегда приходит с неожиданной неотвратимостью... И вот еще по темноте, когда восток уже стал светлее чем черный, безлунный, закрытый звездным плащем небосвод, воздух огласился свистом быстрых невидимых стрел. Это легкие лучники-чирки, посланные противником в авангарде сражения, пытались поразить меня острыми наконечниками своего оружия. Непроизвольно пригибаю голову и обращаю взгляд к востоку. Свист в воздухе не прекращается, очень част и, кажется, что какая-то из этих вездесущих «пуль» вот-вот найдет мое сердце. Но в эти мгновения бог войны Марс со мной и я остаюсь невредимый, а вскоре заалевший горизонт сделал, наконец-то, видимым многочисленных «врагов». Целюсь! Выстрел! Один из лучников падает, как подкошенный недалеко от моего замка. Смахиваю с виска капельки пота, выступившие от напряжения. Обошлось... А природе все равно, война у нас или нет...
Одна единственная белая точка расположилась на огромном холсте голубого утреннего неба. Заинтригованный последние годы многочисленными рассказами о неопознанных летающих пришельцах, я не стал от него отрывать взгляда. И «объект», постепенно, стал оправдывать мое предвкушение удивиться. Создавая эффект приближения,  он стал увеличиваться, превратившись из плотной точечной массы в гибкое, изогнутое, небольшое гусиное перышко, через прозрачные паутинки-отростки, которого проглядывала синева неба. Это даже не перо, а легкий случайный белый мазок неуклюжего движения художника, готовившего для великой картины палитру красок. Но вот уже через несколько минут, он загорелся, охваченный алым светом огня встающего солнца и, подхваченный ветром его любви, как парус заскользил по безмолвной глади, неся в себе красоту объяснимого, гармонию и парадокс необычности.
Еще несколько мгновений и... Растаял, унеся прочь своим красным крылом, мою надежду встретиться с Ассолью. Бесполезно ревновать к солнцу, принцу сердца прекрасной девушки из доброй сказки А. Грина.
Но хватит лирики. Логика предыдущих сражений подсказывала, что вслед за лучниками последуют атаки тяжело вооруженных пехотинцев-кряковых. Предположение оправдалось. Но их первые волны нападавших накатились на левый фланг поля, где держал оборону Микола. Его точные и умелые действия позволили отрезвить безрассудных храбрецов. Но не надолго, «а ля гер, ком а ля гер», через несколько минут и моя засидка подверглась атаке. Еле отбился, пара воинов от моего дуплета, оставили свои тела в красочных кольчугах лежать у моей засидки.
Наступил звездный час противника. Они сменили тактику. Вместо широкого фронтального атакующего движения, пехотинцы разбились на группы от двух до пяти единиц и, не переставая, через короткие промежутки времени, беспокоили то меня, а то моего напарника. Стволы нагрелись, в голову лезли крамольные мысли покинуть укрытие, ища оправдание в необходимости пополнить запасы своего вооружения. Но как по мановению волшебной палочки проведения атаки стихли, дав  возможность в изнеможении откинуться к кусту вспотевшей спиной. Отвратительная липкая влага неожиданно приятно освежила, просветляя загудевшую голову от частых отдач при выстрелах.
Торжество оказалось недолгим. Случайно мой утомленный взгляд был обращен вправо от крепости... Где-то, чуть ниже солнечного сплетения (утренний сон в руку), у меня тихонечко заныло.
Красочные, оранжевые боевые колесницы-атайки не спеша приближались к охраняемым нами владениям. Их воины стали издавать тоскливый боевой клич, заранее предупреждая о своем нападении. Накатывались уверенно, стараясь гордо держать славу красивейших бойцов. 
Суетливо меняю патроны в стволах на заряды дроби в контейнерах. В душе малодушно звучит: «Лишь бы пронесло, пусть лучше Микола воюет». Но они, не ведающие моих уговоров, упорно и как назло идут на меня. Раскрывая себя вскакиваю и отстреливаюсь дуплетом. Строй колесниц рушится, а самая наглая из них, как наткнувшись на кол, провернувшись в воздухе юлой, прервала свой воинственный лет.
