Отшельник

Работа не предлагалась к публикации, «купон» из нее был отправлен для рассмотрения в «Российскую охотничью газету». Сведений о публикации «купона» и ответов о принятии к расмотрению не имею.


Отшельник


Было мне тогда только двадцать лет и я заканчивал курс обучения химического факультета Тамбовского университета. Поступал я в этот ВУЗ без особого желания, а по настоянию родителей. Как и всех родителей, всегда желающих видеть свои чада с  высшим образованием. Это, по их мнению, должно, если не открыть двери к счастью и богатству, то хотя бы достичь тем, кто получил образование чего-то большего в жизни, чем смогли они!
Будучи единственным ребенком в семье я не мог отказать им в этом желании и тем самым разрушить надежды, тщательно скрываемые от меня. Были у отца и еще причины «удалить» меня из города, в котором мы жили, и в котором я не очень удачно учился в школе. О этих причинах я расскажу чуть попозже, тем более, что они стали мне известны только потом: и при неприятных, и при трагических обстоятельствах.
Жили мы, как я уже говорил  в небольшом заштатном городишке, насчитывающим не более ста тысяч жителей, да и то, наверное, если включить в эту цифру всех приезжих погостить и отдохнуть.
Один вокзал, две-три дискотеки, четыре питейных заведения, да многочисленные палатки, где продавались нехитрые провинциальные удовольствия: видеокассеты, спиртное, табак...
Владельцем одного из этих питейных заведений был мой отец, работавший в нем на пятидесяти процентных паях со своим другом. Небольшой ресторанчик занимал первый этаж двухэтажного дома, в котором мы жили. Мама, при необходимости, готовила простейшую еду, кухня находилась на первом этаже в пристройке и была оборудована по последнему слову техники. За стойкой бара, как правило, сидел мой отец или его друг, если тот был свободен от поездок на своей машине для закупок товаров в ресторан.
Часто бывало, что и мне доверяли это «высокое» место у стойки. Отец поощрительно относился к моему интересу в его дела и, иногда по вечерам, расшифровывал мне длинные колонки цифр, сползающих узкой лентой из кассового аппарата. А когда я по невнимательности или от желания сбежать и поиграть в футбол, проявлял «бестолковость», ворчал: «Не будь пустышкой, в крайнем случае, это для тебя всегда будет кусок хлеба!»
Дела шли неплохо, у нас всегда было чистенько, уютно, без грубостей и, привычных для других забегаловок городка, дебоширов. Многие из них отпробовали увесистый кулак моего отца и вновь узнавать или вспоминать его на своей шее уже не испытывали желания. И даже если небольшая компания из подпивших посетителей превышала дозволенные нормы, то его успокаивающего слова хватало, что бы прекратить возмущения или хотя бы перенести их на улицу - друг, который жил напротив в доме, мог с братьями по малейшему сигналу появиться и унять неспокойных.
И только раз в неделю, по субботам, этот кулак бессильно сжимался и разжимался, после того, как незаметно выдавал конверт какому-то скользкому хлыщу, приходившему к нам хозяином. Он выпивал стопку самого дорогого коньяка, предпочитая «Camus», так же незаметно опускал в карман конверт и, улыбнувшись бегающими глазками, исчезал в темноте вечера. Был он неразговорчив и скучен, но даже когда пытался завести с отцом какой-то разговор на интересующие его темы, тот отмалчивался или отвечал всегда односложно, давая понять, что никогда не станет поставлять для него информацию.
 Вскоре пришло время поступления в институт и на вокзале меня сообща  провожали все частные владельцы ресторана «Отшельник», как они его величественно назвали и как он числился в налоговых отчетах.
Я неуклюже ткнулся в мокрое лицо мамы, крепко пожал руку отцу, его другу, подставил щеку для поцелуя жене друга и расцеловал их семилетнюю дочурку-красавицу, после того как поймал ее, подбросив к небу.
Неожиданно для себя и, мне кажется, в первую очередь для всех одноклассников и знакомых я довольно легко поступил в университет. А когда, приехав доложить об этом своим родителям, я увидел слезы счастья, радости и благодарности на щеках мамы, то поклялся закончить этот факультет, что бы мне этого не стоило!
Несчастья начались через год, когда мэром нашего городка стал один из многочисленных друзей моего отца. Мой родитель никогда не решился бы на это проклятое сопротивление, если бы у него не было серьезной поддержки друзей - мэра и компаньона. Совет был долгий. И компаньон и, в особенности их жены, возражали сначала категорически, но потом, под давлением мужчин(а друг все-таки принял сторону отца) стали соглашаться, но еще пытаясь высказывать все более и более замирающие возражения. И они решились! Получив поддержку мэра, решились прекратить платить дань.
До этого ни одна палатка, ни одна торговая точка не смели отказать в мздоимстве рэкетирам во главе с дядей Пэдро, такую кличку носил местный авторитет. Все знали силу его банды, у многих из них были друзья и в мэрии и среди Тамбовских чиновников, представляющих закон. Но закон далеко, а эти вот тут, рядом и потягивают по субботним вечерам приличный коньяк «за счет заведения».
Да и всех еще на слуху были разговоры, а многие и видели зарево, сгоревшего дотла павильона-ресторана, удобно расположившегося в самом людном месте городка – у вокзала. Не меньше года те, кто сжигали его, в назидание другим потенциальным непослушникам, запрещали убирать «горельник». И пассажиры проезжающих поездов и электричек могли ежедневно видеть эти остовы битвы, не подозревая, что виноват в пожаре не окурок или неправильно соединенная розетка, а война местного значения, хоть и маленькая, но «экономическо-гражданская» война и с реальными слезами и разбитыми судьбами!
Когда «быки» пришли громить «Отшельник», за стойкой бара сидел компаньон. Отец был на верху, отдыхал в спальне, а мать на кухне жарила гостю яичницу с сардельками.
Звон разбитых зеркал и встроенного стекла, убранного разноцветной мозаикой, которые были гордостью отца, напоминая витражи собора Парижской Богоматери, бросили его к телефону. Но тот не работал, вероятно нападавшие позаботились заранее, что бы отключить линию. Предполагая возможность такого развития событий, по договоренности с милицией и главой города, был установлен электронный сигнализатор в здании мэрии и в дежурной части РОВД, который срабатывал от незаметного нажатия на кнопку из «Отшельника». Отец схватил заранее заряженный дробовик, надавил со всей силы несколько раз на безмолвную здесь кнопку и бросился в помещение ресторанчика.
Дядя Пэдро, заломив другу отца руку за спину, что-то орал пьяным дискантом, ему прямо в ухо. Откричав какую-то похабщину, он поволок его в сторону кухни...
Отец не стал ждать развязки и, рискуя ранить друга, всадил выстрелом картечь в спину дяди Пэдро, выцеливая его со второго этажа. В эти же мгновения подкатила группа захвата на милицейских машинах и успела похватать всех остальных, которые, не ждали активного сопротивления от владельцев «Отшельника» и потому не устроили перестрелки так как были вооружены только вандальными приспособлениями.   
Был показательный процесс с участием прокурора губернии и город все-таки удалось очистить от этого нарыва. Может быть такого не случилось бы, но против обнаглевших рэкетиров дали показания палаточники, уставшие от непомерных поборов...
Отца убили через четыре года.
Телеграмма пришла ко мне вечером дня защиты диплома.
Один из подельников дяди Пэдро, проходивший по процессу и вышедший на волю досрочно за благовидное поведение, пришел в «Отшельник», заказал рюмку самого дорогого коньяка, выпил, достал из кармана пистолет, выстрелил отцу в сердце, вторым в голову, бросил на прилавок не нужное уже оружие и деньги за коньяк и ушел сдаваться в милицию.
Никто не мог понять почему он это сделал - он молчал. Молчал на суде, молчал адвокату, молчал сестре, единственной из оставшихся его живых родственников. Никто не знал, и я не знал, и только маленькая догадка мучила меня все время. Это была человек, которая судя по материалам дела, никогда не видел приличной жизни и представлял ее таковой только в то время, когда у него были деньги на очень дорогой и действительно вкусный коньяк. И мой отец, получается,  отнял эту его прекрасную жизнь и, может быть, связанные с нею аналогичные радости.
У мамы не выдержало сердце. После того, как она отметила поминки девяти дней, она, уснув вечером, на утро уже не проснулась.
Вот так в горе, почти в одно и тоже время, я стал владельцем диплома химического факультета, родительского дома и половины стоимости «Отшельника».
Что со всем этим богатством мне было делать я в то время еще не представлял и дальнейшую судьбу определил случай.
Схоронив родителей и отдав дань их памяти, я уехал в Тамбов - необходимо было закончить в университете формальности, забрать диплом, попрощаться с городом и заодно определиться с дальнейшей судьбой. В учебе я был не самый последний и мне было можно, при очень большом желании, получив рекомендации профессоров ВУЗ-а, попробовать устроиться на химическом комбинате или нефтеперерабатывающем заводе, а можно было, забыв про диплом, вернуться в родной городок и продолжить дело родителей.
Атмосфера пустого общежития нагоняла тоску, к этому понятию, «общежитие студенческое», вообще не подходит характеристика - «пустое». Никогда я его не помнил с гулкими коридорами, с шагами, отдающимися приглушенными звуками и эхом где-то там, в его самом конце.
Неугомонное, непереставаемое ни днем ни ночью хлопание дверей, постоянные запахи и шум шкворчащих сковородок из общих кухонь, гомон трех-четырех куряк у единственной на весь коридор пепельницы. Утренняя очередь в припляску у туалета и умывальников, крики из окна футболистов, которые казалось никогда не ходили в «школу» (обучение было в две смены и одна сменяла другую не только в аудиториях, но и на спортивной площадке) – все это создавало обстановку сумасшедшей деятельности. Это был нескончаемый кругооборот, попадая в который, уже казалось не вырвешься из него, но живешь в нем в счастье, не понимая, что это счастье и будешь потом с упоением вспоминать об этом времени всю свою жизнь.
            Этот кругооборот не пугает, не страшит, принимая каждого в свои объятия, а побывавший в нем еще долго будет вспоминать с грустью и нежностью, с чувством безвозвратной потери ушедшие прелести всесильной молодости, а мелкие неудобства будут предоставляться с высоты взрослости милым развлечением, приучением к самостоятельной жизни, плохой-ли хорошей-ли, но своей, созданной самими и для себя.
Попавшим в этот кругооборот, он откроет свои маленькие секреты. В нем  будут большие тайны. Там вы найдете театральную тишину и благоговейность библиотек, где говорят только в полголоса и каждое громкое слово вызывает неудовольствие и искреннее удивление. Видели ли вы амфитеатры одного актера - профессора или, на худой конец, академика, на лекции которых хотят попасть с неменьшим желанием, чем, например, в Большой. Это и столовки, и буфеты с нескончаемыми очередями и зажатыми в потную ладонь мелочью на десяток бутербродов для половины группы студентов
И это не будет кругооборот студенческой жизни, если в нем не будет гитар по вечерам и танцев по праздникам...
     Пустое общежитие можно встретить только тогда, когда старые студенты уже уехали, или распрощавшись с ВУЗ-ом навсегда, либо до осени, а абитура в это время еще не стала прибывать. На весь этаж нас оказалось только двое. Я и студент из  Ашхабада Ашир Худайбергенов. На потоке мы учились в разных группах и до этого ни времени, ни интересов для сближения не было. Но сейчас, невольно оказавшись вдвоем, с нахлынувшими каждому комком к горлу студенческими воспоминаниями, с нежеланием, но необходимостью расставаться с тем, чему было отдано пять лет своей жизни, мы очень быстро сошлись и провели всю неделю неразлучно друг с другом.
Все слилось в одном нескончаемом потоке: и наши воспоминания, как веселые, так и грустные; и планы на будущее; и личные проблемы; и сокровенные мечты и мысли. Что не было известно за пять лет, стало открытым за два-три вечера.
Узнав о моем горе, вызванном смертью родителей и о том, что я остался почти совсем один на белом свете, он предложил мне ехать в Туркменистан. Через несколько месяцев должно было состояться торжественное открытие автомобильной трассы «Шелковый путь», проложенной через безводные пески Кара-Кумы. Его отец, довольно влиятельное лицо правительства, уже подготовил контракт на покупку участка земли и проект для постройки на этой дороге заправочной станции.
Оставалось дождаться только Ашира и внести его фамилию в этот договор и не очень большую сумму денег за участок и часть за строительство самой станции. Ашир обещал переговорить с отцом о том, чтобы  дополнить контракт моей фамилией и еще одной станцией в пару сотнях километрах от его. «Конкурировать рядом с другом всегда легче, чем рядом с недругом», - смеялся Ашир.   
Будь я постарше я никогда бы не решился на такой поступок – все продать и умчаться невесть куда, чтобы в центре пустыни строить свое благополучие и жизнь. Но уж очень мне не хотелось оставаться там, где трагически погиб мой отец и умерла мама. И, наверное, поразмыслив, судьба пошла мне на встречу.
Не успел я еще в своем родном городишке оформить наследственные дела по приему дома, его имущества  и части «Отшельника», как позвонил Ашир и сказал, что у него меняются обстоятельства, что по протекции отца его принимают в министерство иностранных дел с перспективой через пару лет уехать на дипломатическую работу, чуть ли не в ООН.  Но что он помнит свое обещание, и что он уговорил отца и, если у меня планы не изменились, то через неделю состоится подписание контракта, где вместо его имени и фамилии будут стоять мои с полным правом на владение участком пустыни и возможностью строить на нем заправочную станцию. 
Срочно я оформил все юридические доверенности на право распоряжаться моим имуществом на имя друга отца, фактически продав ему и дом и часть родительского «Отшельника». Денег у меня оказалось неожиданно много.
Наверное тот выкупил мою долю с выгодой не для себя, а в большей степени для меня. При этом он всячески заверял меня, что всегда будет готов взять меня в «Отшельник» снова, даже если я приеду без копейки денег.
Я был искренне тронут, мы расстались сердечно и друзьями. Не мало значит, когда есть какая-то уверенность в будущее, - это как крылья за плечами, можно и лететь и рисковать. К сожалению, забегая вперед, должен сказать, что мы с ним и его прекрасным семейством больше не увидимся! Жаль – славные, великолепные люди, настоящие друзья.
Дружба не мало значит. И здесь, и в Туркменистане. Только половина денег, которые я привез из своего родного городка были потрачены на строительство заправочной станции и за это надо быть благодарным и Аширу и его отцу, которые смогли включить в контракт пункт о безналоговой поставке строительных материалов и топлива в течении первых нескольких лет работы «Отшельника», так я назвал свою станцию, отдав дань памяти моим родителям.
До сих пор правнуки и пра-правнуки Ашира заправляются у меня за символическую цену. Да и то, не бесплатно, только потому, что не хочется, что ы в их сознании смешивались понятия долга искренней дружбы и долги за дружбу.
 Давно это было...
После этих слов я, как алкоголик от стакана, оторвался от столь длинного рассказа, посмотрел на своего собеседника и произнес:
«Вы спросите зачем это я все рассказываю? Никто еще меня не заставил говорить эту правду, хотя многие и пытались, хотя, уверен, некоторые ее знают даже лучше и больше чем я. Но я знаю, что вы писатель, знаменитый писатель! Не качайте головой, фамилия, под которой вы зарегистрированы у меня в гостинице ложная. Я случайно видел ваше водительское удостоверение, но и без него я знаю, что вы писатель. Живете в Канаде и истинную вашу фамилию знает вся читающая половина земного шара.
Есть две причины, по которым я все это вам рассказываю. Первая, хочу, чтобы узнали действительно правду, правду, как ее знаю я. Вторая, это мое желание склонить вас стать своим приемником, то есть фактическим владельцем заправочного узла «Отшельник» на знаменитом Шелковом пути. Правда сразу предупреждаю, это второе мое желание будет зависеть не только от меня.
Не надо возражений! Лучше давайте выпьем еще по чашечке кофе. И, отвлекаясь на нее, я буду вам рассказывать о себе дальше и дальше. Я думаю вы проживете здесь еще не меньше недели, если, конечно, не весь остаток своей жизни, и концовку этого рассказа сможете записать не с моих слов, а уже будучи непосредственным очевидцем и участником событий. Я знаю, не спорте!»
Я встал, сделал по две огромных кружки кофе, себе с сахаром, собеседнику, по его просьбе, без и продолжил рассказ:
«Первое время дело шло ни шатко ни валко, так всегда бывает, когда только что построено новое. А здесь были и новая трасса и новая заправочная станция. А ведь все новое претендует на то, что бы отнять у сложившихся привычек кандидатов на понимание нового, на то, что бы сформировать у тех новые привычки. Что же для этого должно стать стимулом? Деньги? Интерес? Призвание? Секс? Любовь?
Я не могу сказать, что работал себе в убыток, но был чаще с нулевым балансом, чем с прибылью. Первое время трассой пользовались только жители Туркменистана и только потом-потом по ней потянулись рефрижераторы и фуры, ведомые дальнобойщиками из далекой Европы в далекую Юго-Восточную Азию.
И, наверное, мне стало бы скучно и, наверное, я бы расстался с новым «Отшельником», и наверное я бы разменял и свое большое отшельничество на маленькие радости семейной жизни, если бы не прилетел этот поразивший все человечество космический корабль, этот собрат по разуму...»
Невольно мы оба посмотрели в окно, выше занавесок которого, деливших его пополам, виднелась нависшая над пустыней в сумрачном свете вечера серебристо-свинцовая с отливом башня маяка. После этого я продолжил рассказ.   
«У меня глаза на лоб полезли, когда невдалеке, на ближайшем от заправки такыре, с небольшим гулом село огромное металлическое (а может и нет, кто ж его знает) чудовище. Как потом выяснилось, ни в аппарате Президента, ни в Правительстве ни у пришельцев (а вот в этом я сильно сомневаюсь, но это официальная версия, звучавшая в отчетах)  не было сведений, что место запланированное для посадки космического корабля и строительства маяка столь близко расположено к моей заправочной станции. Хотя, думаю, что не в расстоянии дело и это не очень сильно повлияло бы на всю нашу будущую историю.
В тот день вместе с солнцем мы были единственные очевидцы того, что произошло за какие то три часа. Брюхо космического корабля вскрылось, из него полезли многочисленные роботы, суетившиеся по своим планам, но так споро и быстро, что вскоре над такыром, обревшим еще и непроницаемую скользкую, как лед пленку, возвысилась эта башня!
А когда после отлета корабля я рискнул приблизится к ней, то оказалось, что она погружена в такого же цвета озеро. Раньше его там не было!
Ко мне никто не выходил, со мной никто не здоровался.
Это на следующий день налетели официальные лица и я не знал куда деваться от их многочисленных вопросов, уставая отвечать одно и тоже и по нескольку раз. Меня увезли в столицу и, видимо, там судьба решалась на самом высоком уровне - и моя и моей заправочной станции.
Что и как конкретно обсуждалось, какие доводы за и против приводились не ведаю, но «Отшельника» решили не трогать. Злые языки говорили, что после этого решения у секретаря-референта Президента Туркменистана полностью прошла болезнь почек.
А меня попросили обязательно сообщать если что то произойдет неординарное. Специальный телефон до сих пор стоит у меня в спальне, но я им ни разу не воспользовался за триста лет! Башня молчит! Нет, пожалуй, один раз было, но об этом чуть позже и не я был инициатором разговора.
Все, что потом происходило вокруг маяка и озера, из которого она росла, вам, наверное, более или менее известно из газетных публикаций, которыми пестрели все печатные издания стран мира. Да и сейчас, спустя триста лет, кто-нибудь да и откликнется ядовитой публикацией на обиду пришельцев, построивших неизвестно зачем молчаливую иголку, воткнувши ее в землю, а после этого без вразумительных объяснений скрывшихся в бесчисленных складках вселенной.
Ведь сколько было первоначально различных мнений и радикальных по своей сути, и оберегавших саму идею договора с пришельцами. Хотели и вскрыть эту острую недоверчивую консервную банку, что бы изучить ее внутренности, и предлагали сбросить на нее ядерную бомбу. Вообщем и на зуб попробовать, и погладить,  и приласкать что бы рассказала о себе.
Но разум все-таки побеждал и дело не доходило дальше подробного визуального или внешнего осмотра и изучения некоторых свойств башни и озера.
Конечно вам это все в той или иной степени известно. Но кое что мне желательно повторить, хотя бы для того, что бы не уходить от общей сюжетной линии своего рассказа. Тем более, что именно эти события будут касаться и меня лично.
Наверное, не совру, когда скажу, что я был один из первых, кто пообщался с озером. Подходил я к нему с осторожностью первооткрывателя после того, как инверсионный след от космического корабля растаял в небе. Сел в нескольких шагах от озера на барханчике и долго смотрел то на него, то на солнце. Уходящее в горизонт, оно казалось погружающимся в стальные волны робототворного сооружения.
Да нет, волны – это так, метафора, для красоты словца. Волн у этого озера никогда не было. Вообще все озера, как и люди достойны присвоения им характеров, так вот, - «это озеро», - был меланхоликом.
За триста лет жизни рядом с ним я видел только всегда гладкую матовую поверхность, ужасно ровную, равнодушную и ни на что не реагирующую, живущую самою собой. И если уж продолжать ему присваивать человеческие свойства, то можно сказать, что ни единого возмущения не было видно на его бесстрастном лице. Хотя сила в озере таилась неимоверная, сила пассивная и без агрессии. У любого, даже закостенелого меланхолика, бывают срывы и проявления неудовольствия. И они происходят именно благодаря силе, таящейся в них, скопившейся молчанием, долгими ночами невыплесканных раздумий - у этого озера таких срывов не было ни разу.
Этими свойствами оно и покоряло и отталкивало, это было как равнодушие равнодушия. Не сразу я его узнавал, но узнавал. И даже первые впечатления первого дня общения с ним удивляли. 
Веяла небольшая поземка. Ветер нес песок с запада на восток с умеренной силой. Он привычно перекатывался по сыпучим барханам, увлекая за собой понравившиеся новые или бросая надоевшие в объятиях песчинки и летел дальше и дальше. Песок сваливаясь на «заледеневший» такыр приобрел большую скорость и пытался засыпать «чужака», неизвестно зачем появившегося в центре пустыни...
Коснувшиеся же поверхности озера песчинки исчезали. Причем, исчезали бесследно, казалось, что исчезал и сам ветер, поглощенный этой «отравой». Утеря происходила без каких-либо мало-мальски видимых следов или появлений затем в преобразованном виде. То была какая то черная дыра, съедавшая все подряд.
Перекати-поле, сорванное порывами ветра, взлетело с довольно высокого бархана и постаралось приземлиться почти на центре озера – чем уж ему понравилась эта вода, не ведаю. При этом, мне показалось, что оно даже краем коснулось стены башни «маяка». Перекати поле – исчезло, приняв такую же участь, что и песок.
Засомневавшись в увиденном я сломал большущую ветку саксаулины и, размахнувшись, зашвырнул ее в воду. Ни всплеска, ни буруна, ни единой маленькой капельки не брызнуло, а саксаулины не стало. Поверхность озера так же равнодушно и холодно поблескивала, как и раньше, до долесекундного появления на ней песка, перекати-поле, саксаулины, необходимой только для того, что бы погрузиться в его недра.
Почему оно съедало только то, что попадало ей на поверхности, а не поглощала ту же песчаную основу, на которой располагалась? Кто его знает? Это не только мне было любопытно, но и всем остальным, кто потом столкнулся с этим феноменом. Возможно, была какая-то изоляционная подушка, с нашей, человеческой, точки зрения. Но и в последующие годы попытка сделать подкоп под озеро и проникнуть в него приводила к последствиям, которые произошли, когда я пытался наступить на эту воду.
Часть кроссовок, опущенных мною ногой на матовую гладь исчезла, оголив мою ногу, которая неожиданно легко, но только по щиколотку, погрузилась в эту сталь. Ни холода, ни тепла, ни боли я не испытал, только чертыхнулся из-за потери обуви и носков. Все, что попадало в сферу влияния озера над и под ним, исчезало мгновенно и безвозвратно. Мне даже кажется, что если бы додумались убрать всю почву из под него, то оно все равно бы висело независимо и непререкаемо, держа башню над собой и уничтожая все, что к нему прикасалось инородного!
«Помыв» руки, а вернее просто опустив их и вытащив из «воды», я удалился в недоумении.
Из Ашхабада я вернулся только через неделю и стал свидетелем преинтереснейших событий. Я никому не рассказывал, а меня никто и не спрашивал о том, что я прошел частичное омовение в озере. Все это время моего отсутствия его  испытывали специалисты различных лабораторий. Отчеты о их работе вам также, наверное, знакомы. Они так же беспомощны по сведениям о составе жидкости озера, как и мой рассказ.
Единственная графа, которая расходилась с моим опытом знакомства с ним, была строка об опасности этого сооружения. Кто-то, так же как и я, пытался наступить на него... Вместе с обувью исчезла и часть ноги смельчака, а он тут же свалился без сознания, хорошо, что еще на песок, а не в озеро. Больше таких попыток никто не делал, уже не говоря о том, что бы прикоснуться к нему, или  как я,  помыть в нем руки.
Мало того, к озеру могли подойти и находиться около него только единичное количество людей и то, очень непродолжительное время. Причем все испытывали либо головокружение, которое при дальнейших попытках приблизится или задержаться у воды, приводили к их бессознательному состоянию, либо все начинали чувствовать огромной силы страх, который изгонял их. И хотя случаев сумасшествия не отмечалось, но никто из участников эксперимента не мог объяснить по какой причине его находили или он сам «просыпался» в местах удаленных от недвижного монстра не меньше чем на пару километров. Причем при разговоре о обсуждении возможности возврата к озеру, черты лица этих экспертов искажало страхом и они тут же начинали дрожать мелкой дрожью. Так страшны были им эти мысли и воспоминания.
Химические, бактериологические пробы воздуха, земли, растений, влаги (дождь, роса) не выходили за норму обычных ни на йоту.
Шли годы, ажиотаж первых исследований давно прошел, сменившись туристическим бумом. Наверное, не было ни одного жителя земли, не пожелавшего сфотографироваться на фоне башни инопланетян.
Именно в это время  я заработал сумасшедшие деньги, которые позволили мне построить не только эту гостиницу, в которой мы сейчас сидим и пьем кофе, но даже появилась возможность вложить деньги в некоторые строения, считающиеся излишеством для центра безводной пустыни: артезианские колодцы, бассейны, холодная и горячая вода в кранах гостиницы, а на ней стали красоваться четыре звезды. При этом я был скромен в оценках, она была достойна пяти звезд, поверьте.
Именно тогда заработанные деньги и мое чутье позволили (это тогда, когда еще только некоторые скважины стали захлебываться, вместо нефти выплевывая пену пополам с водой) вложить их в акции концернов, разрабатывающих электромобили и аккумуляторные двигатели. Это чутье позволило почти за бесценок скупить у обалдевших продавцов ветряные мельницы и солнечные батареи, которыми спустя почти триста лет я еще пользуюсь для заправки электромобилей. А ведь продавцы считали, что покупатель сумасшедший, повредившийся умом одиночка, из под озера «Отшельника», как его окрестили с моей легкой руки.   
Безусловно, мне невозможно было сравниться с тогдашними нефтяными, газовыми или икорными магнатами, но в списках наиболее богатых бизнесменов-заправщиков автомобилей я стал числиться в первой тройке.
Об этом я говорю для того, чтобы сманить вас остаться вместо меня в отшельниках – все капиталы, в том числе и наличные, будут ваши. Не качайте головой, еще же не все мной рассказано.
Я понимаю, что для писателя деньги не основное, но это подушка, на которую можно спокойно склонять каждый вечер голову, не думая о завтрашнем куске хлеба, а значит и быть свободным в выборе мыслей, которые вы сможете доверить бумаге, то есть будущему!
Продолжу рассказ! Годы летели быстро! Двадцать-тридцать лет жизни – много это или мало?  И сегодня для меня трехсотлетнего и в те времена молодости, когда я был шестидесятилетним, они промчались, как одно мгновение.   
А башня все это время молчала и мировые споры вокруг нее поуспокоились. Я же не прекращал своих посещений и озера и башни, наблюдая за ними с барханчика. Материал, из которого была сделана башня походил на «воду» озера, а в оттенках мельхиоровых лучей ночной хозяйки, серебряное озеро выглядело как настоящее.
       Этот обман вводил в заблуждение не только меня. Вся живность, обитающая в пустыне пыталась насладиться ее «влагой». Но что было интересным, свое действие по отношению  к животным озеро сохраняло таким же как и на людей. Я лично был свидетелем, когда стайка из пяти джейранов пыталась подойти к нему, и только одна из них беспрепятственно смогла это сделать. Остальные из этой группки газелей уперлись рогами в какую то невидимую стену еще далеко на подступах к озеру и в недоумении пытались взбешенными бодать ее и бить копытами.
Эта одинокая красавица побродила по озеру и в недоумении, что не смогла напиться, вернулась к своим собратьям и они опять побрели по пустыне, изредка нагибая голову и хватая губами чахлую растительность.   
Для мирового сообщества эти контакты животных с построенным инопланетянами сооружением не прошли незамеченными. Но это и не могло не вызвать реакцию потому, что известия пришли от простых туристов, путешествующих по «Шелковому пути».
Как я вам уже рассказывал эта трасса стала довольно посещаема. И многие из путешественников не ограничивали себя осмотром столь знаменитой «Вавилонской башни», а отдохнув в прекрасном отеле и заправившись, направляли свои стопы, то есть колеса, дальше, где их ждали действующие «Чудеса света востока». Стоит ли внимания Великая Китайская стена, старинные пагоды с их своеобразной архитектурой, есть ли смысл наслаждаться красотой древних Индийских храмов, жгучей прелестью тропической зелени и яркостью цветов Таиланда, Вьетнама, познакомится с особенностями жизни жителей Японии, их своеобразной культурой и колоритом жизни? Все это туристы узнавали, посетив эти государства.
Легковые авто и электромобили стали очень частыми посетителями. И именно их в те времена стали стараться остановить автостопом чудные «путешественники». Представьте себя сидящим за баранкой автомобиля, а  вдруг из-за поворота, справа от дороги вам голосует, подняв переднюю правую ногу, газель. А когда вы с удивлением тормозите и останавливаетесь, что бы узнать о том что же случилось, она подбегает к открытой вами двери и тем же элегантным копытцем безошибочно показывает на сумку со съестными припасами. И вы не можете отказать в просьбе глядя на умильно наклоненную набок голову и просящие бархатные глаза, которые ждут угощения.
Или еще лучше! Огромный пузырчатый варанище, устроившись на краю дороги, машет вам, как рукой, своим громадным хвостом, а при вашей остановке тут же норовит влезть в слегка приоткрытую дверь салона автомобиля... А кто знает его намерения? Может он хочет проехать пару десятков километров, а может у него скрытое желание откусить вашу ногу или голову?
А видели ли вы в своей жизни стоящих на задних лапах зайцев-толаев и чтобы это было днем, и чтобы они в это время улыбались? Да, да, именно улыбались, улыбались туристам с проезжающих автомобилей.
Именно после этих событий маяк инопланетян обнесли по кругу непроницаемой бетонной стеной, а отловив чудаков-животных и поместив их  в зоопарк или в  вольеры для исследований, прекратили постепенно эти «потехи».
Другое чудо поджидавшее человечество была моя собственная персона... Прошло пятьдесят лет со дня появления башни – я жил! Прошло сто лет со дня ее строительства – я был жив и был включен в книгу рекордов Гиннеса. По сей день я ежегодно являюсь посетителем ее страниц, как долгожитель.
Конечно я состарился, морщины моего лица были, как борозды вспаханного поля. Согбенный старикашка, которого клонит только к земле, руки трясутся, взгляд затуманен, волосы на голове отсутствуют, чуть-чуть оставшись в росте ниже затылка. Руки и ноги тоненькие, кожа испещрена пигментацией. Но я жив! И когда мне исполнилось 140 лет все заволновались и предложили мне обследование. Конечно я от него отказался, сославшись на старость. Тогда эксперты нагрянули ко мне и учинили проверку по полной программе, исколов, общупав и выпотрошив все внутренности на экраны своих УЗИ и других мониторов.
Результаты этих исследований, наверное, вам знакомы – здоров. Совершенно здоров, без отклонений и каких-либо иных патологических, в том числе неизвестных медицине земли, изменений.
К сожалению эти официальные врачебные сообщения взволновали не только светил медицинской науки. В то время ажиотажный спрос на места в гостинице уже поупал и уже не редкость стали временные и безлюдные окна-прогалы на трассе «Шелкового пути».