Все, сегодня война, наверное, закончилась. Удовлетворенно оглядываю поле боя с трофеями. Небо до горизонта чисто. Сажусь снова в скрадок, решив дождаться моего товарища. Изредка поглядываю по сторонам. Беспокойства взгляда ни чего не вызывает.
Вдруг взор натолкнулся на темное пятно, возникшее неизвестно откуда прямо под моими ногами. Мало того это бесформенное пятно двигалось, двигалось по земле, удаляясь в сторону от меня... Тень! Мгновенно вскидываю голову вверх, за ней, быстрее мысли, летят руки с ружьем! Дуплет. Выстрелы слились как один в долгий, громкий, протяжный гром.
Единственной реакцией, на мою неподготовленную пальбу, оказалось, постыдное для меня, охранника замка, естественное «волеизъявление» тяжелого пехотинца-гуся, одетого в непробиваемые серые латы.
Мелкая дробь только прошелестела по оперенью, не причинив ему вреда, а я навсегда остался «опозоренный» в глазах Миколы, наблюдавшего эту картину и усугубившего мое отчаяние поражения криком: «Мазила!». Ну не ожидал я, что главком сегодняшней войны отправит в бой против нас свою гвардию - серых латников. Да еще из-за спины. И только хорошее настроение Миколы, толи от того, что я промахнулся по ним, толи от того, что вместо трех дней мы за одну вечерку и утрянку каждый выполнили норму, скрасило мое огорчение.
Вечером дома я, повытаскивав из ладони колючки, ощипывал к наступающему через несколько дней Рождеству, добытого вчера вечером гуся.

     Чернов Александр Дмитриевич
Эта работа направлялась мною для публикации в журнал «Охота и охотничье хозяйство». Сведений о публикации не имею.


Крепость
Кто из охотников не вспоминает самый удачный свой бой с пернатыми!
Кто не тешит себя такими приятными самолюбию прошлыми эпизодами точной стрельбы и красивых падений с высоты уток!
Кто теряет навсегда надежду встретится с охотой, которая бы превзошла по силе впечатлений и результатов все предыдущие!
Тот не охотник!
Все его зовут у нас Микола! По национальности он украинец. И говорит  всегда с легким акцентом, непринужденно коверкая русские слова так, что это не бывает неприятным. А как здорово он исполняет украинские песни, невольно вызывая у слушателей воспоминания о ночном, проведенным когда-то с лошадьми, а может и без лошадей, просто так  у костра, когда звуки мелодии и песни томно плывут над Днепром-ли, Волгой-ли, любой другой речкой. Слушать его было приятно, хотя нельзя сказать , что голос его был мощным. Чувствовалось, что в песни он вкладывает душу свою, в которой неприкрыто звучала тоска по бескрайним лесам и степям Украины.
Вредным не был, хотя все считают это одной из национальных особенностей малороссов, но некоторой степенью скрытности и излишним индивидуализмом отличался.
Оба мы были охотниками, но на это священнодействие он всегда ездил только в одиночестве. От неоднократных предложений нашей компании поехать поохотиться вместе он либо отказывался, либо отмалчивался, либо необидно отшучивался. Работали мы с ним вместе в автомобильной бригаде. Призванной обеспечивать подготовку самолетов к полету: заправка, доставка почты, грузов, пассажиров к планеру, его буксировка - много, что еще приходилось делать.
В отпуск, к неудовольствию наших начальников, не желающих одновременно терять, даже на очень короткое время, классных специалистов, уходили вместе. Если же нам пытались пенять этим, приходилось отбиваться, грозя увольнением с работы. Это оказалось эффективно - отпускали.
Я ни когда не знал где он охотится. Ни кто и ни когда не видел сколько он привозит дичи, все его охотничьи вещи всегда были упакованы в одинаковые стандартные мешки, по которым невозможно было определить, толи это мешок битой дичи, толи мешок со спальником, толи мешок с подсадными утками.