И вот, как-то я сидел один за столиком в баре и смотрел телевизор, когда вошли двое. Я удивился! Не было слышно ни шороха шин автомобиля, ни шагов посетителей за пределами гостиницы, даже входная дверь была открыта ими как-то по особенному – совершенно бесшумно.
Как вежливый хозяин, я попытался встать им на встречу, но тут же увидел пугающую темноту глазницы дула пистолета, смотрящего беспардонно мне прямо в голову.
«Сидеть, - услышал отрывистый приказ и, когда я плюхнулся на стул, то последовало продолжение, произнесенное уже более миролюбивым тоном, - побеседуем!»
Второй из вошедших сел за стол напротив меня, а первый сместился чуть влево и сложил руки на груди, в одной из них поблескивал вороненой сталью пистолет. Насколько я понимал в оружии, он был снят с предохранителя, что свидетельствовало о вполне определенных намерениях посетителей.
«Я следил за тобой неделю. Трижды, через день, ты посещал озеро. В одном и том же месте ты подходил к бетонной стене и исчезал, а через несколько часов появлялся в том же месте и так же неожиданно. Ни следов подкопа, никаких скрытых пружин, никаких трещин в стене после того как ты уходил мы не обнаружили. Тебе есть, что нам рассказать?», - проговорил он скороговоркой. 
Я задумался, а он в это время впился в лицо мне взглядом. Не знаю, что мной руководило, то ли какая-то опустошенность, то ли ставшая почти привычкой говорить правду, но я ответил то, что происходило в действительности.
«Я не знаю кто вы! Возможно мне надо позвонить по телефону, чтобы узнать полномочны ли вы задавать вопросы», - и едва я сделал легкое движение правой ступней, которое должно было свидетельствовать в пользу намерения моих слов, как тот, что стоял быстро повторил свой первоначальный маневр, отправив глаз своего оружия для продолжения его знакомства с моим лицом.
Легкая усмешка коснулась лица сидящего: «Ну! Я слушаю!»
В ответ мне пришлось проворчать: «Прямо, как в боевике. А впрочем, почему бы и нет? Расскажу! Это произошло случайно. До того, как еще не было бетонной стены я довольно часто, а то и каждый вечер, прогуливаясь, посещал озеро. Это превратилось для меня в ритуал, конечно если я был свободен от дел в гостинице и на заправке.
Ни для кого не секрет набитая дорожка моих следов по песку туда и обратно. Когда же поставили стену, а она, вы знаете, около трех метров высотой, мне даже стало грустно. Но я все-таки не прекращал ходить к башне, какая то сила влекла меня туда постоянно. Невдалеке от стены я нашел довольно высокий барханчик, устроившись на котором можно было видеть и башню и даже часть озера. Привычка! А однажды, было это ночью, я, не знаю почему, но подошел прямо к ней и стал идти по периметру. В почти полной темноте мне под ноги попалась коряга. Споткнувшись о нее я инстинктивно постарался опереться о стену, но вместо этого... свалился в нее.
Не смотрите удивленно, именно в нее, а не на нее. Ноги мои были с одной стороны, часть туловища находилась в стене, а остальное, возглавляемое головой, оказалось, внутри, с той стороны, где покоилось озеро.
Собственно по этому поводу и рассказывать то нечего! Вы удовлетворены?»
Сидящий за столом недоверчиво посмотрел на меня, переглянулся взглядом с боевиком и продолжил:
«Мы тоже нашли тот бархан, откуда ты часто наблюдал за озером и башней! Но мы увидели и другое. Ты преспокойненько ходишь по озеру и даже прячешься в тени одной из трех ног его бышни.Что ты там делаешь? Есть ли вход в башню? Что находится в башне?»
Я задумался! Что-то мне подсказывало, что еще не время открывать всю истину и тем более им, пришедшим незвано.
Под угрозой насилия мне пришлось сказать полуправду:
«Зрение вас не обмануло. Я прохожу к маяку, но никаких входов или выходов в нем нет».
Они снова переглянулись: «Врешь, наверное, мы это проверим и проверим очень просто – ты отведешь нас туда».
Мне было известно, что озеро сможет защитить себя, если посчитает это нужным и принял решение не противиться, но на всякий случай предупредил:
«Вы ведь знаете, что это может быть опасным – воздух озера не для всех одинакового годен»
«Не скули, наслышаны, - он достал шприц, стерильную банку и жестом предложил заголить локоть, - с твоей кровью пройдем!»
Глупо было мне возражать и они выкачали моей крови столько, сколько им показалось нужным и в половинной дозе ввели ее себе в вены. Я молча наблюдал за этим событием.
«Мы шатаемся здесь уже около месяца и не разу не закружилась голова. Пойдем, проведешь нас, - тот, кто сидел со мной за столом встал, а его напарник в это же время сделал характерный помахивающий жест пистолетом, предлагавший и мне последовать их примеру.
Мы шли змейкой, впереди мой собеседник, сзади тот, что с оружием. Через четверть часа все мы были уже у стены, около нее. Приблизившись к ней вплотную, они взяли меня под руки и одновременно сделали шаг в... в стену. Все трое миновали ее благополучно. Оказавшись за стеной, они не перестали держать меня под руки, но оглядывались вокруг не то с испугом, не то с подлинной заинтересованностью.
Постояв несколько минут, старший, не отпуская меня, сделал несколько шагов вперед, его примеру последовал я и его напарник...
Нет, они не упали в обморок, но и даже не вскрикнули. Глядя на одного из них, мне стало страшно и одновременно жалко.
Наверное ужас схватил его горло, не давая вопить. А крик рвался толчками, заставляя кадык смещаться вверх вниз.
Рубашка и брюки лопались по швам вздувшимся телом.  Каждая из мышц лопалась, но это происходило не в одно мгновение. Их минивзрывы продолжались по одной линии  на внутренних сторонах рук и ног. Вскрывались кости, вены и артерии. Зрелище даже для меня, «многолетнего», было ужасным. Все их тела обагрились кровью, кровью совершенно черного цвета, которая выливалась на землю.
Но вот прошло еще несколько секунд и в одно и то же мгновение боевики замертво рухнули на землю.
Я еще постоял немного, посмотрел на лужу крови, которую потихоньку начал впитывать песок. Черная, она цвела в отблесках рубинового цвета, блестки и ниточки клубничного цвета плыли по черной. Мне еще подумалось, что эта красная плазма, наверное моя. Я не стал сожалеть о произошедшем и вышел обратно через стену, сконцентрировав мысли на том, что необходимо преодолеть преграду.
Но не успел я отойти на несколько шагов от стены в сторону гостиницы, как в мою правую коленную чашечку, что-то ударила и порвало брючину.
За все мои сто с лишним лет в меня стреляли впервые. И не от боли, ее не было, а от неожиданности и, потому, что просто так должно быть со всеми при попадании пули в ногу, я свалился.
Из за большого куста саксаульника вышел бородатый мужчина с пистолетом:
«Где мои друзья? ,- глухо прохрипел он.
Я посмотрел на него, на ногу, пощупал ее на всякий случай, но крови и боли не обнаружил. Попытался согнуть – безболезненно. И только после этого я взглянул на бородача и произнес:
«Они умерли! Их убило озеро!»
Тот вздрогнул, подумал, что-то прошептал про себя и сказал:
«Почему я тебе поверю? Вставай! Иди, и без шуток. Может ты их посвязывал там и кляпы засунул. Иди без фокусов, пристрелю!»
Я устал от переживаний сегодняшнего дня, от двух ненужных смертей и с благими намерениями попытался отговорить его:
«Может быть не стоит рисковать? Озеро и у тебя и у меня жизнь заберет, как это оно сделало с твоими друзьями!»
«Поворачивайся побыстрее, некогда рассусоливать, - был его хриплый и грубый ответ.
Я встал! Делая вид, что хромаю, двинулся к стене, в мою спину, на уровне сердца, ткнулся ствол его оружия.
Сквозь стену прошли я и кончик пистолета сантиметра на полтора, два. От неожиданности и взбесившись моей нежданной потере, преследователь нажал на курок. Металлом частей разорвавшегося оружия  ему снесло полголовы.
Когда я несколько мгновений спустя вышел обратно из стены он уже был мертв. Я не стал звонить по секретному телефону  и сообщать о произошедшем представителям власти, учитывая, что эти события вряд ли касались взаимоотношений между инопланетянами и землянами. Я просто постаскивал трупы в озеро и оно приняло их, как и все неодушевленные предметы до этого – привычно, молча и с равнодушием.
Однако на этом та история не закончилась. Недели через три тот телефон, о котором я вам говорил, зазвонил сам. Приятный голос поинтересовался моим самочувствием и спросил не смогу ли я приехать в столицу и навестить звонившего. А звонил тот из контрразведывательного управления Туркменистана. Не ожидая возражений он сообщил адрес и, попрощавшись, положил трубку.
В кабинете, куда я попал по выписанному пропуску, меня ждал гражданин средних лет, невысокий, с пронзительным взглядом близоруких, близко посаженных к носу глаз. Эффект сумрачного взгляда усиливали очки, очень похожие на пенсне.
Я поздоровался и мне предложили сесть на стул, который был, как и его, направлен в противоположную от стола стену. Хозяин кабинета нажал кнопку на бортике стола. На стеллаж из книг  опустился белый экран, погас свет и мы стали смотреть и слушать запись тех событий, которые произошли со мной тем днем.
Когда фильм окончился, он любезно объяснил, что эту пленку им прислали их коллеги из дружественного государства с просьбой поподробнее выяснить обстоятельства смерти своих сотрудников.
Как сказал мой собеседник: «Их просьба была бы явно неуместна, так как агенты работали без нашего ведома и согласия, но и нас интересуют обстоятельства затрагивающие интересы всей планеты!»
С того времени, когда меня допрашивал погибший агент иностранной разведки, прошло не очень много времени. Дополнительных обстоятельств, которые должны были свидетельствовать в пользу необходимости рассказать об озере и башне кому бы то ни было, для меня не возникло. Об этом я и доложил своему новому знакомому.
На его лице ничего не отразилось. Тогда я решил спросить его:
«Не боитесь ли вы, что озеро и башня, узнав, что я прежде времени раскрываю их тайны, уничтожит меня и тогда знакомство с пришельцами отложится еще лет на триста, если вовсе не станет возможным?»
Он взглянул прямо мне в глаза своим пронизывающим взглядом, а мне удалось заметить, что в это время кончики пальцев его правой руки стали непроизвольно теребить довольно красивую ручку на столе.
«Ну хорошо! – произнес он, - буду говорить я, а вы просто будете молчать.
Вас, наверное, не удивит, что мы знаем о вашей жизни все, вплоть от рождения до сегодняшнего дня и пока за это время вы ни разу не вступали в конфликт с законом. Но иногда закон нам служит для того, чтобы те, кто ему не подчиняется говорили нам правду, иначе найдется масса причин для изменений условий вашей жизни и, поверьте, не в лучшую сторону. Поэтому мы и надеемся на взаимопонимание.
Считайте это прелюдией. Далее, из фильма и наших длительных наружных наблюдений видно, что вы единственный из живущих сегодня на планете Земля, кто имел возможность свободно проходить через стену. Вы, пожалуй, единственный, с момента создания огнестрельного оружия, у кого выстрел и попадание девяти миллиметровой пулей в коленную чашечку не вызвал ни только необходимости постельного режима, а может и ампутации ноги, но даже не выдавил капли крови.
Вам скоро исполнится сто пятьдесят лет и у нас есть основания предполагать, что Вы – это не вы. Вы, или биоробот, или клонированная личность с мозговой начинкой пришельцев, но человеческим обличием. Ваши хозяева не примут ваше уничтожение, как конфликтную ситуацию, а будут рассматривать его всего-лишь, как досадное недоразумение.
Подумайте, пожалуйста!»
Ну что мне было ему сказать, кроме своих философских размышлений?
«Любое уничтожение всегда можно оправдать и найти под него массу объективных и подтасованных причин и фактов.
Я понимаю, что если нельзя укусить, что если не укусишь, даже когда очень хочется, но принадлежит другому, например инопланетный маяк, то всегда легче и проще издеваться над своим и стирать его с лица земли в том виде, в каком это доставляет наибольшее удовольствие стираемому, например в данном случае, меня.»
Ручка на столе заиграла с удвоенной силой, но выдержка собеседника была почти безупречной. Он продолжил свои доводы:
«Представьте, что вы государство, а представители другого государства приходят к вам и строят на вашей земле, что-то неизвестное всему миру, называя это маяком.
И сооружение стоит. Стоит почти полтораста лет, без звука, без отклика. Может уже к этому времени в том государстве, которое его построило, все жители вымерли. Может быть их замыслы агрессивны и предваряют ужас планете. И вот нам становится известно, что только один из наших граждан владеет, если не секретом, то информацией о жителях этой страны, или свойствах озера и башни, дающих ему иммунитет, к которому неспособны остальные жители!
Как бы вы поступили на нашем месте?»
Его доводы были логичны. Логичны той логикой насилия и силы, которая насаждалась и владела Землей все века. И было бы бесполезно вступать с ним в дальнейшую полемику.
Мне просто пришлось ответить ему, если не грубо, то не лицеприятно:
«Уважаемый господин министр! К сожалению мне почти нечего добавить к уже сегодня сказанному. Единственное, что мне представляется возможным, это процитировать фразу и мысль инопланетян, которая звучала при переговорах с землянами – «Мы должны уметь ждать!»»
Он посмотрел на меня из под очков, снял их, достал фланелевую тряпочку из выдвинутого отделения стола, протер чистейшие стекла и, видимо приняв какое то решение, произнес:
«Я вынужден не расставаться с вами еще некоторое время. Надеюсь, что вы не откажите нам в этой любезности!»
Через некоторое время вошел лейтенант и проводил меня в камеру, снабдив стальными наручниками.
На следующее утро меня привели в помещение с дверьми, которые были встроены в стены шириной в два, два с половиной кирпича и сделали несколько уколов.
Тот, кто рядом сидел с врачом, начал мой допрос.
Посмотрев на него саркастически и игнорируя все его диктовки я произнес: «Передайте, пожалуйста, министру, что мне не хотелось бы тратить время на эти ненужные манипуляции. Если у него действительно больше нет ко мне вопросов кроме тех, которые он ставил, то я буду вынужден покинуть вас, так как ответы на них я уже ему предоставил»
Чиновник в форме ошалело смотрел на меня, потом перевел взгляд на врача и наконец выдавил вопрос:
«Доктор, вы не ошиблись ли в дозе?»
Тот отрицательно покачал головой.
«Извините, мне пора, - сказал я, освободил кисти рук от наручников и, что бы избежать желания моих новых утренних знакомых повиснуть у меня на спине, вышел сквозь стену не в коридор, куда вела входная дверь, а через стенку противоположной стороны.
Оказался я в садике с очень красивыми и роскошными розами, росшими за забором скрывающим зелень от пыли и шума улицы. Железные ворота, которые выглядывали на проспект, так же не стали мне препятствием и вскоре я уже был в столичной гостинице.
Расплатившись за номер, я сел в свой «Порш» и спустя несколько приятных часов поездки по пустыне, уже тормозил у своей заправочной станции и благодарил знакомого, который здесь дежурил за меня всю ночь.
С тех пор, до сегодняшнего дня, я не менее двух десятков раз подвергался покушениям на жизнь, и, может быть, до сих пор бы латал штаны от дырок пуль, рубашки от серной кислоты и уксусной эссенции, башмаки от переездов по мне автомобилями, если бы не было замечено, что все, кто умышленно хотел причинить мне неприятности получали в последствии эти неприятности сами, почти всегда адекватные тем, зло которых должно было достаться мне. 
Нет, я не думаю, что эти инциденты были местью вежливого министра или его будущих приемников. У них было гораздо больше возможностей испортить мне жизнь другими способами под вполне благовидными предлогами. Это и отчуждение земли, и лишение права владения заправкой, да в конце-концов могли просто сжечь ее случайным взрывом и так далее...
Нет, этого не произошло, за мной даже не было погони, когда я покидал столицу в день после ночевки в контрразведке. А тем временем, это самое время, шло и шло и я уже отпраздновал и 160 лет и 180 и 200 лет. Проблема же долголетия одна из самых болезненных для каждого человека земли и разгадать ее, принуждая меня открыться, был один из способов решить ее не для всего человечества, а для каждого конкретного индивидуума. Вот и покушались, презирая опасности, потенциальные долгожители на мою скромную, более чем столетнюю жизнь. К сожалению, попытки пытать меня, ни к чему хорошему для них не приводили.
О, мой дорогой писатель, стало уже слишком поздно, а я наговорил за это время такую массу информации, а эта ночь так коротка, хоть и прекрасна, что нам уже пора отдохнуть. Боюсь, что даже новая кружка доброго, крепкого кофе не сможет нас спасти от сонливых глаз, а горло уже дерет от длинных разговоров. Давайте увидимся завтра утром.
“A bientot!» - как говорят в Канаде!
«До утра!» - сонно ответил мне писатель и мы разошлись по своим кроватям.