Как то за ним, без его воли, увязались охотники-соседи, но он, приехав 200 км, привез на водоем, на котором они не увидели ни одного пера утки. Взбесившись, когда услышали его громко поющего в камышах песню, они стали костерить его всеми знакомыми им бранными словами. Я бы, наверное, к ним то же присоединился, услыхав эту прекрасную их национальную песню: «Ой, лэтыли дики гусы! Ой!».
Приведу читателям один из характерных для моего героя эпизодов жизни, случайно подсмотренный мною, впрочем не без его молчаливого согласия. Пришел я как-то на смену и вижу он разговаривает по телефону. При моем появлении разговор не прекратился. Переодеваясь, я невольно стал слушать их беседу. Речь, видно, шла о какой-то дефицитной детали к «Жигуленку», если не ошибаюсь, о сальнике. И вот Микола, во весь свой, заполняющий гулом небольшое пространство раздевалки, голос вещает:
«Та ни! У кого? У Остапа? Та ни! У нэго нэма!, - пауза, - Та ни же, говору! Мабуты тильки в мэнэ!».
Очередная пауза, наверное, в течении которой на том конце провода звучит просьба поделиться и снова:
«А у мэнэ нэма, - пауза, за которую он вероятно понял, что проговорился перед этим и вновь продолжение, - Е, но трошки, и тильки для сэбэ».
Разговор прервал грохот моего смеха. Виновник диалога и сам со мной посмеялся потом, когда я ему передал эту картинку в лицах. Да, запасливы украинцы. Основания к такому умозаключению у меня были, как у прожившего шесть неполных лет в Киеве и знающего цену и их «трошки» и их «гакам».      
Вот почему я был несказанно удивлен когда однажды вечером, открывая дверь на звонок, увидел Миколу прямо напротив себя. Тем более это было удивительно, что время было охотничье и легче нам было встретится где-нибудь на дороге в пустыне, разминувшись машинами. Поздоровались, я предложил ему зайти в квартиру. Из нашего разговора выяснилось, что у него сломалась машина, что на ее ремонт уйдет не менее недели, что послезавтра его хорошие знакомые ждут на охоту на поливных полях, расположенных недалеко от одного из рукотворных морей.
Обязательств перед товарищами, с которыми я постоянно езжу за дичью, у меня в то время не было, а ореол секретности, окружавший охотничью деятельность собеседника, спровоцировал меня согласиться с его предложением о совместной поездке.    
И вот через день мы уже въезжали в один из поселков, в котором жили знакомые Миколы. На стук в дверь, одного из самых добротных домов, встречать нас вышел сам хозяин. Назвался он Дурдынепесом. Довольно почтенного возраста, держал себя уверенно, независимо и с достоинством. Выпили обязательную в таких случаях знакомства пиалу ароматного зеленого чая и, получив благословение моего нового приятеля, сели в машину и направились на поля, арендуемые Дурдынепесом для посева на них пшеницы. От Миколы я узнал, что это его давнишний знакомый, что он является уважаемым и известным, как в райцентре, так и в столице, хозяйственником - одним из первых, кто воспользовался, не испугавшись, возможностью взять землю в аренду и доказать, что личный сельскохозяйственный труд может и должен приносить прибыль. Воспитал прекрасных сыновей, и уже приобщает к труду на земле своего внука. В правоте этих слов впоследствии мне удалось не раз убедиться самостоятельно. С этого знакомства у меня началась длительная эпопея охот в краях, богатых прекрасными людьми и наполненных и кабанами, и пернатой дичью. Кому бы я не называл имя Дурдынепеса, попав в затруднительное положение, оно становилось для меня талисманом, волшебным словом, благодаря которому я мог рассчитывать на оказание поддержки либо делом, либо толковым советом. Многие политики владеют чиновничьей властью и деньгами, славятся пробивной способностью решать большие проблемы, многие писатели и художники мастерски владеют своим ремеслом - словом и кистью. Но им стоит позавидовать славе этого простого арендатора, при упоминании имени которого у моих собеседников появлялось уважительно-почтительное выражение лица и искренняя готовность выполнить просьбу.   
Приехали мы к огромному вспаханному полю, которое пересекалось широким, метров 8-10, арыком, заполненным прозрачной водой. С одной стороны водной артерии поле простиралось метров на 400-700, а с другой не меньше чем на полтора километра. Остановил машину у тройки довольно высоких не то деревьев не то кустарников, росших вдоль почти всего канала. Мы вышли и, вооружившись биноклем, стали оглядывать пространство до горизонта. Собственно, осматривали только большое поле, взобравшись на насыпной грунт, высвобожденный при рытье канала. Дорога, по которой мы приехали, проходила вдоль участка посевов небольшого поля и когда мы по ней двигались с него снялась и улетела немалая стая уток. Часть из них не покинула поливы, а просто отлетела чуть дальше, эти, видно, уже привыкли к частой езде машин. Среди уток преобладали чирки и кряковые. В принципе для нас уже не стояло проблемы где делать стоянку и охотиться - Дурдынепес сообщил за чаепитием, что обязательно постреляем и в этом нам удалось только что убедиться. Но мы интересовались более достойным трофеем, Микола говорил, что должны быть гуси, их то мы и выглядывали в двенадцатикратного увеличения бинокуляр.
Днем было тепло, горизонт дымился маревом испарений и первоначально я ни чего интересного не заметил, проведя глазами с лева на право. Огорчившись отсутствию моей положительной реакции, Микола также осмотрел поле, а на одном месте задержал на довольно длительный срок свой  взгляд. Закончив осмотр, попросил меня еще раз посмотреть в сторону одиноко стоявшего в дали трактора. Глянув, я вздрогнул и обрадовано закивал головой. Гуси! Довольно большая стая гусей. Видно когда я смотрел они кормились, а потом, то ли вспугнутые чем-либо, то ли решившие перелететь на более кормный участок, поднялись вверх и стали нам обозримыми. 
«Видишь, чуть ближе от стаи, на поле скопление кустиков? Это чья-то засидка. Я тебя туда отвезу, а на этом поле, после того как пообедаем, я сделаю скрадок тебе и себе, на завтрашнюю утрянку. Вечерку сегодня я отстреляю здесь и опосля приеду за тобой. Лады», - поинтересовался он.
Мне, незнакомому с этими местами, глупо было, что-либо возражать. Быстро устроив палатку, мы поужинали и он отвез меня к краю поля, пройдя по которому еще метров 200 в глубь по пахоте, я действительно обнаружил чью-то давнишнюю засидку. Чуть подравняв края маленькой саперной лопаткой, я бросил на ее дно кошму и устроился в ожидании.    
Уже несколько дней была непроглядная облачность. Из нее часто  сыпались мелкие дождинки, даже не дождинки, а кем-то разбитые в порошок крупинки дождевых капель. В воздухе они даже не были видны и только мягкое прикосновение к одежде, небольшая муть на лужах, да влажнеющие ладони, когда их открывали небу говорили о том, что морозь не прекращается. Но сегодня утром наконец-то развиднелось и горы засверкали чистотой в яркости лучей солнца, соскучившихся за это время по общению с землей. Они сияли как лицо только что умывшегося деревенского мальчишки, стоявшего у рукомойника, устроенного во дворе сельского дома, когда он смотрел на незлое утреннее светило. Ко времени, когда я устроился в засидке облачность опять стала затягивать небо, а я увлеченный жизнью стаи гусей, пасшихся на поле не далее чем метрах в 400 от меня не обращал внимание на изменения в погоде. А когда же случайно бросил свой взгляд в сторону гор, то обомлел. Нижняя кромка облачности срезала верхнюю часть гор - ровно, как опасной бритвой, проведенной умелой рукой парикмахера по намыленной облаками щеке горизонта. Сохранилась только нижняя часть гор, растущая от подошвы до кромки, поразительно было то, что горы высвечивались ярко и очень контрастно цветной жизнью радуги на фоне серого фронта облачности. Как если бы у привычного экрана цветного телевизора, вдруг, верхнее пространство было заморочено черно-белыми полосами. Ассоциация не совсем удачная, так как неполадки в «телеке» вызывают неудовольствие и желание крепко стукнуть его, а здесь наоборот. Поразительно красиво. Так иногда бывает, когда природе, уже в который раз удается удивить, создав из привычных и обыденных вещей свой очередной шедевр. Душа запела, такие картинки природы случаются не часто и если уж проявляются то, как правило, предрекают мне успех на охоте.