***


Отшельник ушел к себе спать, а мне почему-то не очень хотелось. Похоже что он говорит искренне. И эта искренность находила свое подтверждение в тех многочисленных фактах, которые мне удавалось извлечь из публикаций прессы или рассказов очевидцев тех или иных событий.
Пройдя к себе в номер, я достал ноотбуковский компьютер, который вожу с собой всегда вместо записной книжки и начал читать начало своей повести.

Было это в 2154 году. Информация пришла в аппарат Президента Туркменистана по правительственной связи в 9 часов 30 минут утра. Информация была голосовая, выполненная на чистейшем туркменском языке и в напечатанном виде.
Ее текст был приблизительного следующего содержания:
«Господин Президент!
Позвольте заверить Вас в наших наилучших намерениях и просить разрешения о личной встрече!
При возможности, такое свидание могло бы состоятся завтра в два часа тридцать минут после полудня(время местное).
Цель нашего визита:
а) обмен информацией о принципах существования и деятельности встречающихся сторон (ориентировочное время для информации – 60 земных минут);
б) обмен мнениями о некоторых наших предложениях. Конфидециально, при закрытых дверях (ориентировочное время для сообщения и обсуждения вопроса – 150 земных минут);
в) cofe time (ориентировочное время – 15 земных минут);
г) заключительная часть встречи: обмен мнениями, пожелания и т.д. и т.п. (ориентировочное время – 30 земных минут)
Итого для встречи мы сможем потратить 3 часа 15 земных минут.
Условия визита:
1. Получение разрешения на посадку космического корабля в двадцати километров на северо-западе от столицы Ашхабада (следуют точные координаты).
2. Оповещение средств массовой информации о нашем визите не целесообразно до послезавтра.
3. Время нашего прибытия к Президентскому дворцу в 14 часов 15 минут местного времени.
4. Транспорт наш собственный, отличий от используемого в Вашей стране не будет.
5.  Получение разрешения на покидание воздушного пространства государства послезавтра в 14 часов 00 минут местного времени.


С уважением,

Полномочный Представитель
Совета объединений Вселенной                Тропик А.

(подпись не разборчива)

Копия в адрес Организации Объединенных Наций планеты Земля.
Копия была выполнена на десяти официальных языках, используемых ООН.

Работник, принявший сообщение не поверил своим глазам, когда дочитал до конца эту информацию – такую чушь мог сочинить только какой-нибудь шутник. Но за такие шутки того, кто имеет доступ к сверхсекретной межправительственной связи “ATV”, по головке не погладят и он будет долго вспоминать их отклик и, наверное, не в очень комфортабельных условиях.
Первой мыслью его было швырнуть сообщение в корзину и забыть, что бы не подвести своего, возможно опьяневшего, товарища, сидящего где-нибудь за аналогичным пультом в липкой тропической жаре Вьетнама.
Он так и сделал. После этого вышел покурить, а когда вернулся минут через пятнадцать, успев поболтать с коллегой с третьего этажа о предстоящих праздниках, то увидел, что «сообщение» опять «висело» на компьютере, но висело уже с пометкой «Весьма срочно! Немедленно для доклада Президенту» (высшей категорией срочности, предусмотренной для связи “ATV”).
Дипломат чертыхнулся, вынул из корзины смятый им до этого лист, прочитал его еще раз и проворчал:
«Ну ты сам этого захотел!».
После этого он обратно отправил помятый лист в корзину, но дал команду компьютеру на распечатку принтером второго сообщения, помеченное уже известным нам требованием «Весьма срочно....»
Нет, конечно же он сразу не понес его секретарю референту Президента, а предварительно позвонил коллегам в ООН. Они удивленно, но подтвердили факт получения аналогичного сообщения и уже переправили, его на всякий случай, представителям десяти государств, на чьих языках было выполнено послание.          Нет, они не знают адреса отправителя, так же как и у дипломата, принявшего сообщение в Туркменистане, эта графа была не заполнена.
Дипломаты США, Соединенных Штатов Европы, Соединенных Штатов Евразии, Соединенных Штатов Африки и еще шести стран с саркастической усмешкой вскоре читали это сообщение, даже не посчитав необходимым ставить о нем в известность Президентов своих государств.
Дежурный дипломат ООН сказал конфиденциально, что он так же не считает возможным беспокоить Генерального Секретаря ООН по пустякам.
Дипломат из Туркменистана был очень исполнительным человеком, он так же конфидециально сообщил о том, что был повтор с грифом срочности, который вероятно не прошел в ООН и может быть стоит дать ход «бумаге». Дипломат ООН остался при своем мнении, а первоприемник этого сообщения неспеша стал подниматься на верхний этаж, где находился кабинет Секретаря-референта.
Секретарю-референту Президента Туркменистана оставалось до пенсии пять месяцев –«пять вахт», как он их для себя величал. Это был многоопытный работник, повидавший на своем веку столько событий, что казалось, удивить его чем-либо было невозможным.
Но и он, когда прочитал сообщение, которое принес ему дежурный дипломат правительственной связи, посмотрел на того поверх своих очков и снова вернулся к прочтению документа.
Секретарь референт знал этого дипломата очень хорошо, за семь лет работы он не мог найти в его послужном списке ни одного просчета, ни одной ошибки. Если бы это был кто-нибудь другой то он может быть бы еще и засомневался, но заставить того перепроверять сообщение значили бы обидеть его и не верить своему чувству знания людей, а это уже было вне сил референта.
Секретарь-референт еще дважды перечитал документ, такого с ним не случалось, уже, как минимум, пятнадцать лет – фотографическая память позволяла ему запоминать каждую точку любого документа, отмечать каждую неправильно поставленную запятую.
Дежурный дипломат зная об этом свойстве референта, слегка и незаметно улыбнулся: «Достал, «вьетнамец»!»
Секретарь-референт, несмотря на свое желание не беспокоить дежурного дипломата, все-таки не выдержал и спросил того:
«Вы проконсультировались с Организацией Объединенных Наций по этому письму?»
Дипломат утвердительно кивнул головой и рассказал референту о проделанной работе, в том числе и о повторном сообщении с грифом «Весьма срочно!»
«Ни в ООН, ни в тех государствах, куда работники ООН на всякий случай  продублировали это сообщение, не придали серьезного внимания его тексту, посчитав это неуместной шуткой. Основанием для такого решения им послужило отсутствие обратного адреса, что технологически не должно было бы произойти –файл письма не считается законченным и не должен отправится в линию без такой обязательной информации.
И я, и сотрудники ООН уже сделали заявку в свои службы связи для уточнения, какой «хакер» мог бы несанкционированно «шутить» с совершенно секретной связью, - доложил дипломат.
Референт благодарно посмотрел на дипломата, тот выполнил все, что можно было бы предусмотреть в данной ситуации и, поблагодарив, разрешил уйти.
Посмотрев на документ еще раз, он повертел его в руках и, преодолев желание выбросить в корзину, положил на папку с грифом «Для доклада Президенту – не срочное». Сделал он это не только потому, что доклад дипломата его успокоил, но и потому, что график работы Президента был расписан на ближайшие месяцы буквально по минутам. Не выбросить же странный текст его остановила природная осторожность.
«Боже мой, опять! - чуть не вскрикнул, референт. Приступ почечной колики выбил пот на его лбу. Рука привычно потянулась в карман жилетки, где были спасительные таблетки. Боль была такая сильная, что он выпил сразу две и откинулся в изнеможении в спасительную мягкость кресла, что бы переждать боль.
Боль не проходила, она то возрастала, то слегка отпускала и, в конечном итоге, заставила референта встать с кресла и походить по кабинету. Через несколько минут он снова сел и непроизвольно оперся о папку, на которую до этого положил уже известное нам сообщение. Боль почти стихла. Он непроизвольно взял листы бумаги с этим сообщением в руки и... почка успокоилась.
Работнику такого уровня было привычным определять системность в причинности и следствиях. Заволновавшись догадкой, он для опыта вновь бросил листы, но уже не на папку, а в папку для несрочных докладов...
Боль свалила его на пол.
Превозмогая страшную боль, ухватившись за край стола, он еле-еле приподнял свое тело и это едва хватило для того, что бы дотянуться рукой до папки и свалить ее на пол. Раскрыв и схватив опротивевшие листы в руку он прислушался к своему телу. Почка отпустила боль, но та не исчезла до тех пор, пока референт, почти не сомневаясь, вложил ее в сиреневого цвета кожаный «манускрипт» с наименованием: «Для доклада Президенту через 15 минут».
Только последний лист из этого сообщения скрылся в кожаный переплет, как боли небывало. Он посмотрел на часы, для очередного, пятнадцатиминутного доклада, оставалось еще некоторое время.
Едва успокоившись от переживаний и выпив стакан воды, он поднялся из кресла, что бы поприветствовать рукопожатием Министра обороны страны, зашедшего в его кабинет с Командующим Ракетными войсками и ПВО.
Зашли они, конечно, не для праздного любопытства и, было видно, что слегка взволнованы. Министр попросил срочной и внеплановой аудиенции с Президентом. Референт всегда с неудовольствием реагировал на такие предложения, оберегая график работы шефа. Но лица прибывших говорили ему о том, что произошло что то неординарное и он поднял трубку для сообщения Президенту о приходе  военных.
Тот выслушал и разрешил им войти, одновременно сообщив, что выслушает очередной 15-минутный доклад бумаг немедленно.
Референт попросил обождать пришедших несколько минут и скрылся в двери, расположенной справа от его стола.
Первым же сообщением Президенту был документ об инопланетном визите. Тот поглядел на референта. Обычно чтение документов откладывалось на вечер, но старый служака, помня почечные колики, попросил прочесть текст А.Тропика в его присутствии для принятия решения.
Президент прочел, посмотрел на референта, выслушал все его объяснения, из которых тот скрыл только болезнь почек и решил вернуться к решению этого вопроса после встречи с  военными.
Министр и его подчиненный взволнованные и слегка смущенные прошли в кабинет Президента. Тот поздоровавшись разрешил начать разговор Министру.
«Господин Президент, произошло то, что не только предугадать можно, но даже в самых страшных или кому то в сладких пацифистских снах присниться не может. Мы безоружны! Да, да! Поверьте, ваш покорный слуга не сошел с ума, а скрупулезно изучил ситуацию во всех родах войск. Что бы не быть голословным прошу выслушать доклад Командующего Ракетными войсками и ПВО.
Командующий всегда отличался неплохими анализаторскими способностями и очень неплохо и четко мог докладывать сложившуюся ситуацию. Внятно, спокойно, уверенно с достаточной силой громкости голоса. После его докладов у присутствующих или вообще не возникало вопросов или приходило желание найти такой, на который тот не смог бы ответить, им все казалось, что он показушник.
- Сегодня, - начал свой доклад Командующий, - в девять часов тридцать минут по гринвичу мне поступили сообщения со всех ракетных объединений о том, что заблокирована глобальная сеть страны управления ракетами, кроме этого после соответствующей проверки, выяснилось, что ракеты наземного базирования не управляются ни только дистанционно, но не могут быть запущены и в ручном режиме. Эта ситуация коснулась не только ракет стратегического назначения, предназначенных для ответных ударов, но и всего ракетного хозяйства призванного защищать страну от нападения.
Командующий прекратил свой краткий доклад и посмотрел на Министра обороны. Тот, взглянув на Президента и получив молчаливое разрешение, продолжил.
- Господин Президент, аналогичная ситуация сложилась не только в наших самых основных войсках. Весь самолетный парк стоит, ни один из их двигателей не запускается, наша артиллерия бездействует, ни одна пушка не может быть заряжена. Саперы попробовали взорвать один из снарядов – бесполезно. Автоматы клинят, их патронники не принимают зарядов.
Но тем не менее, по данным нашей разведки ни одно из граничных нам государств, не проявляло и не проявляет военной активности по отношению к нам . Кроме того можно предположить и это даже косвенно нашло свое подтверждение по данным радиоперехватов, что соответствующая ситуация сложилась и в этих государствах.
Командующий умолк. Президент подумал, встал, подошел к окну, откинул штору, постоял, некоторое время глядя на улицу, и, наконец, произнес.
- Отправляйтесь по своим рабочим местам, объявите готовность войск, соответствующую, возможному нападению на страну и ждите моего указания. Я свяжусь с Президентом Соединенных Штатов Америки и проконсультируюсь с ним по этому вопросу.
Сообщите секретарю-референту, что я жду его через десять минут.
Президенты Туркменистана и США были  в приятельских отношениях, их встречи всегда носили дружественный характер и когда голос с далекой Америки раздался в трубке, Президент Туркменистана заулыбался:
- Здравствуйте, господин Президент, рад, очень рад поговорить с вами. Наверное, сегодня не прохладно, как это у вас всегда бывает летом! Я почти догадываюсь почему состоялся этот звонок  - вас беспокоит состояние вооруженных сил. Ко мне уже звонили из нескольких государств – все в недоумении, и у них, и у нас, аналогичное состояние в войсках.
- Вы угадали, господин Президент, - слегка в шутливом тоне отвечал Президент Туркменистана, - да, у нас тепло летом, но не настолько, как в эпицентрах ваших торнадо. И причину звонка вы угадали, но если у вас и во всех государствах происходит одно и то же, то в чем же может быть дело?
- Десять минут тому назад от меня после доклада ушли астрономы. В 9 часов 30 минут по гринвичу на орбите Земли зафиксировано неопознанное тело, ставшее его спутником, на сигналы не реагирует, своих сигналов не подает, как оно попало в зону притяжения Земли не известно – никаких сведений о приближение к нашей планете инородных тел до сегодняшнего дня не было.
Учитывая совпадение времени появления этого тела и приведение в полное разоружение наших военных систем, можно предположить, что эти явления взаимозависимы. Не ждать ли нам космических войн, Президент, тогда уж всем будет пожарче чем в торнадо!
Догадка пришла мгновенно.
- Нет, Президент, войн не будет!! Ко мне сегодня пришло письмо, которое свидетельствует о желание гуманоидов сотрудничать с нами, а разве вам об этом не сообщили из ООН, копия была направлена и им.
Последовало недолгое молчание, видно новость, оказалась для Президента США действительно новостью, и это непродолжительное молчание свидетельствовало о том, что если такое сообщение поступало, то тому, кто о нем не доложил надо будет ждать неприятностей.
- Президент, уточните, пожалуйста, с нами, это с кем?
- В сообщении идет речь о желании инопланетян встретиться со мной и о каких то конфидециальных предложениях. Мне кажется, отказываться нет смысла, учитывая произошедшее с вооружением на Земле.
На том конце провода, послышалось длительное молчание. Такое длительное, что Президент Туркменистана уже хотел его прервать, как последовал ответ.
- Согласен, но почему именно с вами? Это настолько интересно, что если не трудно держите меня в известности. Когда запланирована встреча, если не секрет.
- Завтра в 14 часов тридцать минут местного времени.
- Ну что ж, жду сообщений, до свидания!
- До свидания! – распрощались президенты.

Президент, подняв трубку прямого телефона, пригласил референта в кабинет. Рассказав коротко о разговоре с далекой Америкой, попросил подготовиться к встрече с инопланетянами, отменив все остальные дела и сообщить Министру Обороны об отмене подготовки войск к активным действиям.
В 14.00 местного времени от космического корабля отъехала поданная к земле на лифте автомашина, за рулем которой сидел только один человек. Он вырулил по бетонной площадке, неизвестно откуда появившейся сразу после посадки корабля, и, посигналив клаксоном, выехал на трассу Дашогуз - Ашхабад.
Цвет машины был бежевый, фирмы “Пежо”, одной из ее последних комфортабельных моделей.
Не глядя по сторонам, водитель направился на большой скорости к столице, но даже если бы он всматривался, то он все равно бы никого не увидел, хотя за ним наблюдали. Не только за ним, но и за посадкой космолета, миллионы электронных глаз и из космоса и с ближайших барханов смотрели, уши слушали, а голоса шушукались между собой.
Но ничего кроме самого космолета увидеть или услышать им не удавалось. Дом, пятиэтажный, гладко отшлифованный, представляющий собой идеальной формы цилиндр, стоял недалеко от трассы. Стоял, если бы это был дом, то “на попа”, то есть расположился на основании, являющимся по размерам меньшим, чем длина (высота). Весь усыпан окнами, как самый настоящий дом, и даже окна были разноцветными, создавая иллюзию зашторенных  занавесками, купленными по форме и цвету  в зависимости от симпатий владельцев квартир.
А машина в это время уже подъезжала к Президентскому дворцу и, вскоре, тормознув машиной у самых его ворот, из нее вышел инопланетянин - “человек” чуть выше среднего роста, средних лет, слегка похож на Жана Марэ и с обворожительной улыбкой. В левой руке он держал нетолстый кейс, а правую протягивал всем встречающим его для рукопожатия.
Встречал его секретарь-референт, который, не задерживаясь на церемонии, сразу проводил, представившегося Тропиком гуманоида, во дворец и далее в кабинет Президента.
Уважаемый читатель, мы опустим часовую беседу происходившую между представителями  вселенной и посвященную оглашению принципов существования и деятельности принятыми в жизни землян и гуманоидов. Поверьте, все эти принципы почти не отличаются от тех, которые когда то давно-давно кто то написал в библии. Вопрос лишь в том каков уровень знаний, образованности и сознания тех, кто провозгласил эти принципы и какие способы использует для их реализации.
Это и вся разница. К тому же эта беседа была официальной частью встречи и вы с ней так или иначе знакомы - она была опубликована во всей периодической печати.
А вот о том, что происходило перед “cofe time” можно было только догадываться, и мы постараемся проникнуть сквозь зашторенные окна кабинета Президента Туркменистана триста лет тому назад.
- Господин Президент, я вполне удовлетворен первой частью нашей встречи и думаю, что у нас не будет серьезных разногласий для того, что бы построить в будущем добрососедские отношения. И это главное, что касается моей сегодняшней миссии, которая, будем считать, выполнена более чем на девяносто процентов, - так начал свою речь гуманоид, когда участники встречи перешли к обсуждению проблем второго пункта повестки дня визита.
Президент Туркменистана одобрительно склонил голову в небыстром кивке и Тропик продолжил.
- Я уже говорил, что ваша планета находится на довольно большом удалении от интенсивных движений наших межпланетных космических кораблей и это послужило причиной, по которой так долго нам не было известно о зарожденной на планете разумной жизни. Мне кажется, что скоро должно будет все измениться и для этого у нас есть конкретные предложения.
Нам хотелось бы построить на планете Земля, как вы ее называете, приемопередатчик с возможностями интенсивного излучения сигналов, который по своей сути и будет являться аналогом ваших маяков, установленных на берегах морей и океанов для ориентирования кораблей в пространстве, но в отличие, это будет еще и база запчастей - наиболее жизненно важных элементов, необходимых для продления жизни потерпевших аварию космолетов.
Почему мы выбрали ваше государство? Ваши решения о безъядерной зоне, о нейтральной политике невмешательства и неприменения силы в решении межгосударственных проблем и, главное, следование этим принципам, позволило остановить наш выбор на вашей стране.
Что мы сможем предложить взамен? Не очень много, по сравнению с тем, что если бы вы дали согласие на постройку Маяка.
Гуманоид открыл кейс, вытащил от туда какие-то карты и продолжил. Это подробные карты с точным указанием местоположения полезных ископаемых планеты Плутон, без которых скоро ваша планета не сможет экономически развиваться интенсивно. Здесь же очень точные чертежи и описание построения космических кораблей, которых у землян в настоящее время еще нет и которые смогут помочь добывать эти дефицитные вещества.
Понимая, что на сегодняшний день в вашей стране может не быть достаточного количества ученых и специалистов для осуществления столь грандиозного проекта, мы обеспечим вас золотом. В том месте, где сейчас находится наш космический корабль ваши геологи найдут золото и вы сможете открыть прииск. Золота, по нашим расчетам, хватит с лихвой для реализации этого смелого проекта.
Выгоды, которые сулит проект: небывалый расцвет экономики, который позволит жителям вашей страны не нуждаться ни в чем; расцвет научной мысли и смещение центра космических исследований в ваше государство; освоение земель Плутона, наиболее удаленной планеты от солнца (именно сегодня там недорогие земли, первое, что необходимо сделать - это приступить к их закупке, а уже потом начинать строительство межпланетных кораблей); политический престиж, гарантированный нашим договором с единственным государством планеты Земля.
В случае вашего согласия, о этой конфиденциальной части нашей встречи просьба до поры до времени не давать сообщение в средства массовой информации, полагаю, что это в первую очередь в ваших интересах.
Думаю, можно будет рассказать о том, что скрыть не удастся - о золотом прииске, как плате за арендованную землю для строительства Маяка и о целях для коих этот маяк строится.
Как мы все земляне знаем, договор был подписан и пока, за эти прошедшие триста лет, он не принес планете ничего плохого, кроме пользы.


***


Я закончил чтение уже под утро и направился позавтракать в бар.
Отшельник одиноко сидел за стойкой бара и о чем то думал. Из музыкального шкафа тихо струилась какая то незнакомая мне мелодия, одна из тех мелодий, которые не навязывают вам себя, которые живут самостоятельно, но, послушав которые несколько раз, вы чувствуете, что вам всегда чего то не хватает, если ее нет рядом. Редкое свойство, очень немногих и потом навсегда запоминаемых произведений гениальности.
Хозяин не сразу увидел меня входящего и я поприветствовал его первым:
«Утро доброе! Вы так меня заинтриговали вчера, что  мне не спалось всю ночь!»
«Здравствуйте! Я тоже не сплю уже часа два. Будете кофе?» - спросил он.
«Да, и, если можно, к нему бутерброд с маслом и сыром!»
«Завтрак уже готов, сейчас я его разогрею в микроволновке. Садитесь за столик, сегодня, как минимум, до обеда мы будем одни, - он вышел из за стойки, нажал кнопку на печке и, заправив молотым кофе, включил кофеварку.
Через несколько минут мы, сидя за столиком и аппетитно уплетая приготовленные им деликатесы (в основном, конечно, консервированные) продолжили вчерашний разговор.
Проявляя нетерпение, а значит и свою заинтересованность, начал его я:
- Из рассказанного вчера вами и из того, что с момента появления маяка на планете уже прошло почти триста лет, мне показалось, что пришло время открывать тайны этого сооружения. Не так ли?
- Вы правы! И, предлагая вам стать отшельником, я хотел бы, что бы все увиденное и услышанное вами от меня и возле меня стало известно миру! Независимо от того, станете ли вы моим приемником или нет, я перечислил на ваш счет сумму денег, которой хватит на публикацию книги десяти миллионным тиражом.
- Вам не стоило волноваться, - ответил я, - за обработку материала, который вы мне сообщите, я смогу получить громадные деньги от издательств и, надеюсь, они будут счастливы издать книгу гораздо большим тиражом.
Отшельник жестом пресек мои дальнейшие возражения, произнеся:
- Мне нельзя ошибиться и если вы действительно сможете издать книгу таким тиражом, пусть эти деньги будут вам моим личным гонораром. Поверьте, это всего-лишь очень, я повторяю «очень» незначительная часть моих сбережений.
У меня глаза на лоб полезли – это сколько же у этого старого перочника денег и зачем они ему в этом возрасте...
Через несколько секунд, проглотив очередную маслину, отправленную в рот за аппетитным кусочком карбоната, он продолжил нашу беседу:
«После завтрака я предлагаю вам не разговоры, а легкую и недалекую прогулку по пустыне. Давайте попробуем посетить маяк. Для нас обоих очень важно знать примет ли он вас или откажется.
Я молча кивнул головой.
Честно говоря, я уже давно готовился, страшился и надеялся, что моя встреча с озером состоится безболезненно для моего самочувствия.
После того, как закончили завтрак, мы убрали со стола приборы и помыли посуду – все делали это молча и привычно. Ведь не только он был отшельником, но и я оказался старым закостенелым холостяком. Быть одному в пустыне может быть даже легче, чем одному, но в мире людей. Может быть его счастьем отшельничества является этот маяк, а моим счастьем одиночества – рассказ, повесть, роман, маленькая частичка меня самого. Построенное мною здание, с моими мыслями, переживаниями и радостями или горестями - это только мое и, наверное, счастье если оно станет интересным многим у меня в стране, во всем мире.
Было слегка морозное утро. Рассвет только только хотел облечь своими очертаниями скрытую ночным обезличиванием природу. Я неспеша следовал за своим спутником, когда, вдруг, он остановился. Оглянувшись на меня, он посторонился, предоставив смотреть не его спину, а наслаждение прекрасными мгновениями зарождающегося дня.
Мы стояли на небольшом холме – песчаном бархане, покрытым редкой зеленой травой. Скорее всего это и было то возвышение, о котором рассказывал Отшельник и, с которого, он часто наблюдал за озером. И то, спрятанное за бетонным забором, к сожалению было видно отсюда не полностью. Но позволяло получить представление о равнодушном серебристом цвете, матово, высвечивая пятно, в лучах еще не показавшегося на линии горизонта восходящего солнца. Очень  красиво смотрелась башня, покрытая тенями и оттого казавшейся скрытой за легким покрывалом, нежно стальных нитей, такого же цвета, что и равнодушное озеро – это снизу, а вверху оно уже стало загораться стальной иголкой красного цвета, обожженной восходящим утром.
А вот и оно... Чуть правее...
На абсолютно ровной поверхности земли, ограничившей себя от наших взглядов, почти идеально ровной линией горизонта, появился огненно-вишневый кончик языка Солнца. Оно, как бы дразнилось, приглашая поиграть с ним именно в то время, когда оно не зло – не ослепительное и не беспощадное.
Но вот ярило выглянуло на свою треть и превратилось в огнедышащую золотую юрту, месту стремлений сказочных героев Азиатского эпоса.
Ее, вставшую и на мгновение замеревшую рядом с маяком, возникло непреодолимое желание вскрыть, войти внутрь и посмотреть все ее секреты и тайны. В какое то мгновение во мне даже возникло ассоциативное представление о том, что мы с Отшельником идем сегодняшним ранним утром не в башню, а именно в эту юрту, как те сказочные герои - искатели правды и справедливости.
Да, тайны всегда рядом, но как долго и как непредсказуемо увертливо они могут хранить и не открывать свои секреты.
Но вот из юрты солнце, вытянувшись каким-то невероятным образом, обратилось в ... гриб, да, самый настоящий гриб, может быть мухомор. Может быть подосиновик, а может и белый, но это по форме. А по цвету...
Раскаленная молния – красная, бурая, пурпурная, малиновая, бордовая, какая угодно, но прекрасная.
Полюбовавшись еще несколько минут, мы продолжили свой путь по вытоптанной Отшельником дорожке к Стене.
Лишь только мы спустились с бархана, я сразу же почувствовал легкое недомогание. Чуть-чуть заболела голова, чуть-чуть откуда то взялась усталость, хотя я до этого чувствовал себя бодрым, причем усталость ощутимая, как будто я работал весь день.
Когда мы приблизились к стене и Отшельник взял меня за руку, чтобы провести через нее, мне стало еще хуже. Однако желание приобщится к чуду, о котором столько много рассказывали и писали было столь велико, а сегодняшнее утро было столь прекрасным предзнаменованием, что я не оставил своего провожатого и через несколько секунд мы оказались на берегу озера.
От его стального взгляда привычно веяло холодом и равнодушием. Ни что, ни намеком, ни символом, ни иносказанием не говорило мне, что я нужен в нем или в башне.
Через несколько мгновений тело мое покрылось потом, причем столь обильным, что одежда стала через несколько мгновений мокрой. Кровь отхлынула от лица, и, наверное, еще немного и я бы потерял сознание.
Это мое состояние отразилось во взгляде отшельника, в его словах и действиях:
«Что случилось? Ты очень сильно побледнел! Тебе плохо?»
Едва я склонил голову в признании о том, что меня покидают последние силы, как он схватил то, что было «мной», в охапку и вытащил за стену.
Столь же быстро, как мне стало недавно плохо, так же скоро все признаки ухудшения здоровья стали исчезать. Особенно это было заметно по мере ухода от стены. И когда мы поднялись на холм и встали таким образом, что бы уже вставшее утреннее солнце венчало верхушку отказавшего мне в знакомстве маяка, я стал себя чувствовать таким же бодрым, как после съеденного вкусного завтрака. И только «под ложечкой», где, наверное, живет душа, что то очень сильно болело, напоминая о том, что мечта, бывшая так рядом, ускользнула и ускользнула, возможно, необратимо.
Отшельник с сожалением покачал головой и мы вернулись в привычный уют отеля.
«Вот и не сбылись ваши надежды приобрести во мне замену, - проговорил я, пригубив рюмку отличного коньяка, - что же теперь вам делать, ждать еще триста лет?»   
«Нет! – откликнулся он, - что то мне подсказывает, что приемник будет! И будет очень скоро. Уж во всяком случае вы с ним познакомитесь.
События, развенчав мое желание стать избранником озера, разбудили во мне жгучий профессиональный интерес писателя и я стал забрасывать Отшельника вопросом за вопросом.
«Ну, что ж , раз я не смог стать вашим приемником, то может быть вы утолите мою жажду узнать кое что о маяке?»
«Конечно, конечно! Просто я не сделал этого раньше потому, что количество ваших вопросов значительно уменьшилось бы даже после одного единственного посещения башни, - ответил Отшельник и придвинул ко мне тарелочку с лимоном, - прекрасный  лимонарий в Туркменистане! Рекомендую, кожица тонкая, ароматная.
И какие же вопросы вы хотели бы в первую очередь разгадать? Я вас слушаю!
«Наверное, не буду оригинальным если задам тот вопрос который мучает все человечество вот уже почти триста лет. Цель строительства этого сооружения, - и я большим пальцем указал в окно, - ведь не секрет, что за эти триста лет только один раз на связь с маяком вышел космический корабль получивший аварию, да и тот был заполнен только роботами!»
Отшельник чуть-чуть помолчал, посмотрел на меня удивительно ясными, чистыми глазами (озеро, что ли на них так подействовало) и, улыбнувшись по мальчишески, сказал:
«Конечно я отвечу, собственно из тысячи версий, которые излогались на всех государственных уровнях, в их парламентах, аппаратах президентов, кабинетах министров, одна, две, а то и десяток были правильными.
Мучает не это, всегда человечество мучает неопределенность. Неопределенность, которая по своей сути и порождает агрессию, порождает желание силой, наиболее агрессивным из радикальных способов, решать проблемы.
Нас проверяли, проверяли временем, проверяли готовы ли мы к встрече с Ними, или нам еще надо воевать самим с собой или с какими-нибудь врагами, выдуманными или якобы «реальными»!
Вот один из ответов на ваш вопрос. Но я хотел бы начать наш разговор не с этого, а с цитаты из произведения американского писателя Эдгара По, из  произведения под названием «Разговор с мумией». Так вот, Э.По в этом рассказе дал оценку событий, приведших к установлению независимости и освобождению Соединенных Штатов Америки от иноземного влияния:
 «... тринадцать провинций объединились с остальными не то пятнадцатью, не то двадцатью в одну деспотию, такую гнусную и невыносимую, какой еще свет не видывал.
Я спросил, каково было имя деспота-узурпатора.
Он ответил, что насколько помнит, имя ему было Толпа».
Как вам это нравится? - но не давая возможности ответить, он продолжил, - а вот еще одна:
«Я, власть имеющий над словом,
Склоняюсь пред владыками его!
Но красотой клянусь, восходами в багровом,
Надеждами, живущего в плену!