А гуси волновались! Перетекая в беспорядке, они огромной стаей то  приближались к моей засидке, а то удалялись и, через некоторое время, от их общей массы отделись несколько штук и на невысокой высоте полетели в мою сторону. Мне захотелось стать невидимым, укрывшись высохшими кустиками гребенчука, окружавшими по периметру мою маленькую земляную чашу, чтобы не было видно мою, резко контрастирующую с землей, одежду.
Это были разведчики. Трое. Издали мне казалось, что они идут прямо на меня. Так, наверное, и было, может одинокая засидка была для них ориентиром движения в воздухе, но благодаря своей природной осторожности, при подлете метров за 100, они чуть отвернули и прошли левее - вне выстрела. Мне удалось только, чуть не свернув шею, проводить их взглядом. Криком опасности «летучие крепости» не разразились, а значит не стоит покидать укрытие. Еще через несколько минут стайка, уже большая чем первая, таким же образом полетела в мою сторону. Но она прошла в воздухе след в след ушедшим до них разведчикам, как будто по натоптанной тропе. Повторилось это и в третий раз и тем же маршрутом, будто кто-то включил им автопилот. Обозленный, я принял решение, рискуя вспугнуть всю стаю, перебежать к тому месту, где они проложили свой путь. Просто лечь в борозду было бы совершенно бесполезно и я быстро, насколько это было возможным, раскидал легко поддающуюся взрыхленную плугом землю в заграждение вокруг себя. На это ушло не больше 5-7 минут, после чего я пристроился в образованной ямке, в которой была возможность лежать только вытянув ноги, как в гробу, на спине или на животе, в зависимомти от того откуда надо было ждать гусей. Я даже не имел возможности для удобства подогнуть колени к животу. И вот, отдышавшись, выглядывая из-за крупных комков земли я увидел, что в моем направлении опять движется пятерка серых. К моей радости, они на меня совершенно не обращали внимания - их шеи были, как у солдат на параде, как при команде «равнение на лево», строго обращены к скрадку, который я только что покинул. И до сих пор незамеченный ими я встал во весь рост и от обиды, что на меня так и не реагируют, вскрикнул короткое, отрывистое, громкое «А...», как при стрельбе на стенде, но для этой маленькой стайки было уже поздно спасаться. И танец “бабочки” над мной, в исполнении огромного вожака небольшой группы гусей, которого сравнить-то трудно с этим насекомым, только усугубил его положение. Страхуясь от случая и не желая рисковать, раскидывая выстрелы по двум гусям, я картечь обоих патронов уложил ему в грудь. И...
Гусь, падая, сменил танец крыльев на танец ног. Как бестолковый младенец он сучил ножками, не находя опору в воздухе и, наверное, кричал на своем гусином языке, пытаясь предупредить об опасности уже уплывшую вдаль четверку собратьев. А я, проклятый хищник, с криками азарта, исполнял гопак, танец Миколы, до тех пор пока заветный трофей не приземлился.
До самого вечера больше пострелять не удалось. Гуси, испуганные выстрелами, больше не направлялись в мою сторону. Не было слышно и стрельбы со стороны табора, хотя ветер дул от него. И только в сумерках, истратив несколько дуплетов, мне удалось зацепить пару крякашей, которых я приволок в старую, более комфортабельную, засидку, после беготни за ними по стерне.
На небе, разогнав слугой-ветром облака, появилась ночная хозяйка. Была она, к моему удивлению увеличена не менее чем в четыре раза по отношению к своей обычной величине и наполнена лучами уходящего отдыхать солнца. Не знаю уж, что они там с ним не поделили, что оно так быстро скрылось этим вечером, но вечная спутница земли от стыда или гнева приобрела цвет малиновой подковы, только что вынутой из печи кузнецом для ковки. Только спустя некоторое время, ночная свидетельница разбоев вновь обрела свои привычные злодейские очертания.   