Любовью, гибнущей во лжи, в неправдах,
Отчизной, брошенной под своры дураков,
Не умолкать и не искать пощады
У жадности обиженных умом!»

Вот две цитаты. Вернее, одно из них это стихотворение, написанное малоизвестным поэтом по фамилии Ч.Ад, времен завоевания независимости от царя и капитализма в России, являются практически одной и той же оценкой похожих событий, но произошедших в разных государствах и в разное время. Насколько эти цитаты отражают верность событий? Трудно сказать! Правильна ли она или нет – бог этим художникам слова судья! Мы же должны посмотреть, как их рассудило время и чего добились общества и какие идеи поставили в основу деятельности своих государств, а, главное, как реализовывали эти идеи.
И то и другое государство прошли через гражданские войны, нищету и экономические блокады сильных миро сего. И то и другое государство на разных этапах своего развития достигли невиданного прогресса. А результат?
Как удалось людям, живущим на чужом клочке земли, с разными языками, с разными верами, построить общество, оказавшимся сегодня передовым в мире Земля?
Как удалось людям, живущим около пятисот лет на своей родной земле, почти сто лет с одной коммунистической верой, провозгласившей национальную рознь нарушением закона, обратить свой народ, своих людей во врагов и уничтожать человеческие ценности, упрятав их (и людей и ценности) за решетки и в лагеря и, в конце концов, уничтожить свое общество – разрубив государство на мелкие брызги.
Мне кажется, что такой результат можно получить только там, где объявлен враг. Где основные носители культуры общества России - духовенство и дворянство было вырезано под корень. «Враг» - это всегда проще. Это всегда бездумно по отношению к врагу, это закон, это приказ военного или КГБ-истского времени.
Враг это мы, враг это я, враги сами себе, когда называем, кого то врагами. Потому, что простата борьбы с врагом сводится к примитивизму – нажатие на курок, на кнопку, на сонную артерию. И вот враг уже не враг, даже если это был друг, а труп. Примитивам жить проще – линия наименьшего сопротивления без задумаваний, без дум, без мыслей – без чувств, кроме секса, без совести, без данного слова или обещания.
Как рождается совесть? Вместе со словом? Или вместе с делом? Она рождается тогда, когда дело начинает отличаться от данного слова и умирает, когда находят оправдание этому несоответствию. Либо объективное, либо абсурдное – пусть разбираются. Совесть это столбики в нашей жизни. Столбы или стеллы.
А наша башня, которую построили инопланетяне, это как не покажется странным, стала совестью жителей земли. И мне радостно, что она пока не уничтожена  в пламени очередной “толпы” - войны. Не рассыпалась, как то государство «врагов внутренних» послереволюционной России.
Отшельник умолк на некоторое время и о чем то задумался... Далеком... Трехвековой давности... И будить мне его не хотелось, я то же молчал и переваривал сказанное трехсотлетним мудрецом, непроизвольно притрагиваясь к пальцами к чашке кофе.
И все-таки первым не выдержал я:
«Скажите, пожалуйста, а чему вы обязаны своим чудесам? Своему долголетию? Неуязвимости??»
Он вздрогнул, как от неожиданного вскрика.
«Извините! Где то через час должна приехать моя дочь. Все, кто сегодня и завтра посетят «Отшельник» - потенциальные кандидаты в мои приемники на заправке. До ее приезда я хотел бы закончить с нашей беседой. Давайте, если вы не против, продолжим ее вечером или завтра, - он устало положил правую руку на стол, взял чашку остывшего кофе и сделал небольшой глоток. 
Но я не оставил его в покое и попросил хотя бы ответить на уже заданный вопрос. Слегка проявляя неудовольствие, он все-таки произнес:
«Но после нашего недавнего разговора, об этом совсем не трудно было бы догадаться! Школа! Ясли! Детский сад и школа, в которые я почти триста лет ходил один!
Мы, наша цивилизация, “Им” просто пока не интересны. Представьте, что вы приходите в ясельную группу и пытаетесь понять жизненный уклад их обитателей. В ответ же на вопросы слышите только: «Угу», «Агу», «Гы-гы» или истерический смех.
И я был этот ясельник, но с точки зрения землян я уже чему то научился. Но, поверьте, я еще где то на букве «А» или, максимум, «Б» их алфавита.
И все-таки они готовы с нами говорить»
Он вновь замолчал и испытующе посмотрел на меня.
«Если позволите, последний вопрос! Вы упомянули, что у вас есть дочь! Мне об этом никогда и ничего не было известно. Ей, что? Тоже триста лет?»
Отшельник засмеялся:
« О, нет! Ей скоро будет девятнадцать, а названной дочкой она стала совсем недавно. Лет шесть семь тому назад!
Я позволил себе прервать его на полуслове:
«Расскажите, пожалуйста, это же очень интересно. Извините... у монстра и дочь. Как ее звать? Как вы познакомились? Кто ее родители? Откуда она?»
«Звать ее Анна! А все остальные вопросы я постараюсь заполнить сегодня вечером! А сейчас уже настало время готовиться к ее приезду, - он помолчал и тихо произнес, - кажется, она приедет не одна! Плохо!"


***   

       
Аня! Достань мне, пожалуйста сигареты из бордачка, а то я засну и мы врежемся в какой-нибудь столб.            
"А все-таки он красивый", - подумала я, глядя на его профиль и полезла искать его вонючие сигареты.
"Прикури, пожалуйста, - снова попросил он и продолжил вопрос, - долго ли нам еще ехать?”
           Я намеренно фыркнула, чтобы подразнить его:
«Ты же знаешь, я не курю и, вообще, меня бесят твои сигареты и, особенно, как ты их куришь, затягиваясь с жадностью и выдыхая дым, как паровоз. Ну не злись, не злись, скоро уже приедем.  А ты, если бы захотел, мог бы научить водить меня машину и у тебя было бы время поспать и отдохнуть, доверив мне баранку.
Виктор заулыбался, а в его улыбке так и светились слова:
«Всегда приятно, когда ты умеешь что-то, что является предметом вожделения другого. Особенно того, кто красив в мини-юбке и молод!»
Я даже смущенно отвела взгляд, но тут же выпалила:
«Ну ты же подарил мне эту машину. И когда-нибудь ты все равно научишь меня ездить на ней»
«Научу, научу! Конечно научу, моя радость! Поцелуй меня, - проворчал он доброжелательно.
Я довольная чмокнула его поцелуем в щеку, от чего он тоже расцвел счастливой улыбкой!
Как иногда мало надо для счастья. 
Мы проехали некоторое время молча! Он курил и, выставляя сигарету под ветер, сбрасывал пепел на асфальт. Вдруг, поморщился, отшвырнул щелчком недокуренную сигарету и произнес, повернувшись ко мне лицом:
“ Слушай! Что то в правом боку закололо, в районе живота. А вдруг, это аппендицит? Тут хоть поблизости больницы есть?”
Я посмотрела на него и, действительно, на лбу выступили маленькие капельки пота. Я заволновалась и попросила его:
“Давай закроем верх и включим кондиционер - все-таки еще жарковато!”
Он начал манипулировать с кнопками на панели управления и через некоторое время мы снова были в замкнутом пространстве машины, а, спустя еще несколько мгновений, к нему вернулся нормальный цвет лица, а пот, стертый носовым платком, больше не возвращался. О том, что Виктору полегчало свидетельствовало и его хорошее настроение и то, что он продолжил со мной беседу:
“Приедем надо будет позвонить моему врачу и проконсультироваться. Аня, расскажи мне поподробнее об Отшельнике и о себе, о своих с ним взаимоотношениях. О нем ходит столько легенд и слухов, что только их публикация может принести огромные гонорары, а я совершенно не знаю чему верить!”
Я задумалась! Как просто сказать “расскажи”. Но как вместить в слова то, что может и, наверное, должно тронуть душу. Как не схватить только описание событий и тем более событий не очень богатых приключениями начинающейся жизни молодого человека, то есть меня, но заставить поверить в человека, настоящего, сильного, умного.
“Ну хорошо! До того как я с тобой познакомилась он был для меня всем: мамой, отцом, братом, воспитателем, самым родным и дорогим человеком. Он дважды спас меня от смерти.
Не смотри, пожалуйста, так удивленно. Да, да, два раза! Ну о там как это было в первый раз я тебе уже рассказывала. Но раз уж ты хочешь знать больше, то я не буду очень сопротивляться и расскажу. Но лучше будет, если все вспомнить по порядку.
Родителей я потеряла семь лет назад и при известных тебе обстоятельствах. Как оказалось, я осталась совсем одна на всем белом свете в окровавленной машине двенадцати лет отроду. И вот все заботы обо мне он взял на себя. Чему обязана? Кто ж это знает! Может длительное одиночество подыграло, может тоска по ухаживанию за детьми, генно живущая в каждом человеке, а может жалость к брошенному судьбой в произвол жизни ребенку, который вряд ли выжил бы в меня такую, как я сейчас есть.
Деньги моих родителей он на мое имя положил в банк и оформил надо мной опекунство. Не знаю уж, что он делал с этими деньгами... вкладывал их в какие то акции, что то еще приобретал, тратил, но преумножил так, что если я даже сейчас не буду работать, то мне их, вероятно, хватит до последних дней моих жизни. Причем, хочу отметить, что из этих денег на мое содержание он не потратил ни единой копеечки.  Тратил только свои: и на оплату частной школы, и на оплату обучения в высшем учебном заведении и на домик, который он мне купил в городе, где мы с тобой познакомились и где я сейчас учусь, и в который ты меня так часто и с удовольствием провожал.
Не было ни единого лета, что бы мы с ним куда-нибудь не съездили и это независимо от того, был ли он загружен или нет. Моя просьба была для него приказом, он оставлял дела на управляющего, которому доверял и мы ехали, летели, шли... туда, куда мой маленький пальчик показывал в большом атласе мира.
Я остановилась, что бы перевести дыхание. Виктор заслушавшись и сделав паузу после моего длинного монолога сказал:
“Слушай, а я уже начинаю ревновать и не столько к нему, как к личности, а к тому что он отнял у меня столько возможностей сделать тебя счастливой. Может это новый набоб или граф Монтекристо явился к тебе из прошлого!”
Я звонко засмеялась смехом:
“Не ревнуй, не ревнуй, мой дорогой, он старенький старенький, лысый, ножки и ручки тоненькие, а счастье наше с тобой не утеряно - нет ни чего более чем счастье повторить счастье вновь! Но несмотря на его кажущуюся слабость я никому не посоветовала бы его обижать, какая то уверенность, что то в походке, в манере держать себя, что то запрятанное в часто слезящихся глазах дает силу и надежду на безопасность если ты находишься рядом с ним. И это поневоле заставляет проникнуться к нему уважением.
Вот кажется пустыня: только песок, саксаул, ветер и солнце. Но в какой бы точке земли мы с ним не были бы в туристических поездках, мне всегда было хорошо только в “Отшельнике”. Я, еще будучи маленькой, облазила все его ветряные мельницы. Все солнечные батареи помнят мою руку с тряпкой, которой я их протирала. А на зимних каникулах - это уже не пустыня. Это луга с цветами, травами, которых днем летом не  увидишь и своими обитателями, привыкшими к сжигающей жаре. И вот от одного из этих обитателей мне однажды досталось.
Как то мы по весне гуляли с отцом, извини, это я его так иногда называю, и завидев голубенький колокольчик, стоящий на высокой стройной зеленой ножке,  бросилась к нему насладиться красотой, не обращая внимания по сторонам. А рос он около старой высохшей коряги саксаула с вывороченными из песка ветром корнями. И вот в ее то тени и грелась огромная, не поверишь, в полтора метра роста, кобра.
Я ей чуть чуть только то и задела хвостик туфлей, но она мгновенно швырнула себя ко мне  и повисла на шее, как вампир. Мир, наверное, еще не слышал такого громкого визга, который я издала. И больше от испуга, чем от боли, я свалилась на землю, потеряв сознание.
Dad потом говорил, что укусы кобры в область шеи, головы и туловища почти всегда смертельны - лечить, часто бывает, совершенно бесполезно, даже сыворотка не помогает.
И вот он стал моей спасительной сывороткой: вцепившись губами в кровавые дырочки, он высосал весь яд, сплевывая кровью. Я была долгое время в шоке, но, во всяком случае, когда он на руках принес меня в спальню, то я была уже практически здорова и только два шрамика до сих пор помнят о поцелуе этой пустынной красавици. Правда они сейчас не очень заметны, но если внимательно приглядеться, то можно увидеть. С тех пор я месяца два боялась выходить одна в пустыню, а гуляя там в последствии, уже не носилась как угорелая, но конечно если это была не зима - зимой благодать, все змеи спят и можно не бояться укусов.
Повернув к Виктору шею правой стороной, я заставила посмотреть его и найти ранки. Он, бросив внимательный взгляд утвердительно кивнул головой.
Я продолжила рассказ:
“Собственно рассказывать то больше и не чего, кроме того, что в самые трудные минуты жизни я всегда вспоминаю о нем. Ты не поверишь, помогает. Однажды я даже испугалась. Я уже точно не помню когда это было, то ли в далеком прошлом, а толи в недалеком прошлом году. Знаю точно, что мы тогда с тобой еще не были знакомы. Так вот, как-то с подружкой мы пошли на дискотеку, потанцевали немного, слегка пригубили какой-то приятный коктейль и довольно рано решили идти домой.
И, хотя еще не было поздно и темно, но за нами увязались какие-то двое парней. То ли пьяные, то ли “коки”   нюхнули, но от нас не отставали всю дорогу до нашего дома, выкрикивая иногда какие то скабрезные слова. А когда уже мы хотели войти в ограду моего дома и скрыться от них, то один, самый высокий, быстро догнал меня и попытался обнять, что бы не позволить скрыться.
Что мне тогда в голову ударило не знаю! Но я почему-то подумала об отце и... как то мгновенно, даже не толкнула этого дылду, а просто повела растопыренными пальцами и ладошкой в его сторону, как бы отталкивая от себя. Он отлетел метров на пять, как будто получив удар кувалдой, а когда я, испугавшись содеянного мною, пошла по направлению к нему, что бы хоть какую-то помощь оказать, то он с воплем и прихрамывая бросился от нас в противоположную сторону. За ним убежал и его пьяненький товарищ.”
Виктор прервал меня,
“Мало верится, красавица! Может ты преувеличиваешь? Не пробовала ли ты повторить такое еще с кем-нибудь?”
“Нет, - смущаясь, ответила я, - но на экзаменах, когда попадались очень трудные вопросы я, опять же старалась вспомнить о нем, о наших с ним разговорах, о тех мыслях, которые он мне дарил и постепенно решение всплывало в моей памяти, причем я вспоминала даже страницу, на которой были формулы, годившееся для решения задачи. Но ради справедливости надо сказать, что эти озарения приходили только тогда, когда им “озарениям” было откуда взяться, то есть если я что-то читала или видела, хоть мельком. То есть память об отце стимулировала мою заснувшую память, и только. Когда же я пыталась хитрить и старалась выудить у преподавателя из его мозгов ответы на вопросы билетов, то не получалось! Поистине возможности мозга безграничны и непредсказуемы.
О, а вот и наше Донкихотство. Это я так прозвала “Отшельник” за его ветряки.
Витя! При встрече с отцом кайся, говори, что познакомились недавно, а это соответствует действительности, и поэтому не успели сообщить о нашей с тобой помолвке.
Не бойся, он меня простит, а значит и тебя, вот увидишь какой он добрый, ее в нем не меньше, чем той внутренней силы, о которой я тебе сегодня уже рассказывала.