В наступившей темноте, стали слышны, а, иногда, видны, на фоне ярких южных звезд, летящие и закрывающие от меня их своими огромными крылами, стаи гусей. Все они шли достаточно не высоко для взора, но не для выстрела, в сторону озера, чтобы отдохнуть и «промочить» горло. Где-то через пол часа на горизонте замаячили вверх вниз фары моей машины, не спеша я двинулся к дороге. Микола не казался сильно довольным, хотя сам добыл пятерку крякашей, впрочем по его виду редко было можно понять состояние души - не украинец, а китаец какой-то. Я не увидел даже улыбку на его лице после рассказа о гусе. Всю надежду на результат он возлагал на следующую утрянку.
Утром я хуком пытался свалить Тайсона. Он увернувшись, провел ответный удар в солнечное сплетение, который... Разбудил меня. В кромешной темноте палатки слышалась возня одевающегося напарника, который и ударил меня не очень ласково локтем.
«Включи фонарик, пора пить кофе и идти», - услышал я его ворчливый сонный баритон.
Через полчаса я, еще сонный, как привязанный цепью каторжника, следовал за его силуэтом по направлению к засидке, оборудованной им для меня. Наконец-то добрели. Оставив меня и, пожелав успехов, Микола прошел дальше. Я осмотрелся. Не запаханный, в половину среднего роста человека, куст, на который можно было облокотиться спиной, был «усилен» полукругом веточками верблюжьей колючки, доставленной вчера вечером «авианосцем» Миколой с «материка».               
Сегодня это мой дом. А мой дом, как известно, моя крепость. И я приступил к его охране. Проникновение внутрь ознаменовалось вскриком боли. Ладонь, которой я для удобства облокотился на землю, обожгло укусами колючки. Тонкие кончики ее давно высохли и, проникнув в мягкую ткань кисти, обломавшись, оставили свои жала глубоко под кожей. Через два-три дня нарыв и гниение обеспечены, если вовремя их не удалить. Ну вот, теперь дома придется ковыряться с лупой и иголкой, как минимум, весь вечер. Настроение подиспортилось - плохое для охоты предзнаменование. Чего же хорошего, когда зудит ладонь, а патроны еще не в патроннике. А ведь скоро будет бой...
Ну вот, как не ждешь этого мгновения, оно всегда приходит с неожиданной неотвратимостью... И вот еще по темноте, когда восток уже стал светлее чем черный, безлунный, закрытый звездным плащем небосвод, воздух огласился свистом быстрых невидимых стрел. Это легкие лучники-чирки, посланные противником в авангарде сражения, пытались поразить меня острыми наконечниками своего оружия. Непроизвольно пригибаю голову и обращаю взгляд к востоку. Свист в воздухе не прекращается, очень част и, кажется, что какая-то из этих вездесущих «пуль» вот-вот найдет мое сердце. Но в эти мгновения бог войны Марс со мной и я остаюсь невредимый, а вскоре заалевший горизонт сделал, наконец-то, видимым многочисленных «врагов». Целюсь! Выстрел! Один из лучников падает, как подкошенный недалеко от моего замка. Смахиваю с виска капельки пота, выступившие от напряжения. Обошлось... А природе все равно, война у нас или нет...
Одна единственная белая точка расположилась на огромном холсте голубого утреннего неба. Заинтригованный последние годы многочисленными рассказами о неопознанных летающих пришельцах, я не стал от него отрывать взгляда. И «объект», постепенно, стал оправдывать мое предвкушение удивиться. Создавая эффект приближения,  он стал увеличиваться, превратившись из плотной точечной массы в гибкое, изогнутое, небольшое гусиное перышко, через прозрачные паутинки-отростки, которого проглядывала синева неба. Это даже не перо, а легкий случайный белый мазок неуклюжего движения художника, готовившего для великой картины палитру красок. Но вот уже через несколько минут, он загорелся, охваченный алым светом огня встающего солнца и, подхваченный ветром его любви, как парус заскользил по безмолвной глади, неся в себе красоту объяснимого, гармонию и парадокс необычности.