***

 
“Ну что ж, мой дорогой писатель, продолжим нашу прерванную по моей просьбе беседу. Молодежь, искупавшись и поев, отдыхает. И, уверен, раньше десяти вечера не проснутся. Дорога очень сильно утомляет.
И как вам приглянулась моя дочка?
Писатель откликнулся сразу:
- Мне кажется, как все в молодости, особенно влюбленные - счастлива и слегка легкомысленна.
- А..., воскликнул я в ответ, - и вы тоже заметили... Знакомы не больше недели, а уже помолвлены и даже уже его родители их благословили. И он ей уже успел купить четырехколесную игрушку. Но это я так...  по стариковски ворчу. Время моего опекунства над ней закончилось еще в прошлом году и она уже самостоятельна полностью в своих решениях.
И тем не менее, мне прийдется ей предложить, а если не получится то и ему стать моим приемником на посту “ отшельничества”.
- Вы думаете они согласятся, - скептически бросил писатель, - ведь они сейчас вдвоем.
- Про нее у меня сомнений нет, она просто влюблена в эти места, ни разу здесь не болела и, если озеро примет ее, думаю, процентов на восемьдесят, она согласится.
- А если он будет против или не сможет, так же как не смог я? - настаивал вопросом писатель.
Что мне было ему ответить, когда я еще сам не знал ответа.
- Давайте подождем немного, подождем до завтрашнего утра.
- Да, мне это так же будет не безынтересно. Но у меня есть к вам еще вопросы. вы помните, что  нашу беседу мы прервали на моем вопросе о вашей дочери. Как вы познакомились? Как сложилась ваша с ней дальнейшая судьба и вы обещали мне рассказать об этом.
- Да, да, я помню. Но начать мне хотелось бы не с этого, а с того, что как все-таки в нас сильно закреплены и исторически, и генно, и как угодно, желания мести, желания воевать и добиваться справедливости.
Одна из самых основных заповедей, которую мне каждый день внушали в башне - это не навредить или стараться не навредить жизни любого субъекта, имеющего разум. И не смотря на то, что мне это вдалбливали триста лет я все-таки сорвался. Сорвался скорее психологически, но сорвался. а произошло это в тот самый день, когда мы впервые познакомились с Анечкой!..
Сначала зашелестели шины машины и, практически, тут же раздался звук хлопков двух выстрелов, именно они выбросили меня из за столика на улицу.
Серого цвета электромобиль врезался в заправочную электроколонку, а около нее уже орудовал кто-то в джинсовом костюме. Аню спасло то, что это был килер -профессионал. Он привык доводить дело до конца, а основные его потенциальные противники были взрослыми людьми - это отец, который уже истекал кровью, но получил и третью, контрольную пулю в голову, когда убийца открыл дверь машины. А затем и мать Ани, расстрелянная в упор выстрелами в сердце и в висок.
На девочку он навел пистолет и в это же время шарил свободной рукой в бардачке. Найдя и выхватив оттуда сумку и проверив, что деньги в ней есть, он уже собирался прикончить и последнего свидетеля - дочь погибших родителей. Но...
Все эти короткие доли секунд, которые он тратил на свое грязное дело, позволяли мне приближаться. А приблизившись почти вплотную, я в прыжке бросился на заднее сиденье и закрыл своим телом в ужасе и шоке плачущее дитя, благо в пустыне почти все пользуются машинами с откидными верхами.
Оставшиеся пули пистолета достались мне, после чего он отбежал на несколько десятков метров, вскочил на стоявшую там на привязи лошадь и я услышал удаляющийся топот копыт, к которым вскоре прибавился звук еще, по крайней мере двух лошадей - за барханом мне их уже было не видно.
И только тут до моего сознания дошло произошедшее... Лужи крови, перекошенные от страха лица убитых. Все это происходило на глазах двенадцатилетнего ребенка. Я помню только то, что отнес ее в гостиницу, уложил в свою постель, почти силой заставил выпить снотворное и в это же мгновение... сам потерял сознание!!
Очнулся я в машине, на переднем сиденье с каким то незнакомым мне человеком, который сидел за рулем. Голова  у меня не болела, это было почти невозможным в силу известных вам обстоятельств. Но ведь и сознания то до этого случая я никогда не терял. А на лбу сияла красотой шишка, а стекло перед моим лицом было треснуто.
Водитель стонал и слегка шевелился, руль вдавил его грудь в кресло до упора. Капот был смят о огромный валун, торчавший одиноко слева от дороги. Насколько я помню, это был единственный такой огромной величины камень на протяжении всей дороги от моего “Отшельника” до столицы республики.
Приложив все свои усилия, я высвободил своего соседа из ловушки, вытащил его из машины и, пронеся на руках, прислонил спиной к камню со стороны скрытой от начинающих уже палить лучей солнца. Брызнув ему в лицо водой набранной в ладонь из его же фляжки, которая была приторочена к поясу, увидел, что он открыл глаза.
Мутный его взор прошелся вокруг того места, где он сидел и, наконец, остановился на моем лице. Причем во взгляде его чувствовался испуг. Но, видно, не узнав поблизости предметов своего страха, он успокоился и прошептал в растяжку:
“Пи...и..ть!”
Я напоил его и уже через несколько минут он мог говорить со мной вполне внятно и разборчиво. Вот, приблизительно, какую историю я от него услышал.


***


Послушайте! Кто вы??! Я потерял сознание и не помню вас! - он чуть задумался и спустя некоторое время продолжил, - Да это и не важно, в конце концов. Видно мои дни и так сочтены”
Он закашлялся и в его груди действительно были слышны какие-то всхлипы и непонятные стоны, переждав еще немного он заговорил вновь:
- Вот здесь, на моем поясе, деньги. Две сумки! Левая не моя, - и он показал именно ту сумку с которой умчался грабитель, убивший родителей Ани.
- Другая моя. Я прошу переправить вас их в адрес моей семьи, - он умоляюще посмотрел на меня.
Я взял обе отстегнутые им от пояса сумки и сказал:
- Я выполню вашу просьбу если вы мне расскажите все, что с вами произошло сегодня ночью и утром. Ведь я сам даже не представляю, как оказался рядом с вами в машине, а это место очень далеко от моего дома.
Он с недоверием посмотрел на меня, чуть помедлил с ответом, но потом начал говорить и я его уже почти ни разу не прерывал, причем он увлекся так, как будто все это его сказание было единственным средством продолжить свою жизнь, а может именно так и было, ведь часто увлеченность только и является нашей настоящей жизнью, а остальное - это все помимо нас, необходимость.