Еще несколько мгновений и... Растаял, унеся прочь своим красным крылом, мою надежду встретиться с Ассолью. Бесполезно ревновать к солнцу, принцу сердца прекрасной девушки из доброй сказки А. Грина.
Но хватит лирики. Логика предыдущих сражений подсказывала, что вслед за лучниками последуют атаки тяжело вооруженных пехотинцев-кряковых. Предположение оправдалось. Но их первые волны нападавших накатились на левый фланг поля, где держал оборону Микола. Его точные и умелые действия позволили отрезвить безрассудных храбрецов. Но не надолго, «а ля гер, ком а ля гер», через несколько минут и моя засидка подверглась атаке. Еле отбился, пара воинов от моего дуплета, оставили свои тела в красочных кольчугах лежать у моей засидки.
Наступил звездный час противника. Они сменили тактику. Вместо широкого фронтального атакующего движения, пехотинцы разбились на группы от двух до пяти единиц и, не переставая, через короткие промежутки времени, беспокоили то меня, а то моего напарника. Стволы нагрелись, в голову лезли крамольные мысли покинуть укрытие, ища оправдание в необходимости пополнить запасы своего вооружения. Но как по мановению волшебной палочки проведения атаки стихли, дав  возможность в изнеможении откинуться к кусту вспотевшей спиной. Отвратительная липкая влага неожиданно приятно освежила, просветляя загудевшую голову от частых отдач при выстрелах.
Торжество оказалось недолгим. Случайно мой утомленный взгляд был обращен вправо от крепости... Где-то, чуть ниже солнечного сплетения (утренний сон в руку), у меня тихонечко заныло.
Красочные, оранжевые боевые колесницы-атайки не спеша приближались к охраняемым нами владениям. Их воины стали издавать тоскливый боевой клич, заранее предупреждая о своем нападении. Накатывались уверенно, стараясь гордо держать славу красивейших бойцов. 
Суетливо меняю патроны в стволах на заряды дроби в контейнерах. В душе малодушно звучит: «Лишь бы пронесло, пусть лучше Микола воюет». Но они, не ведающие моих уговоров, упорно и как назло идут на меня. Раскрывая себя вскакиваю и отстреливаюсь дуплетом. Строй колесниц рушится, а самая наглая из них, как наткнувшись на кол, провернувшись в воздухе юлой, прервала свой воинственный лет.
Все, сегодня война, наверное, закончилась. Удовлетворенно оглядываю поле боя с трофеями. Небо до горизонта чисто. Сажусь снова в скрадок, решив дождаться моего товарища. Изредка поглядываю по сторонам. Беспокойства взгляда ни чего не вызывает.
Вдруг взор натолкнулся на темное пятно, возникшее неизвестно откуда прямо под моими ногами. Мало того это бесформенное пятно двигалось, двигалось по земле, удаляясь в сторону от меня... Тень! Мгновенно вскидываю голову вверх, за ней, быстрее мысли, летят руки с ружьем! Дуплет. Выстрелы слились как один в долгий, громкий, протяжный гром.
Единственной реакцией, на мою неподготовленную пальбу, оказалось, постыдное для меня, охранника замка, естественное «волеизъявление» тяжелого пехотинца-гуся, одетого в непробиваемые серые латы.
Мелкая дробь только прошелестела по оперенью, не причинив ему вреда, а я навсегда остался «опозоренный» в глазах Миколы, наблюдавшего эту картину и усугубившего мое отчаяние поражения криком: «Мазила!». Ну не ожидал я, что главком сегодняшней войны отправит в бой против нас свою гвардию - серых латников. Да еще из-за спины. И только хорошее настроение Миколы, толи от того, что я промахнулся по ним, толи от того, что вместо трех дней мы за одну вечерку и утрянку каждый выполнили норму, скрасило мое огорчение.
Вечером дома я, повытаскивав из ладони колючки, ощипывал к наступающему через несколько дней Рождеству, добытого вчера вечером гуся.

     ЧАД