- Нас было трое. Мы тайные агенты государства, которое ... впрочем это не важно, впрочем о названии этого государства вы знаете, прочитав адрес, куда надо будет отправить деньги. Мы следили за отелем “Отшельник”, его обитателями и приглядывали заодно за инопланетным маяком. Вся собранная нами информация уже отправлена. Вчера вечером мы должны были покинуть эту проклятую пустыню и возвратится в свою страну. Так бы и случилось, если бы не жадность одного из сотоварищей, который был нашим руководителем тройки. Он имел разговор со своим давнишним приятелем и тот имел неосторожность рассказать ему о том, что возвращается из Индии по Шелковому пути.
Мы были против, но он настоял пригрозив расправой с каждым из нас рано или поздно. Он предложил нам ограбить своего приятеля. Тот уезжал в Китай и Индию дальнобойщиком на огромной спаренной фуре, а возвращался на легковушке с деньгами.
Собственно мы ему и не помогали, собственно мы даже не видели, что там происходило у “Отшельника”, а слышали только несколько выстрелов. Все он сделал сам, а когда появился перед нами скачущий на лошади с сумасшедшими глазами, то мы присоединились к нему и поскакали галопом в пустыню - по направлению к машине, которая ждала нас, спрятанная среди барханов, - раненый замолчал надолго, но я не пытался заставить его говорить побыстрее, а, вскоре, он и сам продолжил рассказ.
- Все началось именно с него! Скакали мы гуськом. Сначала главарь, за ним я, а затем и мой товарищ по несчастью. У главаря была самая сильная лошадь и он, несмотря на песчаную почву, немного оторвался от нас. Это стало особенно заметно, когда мы выбрались из колоннады барханов на такыр, в это время копыта подкованных лошадей застучали, как по асфальту или средневековой брусчатке, только что искр не было.
Был сумрачный вечер. Частые и редкие облака струились по небу в разное время с разной скоростью. Наибольшее их число собралось на западе и прятало солнце  своей бахромой. Через пол часа, не больше, оно уже должно было упрятаться не за тучи, а за горизонт, как, вдруг, что то блеснуло.
А блеснуло так, что я невольно закрыл глаза, думаю, что это же пришлось сделать и моим сопутешественникам. Толи тучки на долю секунды разошлись, то ли, столкнувшись между собой, выбили искру молнии в нашем направлении, но это было так ярко, что невозможно было не закрыть глаза.
А когда я их открыл, то рядом с лошадью главаря, слева от него, катился кубарем какой-то серо-белый пушистый мячик. Приглядевшись я не поверил себе, нет, не тому, что это был заяц-толай, за время работы в пустыне мы с ними часто встречались, а тому, что он несся наравне с лошадью. И несся достаточно продолжительное время, не уступая форы ни одного метра скакуну.
Иногда он даже выходил вперед, но, казалось, подумав, возвращался обратно и немного отставал. Но вот, наконец то, увидел его и всадник, я узнал об этом по его повороту головы влево. Ну, а потом началось необъяснимое...
Хотя уже и то, что происходило на наших глазах не вполне можно понять и принять за должное - ведь зайцы не носятся по пустыне наравне с лошадьми, как угорелые.
С каждым поворотом головы главаря влево, туда, где несся ушастый комок, - он стал вырастать. Да, да, верьте не верьте, но он рос на моих глазах. А когда он поднялся до размеров ягненка, то, неожиданно, бросился под ноги лошади. Та, невольно, и в испуге отпрянула вправо, чуть чуть не сбросив седока на землю.
Главарь, видно, принял какое то решение. Он чуть помедлил, переложил неспеша из правой руки в левую поводья уздечки и освободившейся рукой вытащил свой пистолет...
Шансов у зайца не было - из всех двадцати агентов, проходивших спецподготовку в школе разведки, только он мог поспорить со мной в стрельбе, “качая маятник”. Стреляя в условиях помех, в условиях принудительного вмешательства раздражающих факторов и по нестационарной цели, он достигал поразительных результатов, прямо таки чувствуя или предвидя, куда должен будет сместится объект стрельбы.
Итак, раздался громкий хлопок выстрела, заглушенный спустившейся прохладой вечера, но я услышал характерное шмяканье, которое раздается только тогда, когда попадание пули по цели не вызывает сомнения
Заяц свалился и, отставая, покатился по земле: голова - ноги, лапы - голова. Прокатившись так не очень долго, он, не останавливаясь, вдруг, раздвоился, превратившись в двух одинаковых “зайчат”, которые мгновенно выросли до яловой овцы.
Совершенно не напрягаясь они скоро догнали лошадь. Теперь скакали оба, расположившись и слева и справа по сторонам от нее, причем неслись с такой же, как она, скоростью. Ни один из последующих выстрелов главаря не прошел мимо цели. Но “овцы” уже не падали и не задерживались ни на секунду... Они просто увеличивались. К концу непродолжительной пальбы, по росту это были уже не зайцы, не шакалы, не волки, а овцебыки, зубры, бизоны. Причем уши этих монстров не лежали, “зализанными” на затылке, а как рога торчали вперед, создавая впечатление неизвестного миру животного. Кого хочешь страх разберет от этих “зайчат”.  Картину дополнял смрадный дух, который шел от них. Он, подхваченный ветром, поил наше обоняние, наверное, получая от этого несравненное удовольствие - дух потной мерзости, дух потного тела, немытых годами и нечесаных грязных шкур.
Лошадь главаря стала бесится, и если бы не твердая рука всадника, она бы давно его понесла в неизвестном направлении или сбросила бы замертво на землю.
И вот... проскакав еще некоторое время вровень с лошадью, бизоны в одно и тоже мгновение ушли: левый - влево; а правый - вправо. Они, чуть увеличив скорость, обогнали скакуна и... понеслись с сумасшедшим ускорением друг на друга.
Ударившись собой перед самой мордой бедной лошади они с огромным грохотом... лопнули!
От этого взрыва лошадь свалилась на месте, подмяв под себя седока. Может быть если бы мы скакали по пескам он и остался бы жив, но это был такыр, с покрытием, не хуже чем бетон. Когда мы подскакали к нему, то увидели на его голове вмятину, появившуюся от удара об землю, сброшенного на всем скаку с лошади. Выглядела она и была по форме похожа, как от пинка копытом того буйвола, что бежал рядом с ним, а потом все-таки взорвался.
Прикопав тело главаря и, отпустив дрожащую лошадь, мы, забрали сумку с деньгами, которую припас себе мой товарищ и поскакали дальше к машине. Зайцы, слава богу, исчезнув, больше не появлялись.
Но, как вы, наверное, догадываетесь, чудеса не закончились. Они даже предвосхищались самой природой. Пустыня была наполнена какими-то терпкими запахами. Может быть травы, которую вы долго топтали, а потом вывесили на просушку слабого ветерка. А трава эта неоднородна и течет с нее то струйка аромата сандала, то ладана, то смятого цветка ландыша, а то, поверьте, пятая “Шанель” с Champs Elise.
Солнце, бросив как подачку, нам под ноги свой последний луч сегодняшнего вечера, исчезло, оставив темноту и появившегося, вдруг, справа от нас рыжего шакала.
Он бежал чуть в стороне от нас и сзади, но так же как и до этого зайцы, не отставал. Видеть его позволяла огромная луна, сменившая золото солнца на серебро своего света. Она залила им все пространство расплавленными нитями светлого мельхиора.
В ее свете мы и мчались дальше по такыру.
Но вот, наш преследователь завыл. Если кто то хоть раз слышал, как воют шакалы, тот не спутает эту песню ни с какой другой. Кричат они в основном утром и вечером, будто прощаясь или предвосхищая встречу с новыми событиями, которые прийдут к ним либо во сне, либо наяву.
Нет, это не вой волков, тоскливый, заунывный и страшный. Это взлай, взвизг! Но взлай, взвизг не как импульс, брошенный в пространство, а как гребенка этих импульсов: они незавершаясь, начинаются снова и, опять, не прекращаясь зовут...
Куда? Что? Кого?
Через несколько мгновений мы услышали многочисленные отклики! Откликнулись, да, откликнулись, но так, как будто весь мир всполошился звуками, звуками протеста, требований, страхов, угроз и все это в разноголосице в трубности, кричащих медью инструментов.
Не молчало и небо, оно реагировало по своему. Слегка порозовело, как застыдившееся молодушка, вспыхнуло и снова погасло. Затем вновь замигало и, как будто, стало перекладывать гигантские страницы книги слева направо, мелькая звездами, буквами, снежинками, алым песком...
И вот, наконец то, оно замерло, найдя какую то только ему понравившуюся цветную фотографию. Вот так к обонятельным галлюцинациям добавились звуковые и зрительные. На все ночное небо, усыпанное привычными звездами, повис... нож  и даже не нож, а обоюдоострый кинжал. Темного цвета ручка, удобная для захвата пятерней кисти, обязательная, для такого типа холодного оружия, выемка на лезвии для стекания крови, острые, как бритва края ножа и острие, напоминали о профессионализме его исполнителей. Большая часть этих деталей была видна не полностью, они прятались в размытости темных сумерок... Впрочем, как пряталось все в этой чудесной ночи - слегка проявляясь, тут же исчезало в кажущейся неправдоподобности светлой неги темноты...
Была одна деталь, которая заставляла почти забыть обо всем остальном, происходящем рядом и вокруг... Кровь... Кровь начиналась у ручки лезвия оранжевой струйкой (почему оранжевой - не знаю) и заканчивалась ярко пурпурными каплями, скатывающимися по лезвию к кончику острия и оттуда уже падающими на землю. Видение длилось нескончаемо долго, наверное, не меньше десяти минут, за все это время кровь не переставала течь при этом  создавалось впечатление, что для кинжала это обыденное явление - быть вынутым из чьего то трепещущего тела и бросать капли расплавленной крови-магмы на землю.
Если вы ночью простоите десять минут при этом видении, то вам обязательно покажется, что нож живой и это событие ему нравится, а он улыбается или хмыкает этой странной кровью. Обязательно подумается, что вы присутствуете при видении нарциссового комплекса наслаждения наслаждением - видеть себя, нравиться себе. Покажется, что это единственный смысл существования его жизни, созданной для “убивать” и дать понять непосвященным, тем кто его видит в этом виде, этот смысл его жизни.
Не вой ветра, не заунывное пение песков пустыни, не мягкий стук веток саксаульника друг о друга, но скрежет... скрежет метала по стеклу, наждачного камня по железу наполнил в это время пустыню.
Вы невольно хватаете руку зубного врача, который включил бормашину и пытается сверлить нервы вашего зуба. А если еще добавить запах жженой кости, раздающийся из вашего рта и крошки зубной кости, наполняющие нёбо, которые слетают из под резца минибура, да еще текущие слюни из уголка рта, то картина, которую я вам нарисовал чуть чуть приблизится к действительности, той, что я пережил этой ночью.
Стекая, кровь светилась каким то светом и этот свет не сплошным потоком, но позволял выхватывать из марева темноты и барханы, за которые падали капли крови и даже позволяли различать черты лица друга.
Но вот каждая из капель, посеянная этим неожиданным “светильником”, а именно те, которые не успели погаснуть, стали превращаться в восходящие солнца.
Представьте - не одно утреннее и привычное светило, а пять или десять, встающих из за горизонта в одно и тоже мгновение, ну может быть чуть раньше или позже, в зависимости от времени скатывания капель по ножу.
Поверьте, такое явление способно и заворожить красотой и убить страхом одновременно. И вот... толи кто-то либо посчитал картину уже прочитанной, либо исчерпавшей свой эффект воздействия на зрителей и она... сначала поблекла. Поблекла, начиная с капелек пурпурной крови, тех капелек, которые не смогли вырасти в настоящие солнца, а затем побежала быстро быстро, так быстро, что не прошло и нескольких секунд, как все исчезло с небосклона вовсе.
Во время событий этого действия наши лошади встали, то ли чувствуя настроение настороженности, то ли были сами заворожены прекрасным страхом. Конец представления предполагает необходимость вернуться к обыденности и мы понукая своих скакунов продолжили свое движение вперед.
К тому же уже сама природа заставляла предпринимать какие то действия. как будто и в ней, как и в нас остался какой то осадок неудовлетворенности, незавершенности от пережитого, от событий на экране природы. Ветер порывисто бил в лицо, рвал одежду, беспокоил длинные гривы и хвосты лошадей, песок с высоких барханов норовил ударить в глаза.
А когда я невольно оглянулся назад, понукая ласково лошадь, то увидел с десяток приближающихся горящих точек.
Скоро эти точки приблизились настолько, что стали видны их владельцы...
Шакалы... Они бежали окружив нас редким полукольцом, не приближаясь, но и не совершая каких-либо попыток броситься под ноги лошадей или на нас.
Наученные опытом стрельбы по “зайцам”, мы уже не доставали оружия и не открывали по ним пальбу. Но, казалось, что наши действия и переживания их совсем не беспокоят. Они автоматически и бесповоротно, как автоматы, выполняли свою задачу. Они жили своей шакальей жизнью и руководствовались своими шакальими целями и задачами.
Я заметил, что их количество стало увеличиваться, может быть этому способствовало то, что, иногда, какой-нибудь из четвероногих спутников останавливался, присаживался на задние лапы и заводил свою песню, призывая далеких собратьев к потехе. Потехе, в которой предполагалось, что персонажами сцены должны были быть... мы.
Количество увеличивалось в геометрической прогрессии и скоро их стало так много, что часть своей стаи они поместили между моей лошадью и лошадью сотоварища. Прошло еще некоторое время сумасшедшей и наполненной страхом гонки. А она уже началась, но как мне скоро стало понятным, что оказывается не я был целью появления шакалов.
Невысокого роста животные не представляли для нас опасности пока мы были верхом на лошадях. Но, видно понимая это, или чувствуя, а может зная, объектом своего “влияния” они сделали именно наших скакунов. Наших мирных лошадок.
Мою они небольшой стаей загнали на бархан. Высокий, пожалуй самый высокий в этой местности, не знаю что уж они там шептали ей, но она после этого не двинулась с места ни на один, даже самый маленький шажок, а сами умчались догонять вторую.
Как я не пытался согнать лошадку с бархана, она не реагировала, превратившись в железную статую, лишь по ее коже, сначала часто, а потом все реже и реже шла волна страха, да пот, клочьями пены скатывался по вздрагивающим ногам в песок.
Все происходящее внизу мне было видно отсюда, как из ложи театра.
То ли лошадь моего коллеги была слабее, то ли настроение испуга всадника передалось ей, но она... понесла.
Совершенно не слушаясь удил, она летела подчиненная не разуму и поводьям, а глазам, которые выхватывали только свободное пространство перед собой, не замечая ничего вокруг, она уже не понимала, что руководима уже массой, массой все прибывающего и прибывающего шакалья. Она стала делать сначала широкие круги по огромному, еще не кончившемуся такыру,  а потом ее круги стали сужаться, делаясь все меньше и меньше.
И всадник и лошадь были охвачены ужасом непонимания, он уже не соображал, что делать и... делал привычное и обыденное для него - выхватив пистолет, он стал палить и влево и вправо и вниз и даже вверх. Почти ни одна пуля не прошла даром, так много было шакалья. Даже не целясь он мог положить их целую кучу, но что толку - это все равно, что в лесу стрелять по листьям. свалившиеся замертво, пахнущие кровью трупы тут же разрывались на аппетитные куски их же собратьями.
Вся живность, которая попадалась на пути этой огромной стаи, а это и тушканчики, и полевые мыши, и суслики и даже змеи с ящерицами уничтожались этой дикостью.
Пустыня наполнилась запахом горячей крови, как до этого пахло лавандой и Шанелью. Опьяненные ею как наркотиком, шакалы стали прыгать и разевать в приступах пароксизма окровавленные пасти, при этом взлаивали то в сторону седока, а то и, допрыгивая до морды лошади, бросали ей эту смесь страха ужаса и безумия.
Первым не выдержал седок, его тело обмякло, руки непроизвольно выронили бесполезные уже поводья и он завалился на шею лошади. в то мгновение, как только это произошло, шакалы исчезли. Исчезли все и в одно единственное мгновение, как стертые огромной-огромной кистью уборщицы, если бы не пережитое можно было бы подумать, что это был мираж. Однако в пользу его реальности говорили и разбросанные то тут, то там по такыру капли крови, клочья шерсти, и нестерпимый запах, запах дикого зверя.
Лошадь остановилась прямо под барханом, на котором стоял я. Сойдя со своей, я подошел к товарищу и потрогал его пульс. Это было лишним - сердце не билось. Вероятнее всего, что оно разорвалось от страха и ужаса. Можно представить какие картины ему виделись: ободранные, свалявшиеся шкуры шакалов, взлетающие перед лицом оскаленные, окровавленные клыки, грызущие еще истекающие кровью куски чьего то мяса. И это не пир вампиров с картины художника, побывавшего в аду, а реальность, в которую его затянула судьба...
Никакое сердце бы такого не выдержало.
Что мне было делать? Совершив обряд предания земле тела, я, забрав сумку с деньгами, поскакал дальше. А вот и конец такыра. До машины осталось не более полукилометра, но это была уже песчаная почва. Занятый мыслями о только что пережитом, я не сразу обратил внимание на то, что в окружающем мире опять стали происходить какие то изменения.
Звезды загорелись как будто ярче, злой ветер прекратил поземку песка, его удары в лицо сменились легким приятным поглаживанием, заунывные песни пустыни смолкли, пустив в себя тишину и она, после ужасной какофонии событий, казалась самой священной музыкой.
Непроизвольно я натянул поводья и остановил лошадь - хоть чуть чуть насладится покоем. Может быть это последняя радость, которая мне досталась.
Луна исчезла. Исчезла, прихватив с собой страшные события разразившееся и на земле и на небе. Светили только звезды. Светили ярко и завораживающе, притягивая взгляд.  Лошадь перестала тяжело дышать, успокоилась и даже стала проявлять интерес к еде - переступая с ноги на ногу, она склоняла к земле свою длинную шею и щипала редкую травку.
Но вот звезды стали расплываться, как таяющие снежинки. На моих глазах они превращались из ярких сочных точек в матовые, неопределенной формы комочки, которые некоторое время покачивались на небе, каждый приколотый невидимой иголкой на свое место. Покачивались, как шляпы от сквозняка, брошенные на вешалку, а потом, вдруг, стали валиться на землю. Они сваливались в беспорядке и не вертикально вниз, как это можно было бы предположить, исходя из правил всемирного тяготения (хотя какие могут быть правила для звезд?!), а падали по замысловатой траектории, которая позволяла им, собравшись со всего неба, превратиться в пламя свечи.
Свечи, выросшей как солнце из под земли и засверкавшей на горизонте, засверкавшей неоднородным пламенем, который приобретал оттенки всех немыслимых цветов, способных открыться глазу и поразить его красотой.
Я вздрогнул - это ударили литавры. Режиссер этого видения не глуп и понимал, что только зрительного впечатления недостаточно, необходимо и звуковое сопровождение. Их призывный звук еще не успел потонуть и кануть в закоулках пустыни, как зазвучали скрипки. Хор скрипок. Они пели то пронзительным звучанием, то мягким пушистым одеялом обволакивали пространство, то заставляли вскрикивать душу, то усыпляли на мгновения все живое.
Не помню когда я сошел с лошади, как снял с нее седло, как облокотился на него, приняв удобную позу, помню что был единственным зрителем столь чудесного видения - завораживающего представления природы.
Музыка и пляшущий огонек свечи убаюкивали, раздражали, то проникновенным шепотом, то визгом крутились вокруг меня. Приспосабливаясь и к моим мыслям, думам, характеру, выискивали в сознании точки, на которые их воздействие было бы наиболее эффективным.
Для чего? Может и надо было бы спросить закричав об этом в пространство, но...
Режиссер... все зависело в эту ночь от него. Злодей или фея? В чьих руках был мой мозг? Доставлять радость - это же разновидность блаженства, видеть поглупевшие от счастья лица, разве это не наивысшая точка содеянного, пусть даже для одного зрителя! Наверное, не меньшее удовольствие может доставить и страдание тому, кто ... режиссер. Кто он? Фея или злой волшебник? Самому же повлиять на события не было возможным.
Постепенно, познакомившись с моей душой, музыка захватила меня полностью, захватила так, что слышать я ее уже не мог, я просто стал ее частью, неотъемлемым участником симфонии. И я бился в конвульсиях, как бьются струны скрипки от резкого удара смычка по ним, либо я летел звуком в поднебесье, либо харкая бульками заваливался в беспамятство низа, мои нервы были полосками смычка, полосками-молниями, зажигающимися, гаснущими, вновь вспыхивающими, заигрывающими со струнами, рвущимися в чрево скрипки, чтоб наполнить ее пространство хаосом чуда и... гармонии.
Грезы заполнили меня. Желтый трепещущий мотылек свечи задрожал чуть сильнее, как от порыва сильного ветра, но не погас, имея сейчас силу большую чем ветер, а раздвоился...
Раздвоился, превратившись двойником в танцовщицу. И она, оставив свою сестру там же, где та горела до этого, заплясала... маленькая, тонкая, танцующая как огонек на веточке, уже не под оркестр скрипок, но под звуки одной скрипки, скрипки-Прима.
Это была и Кармен, и умирающий лебедь из “Лебединого озера”, и танцующая любовь Щелкунчика. Это было и озорство, и буйство молодости и гармония гибкости и силы. Это была и печаль и тоска по гибнущей любви, по возможной утере счастья и надежды, но это было и возрождение его и дикий восторг от его обретения.
Волшебство!
И вот, вдруг, это волшебство оказалось рядом со мной. Она села возле, приклонила мою голову к себе на колени и стала играть волосами и гладить их.
- Кто ты? - невольно вырвалось у меня.
- Спи, дорогой, - прошептала она, - я просто Пери!
- Скажи, - не успокаивался я, - буду ли я жив?
Она улыбнулась:
- Это будет зависеть только от тебя, мой счастливый, - затем она наклонила голову к самому моему уху и, коснувшись его губами, отчего по моему телу пробежала нервная конвульсия, прошептала, - от твоей меткости. Прости, я больше ни чего не могу сказать!
Я провалился в сон.
Разбудили меня синие сумерки утра. Поеживаясь от свежести, подаренной начинающимся днем, я поднялся и огляделся вокруг. Все было на месте. Звезды, не успевшие спрятаться от любопытства встающего солнца, барханы, шуршащие песком, седло, на которое я, облокотившись, спал, даже нестреноженная лошадь стояла в десяти метрах от меня и смотрела, повернув голову почти под прямым углом к линии тела, на восток.
Кряхтя и разминая слегка затекшие во сне ноги, я поднял седло, подошел к моему скакуну и коротким взмахом забросил его ей на спину. Что то не понравилось мне в ее позе, какое то равнодушие, безучастность, выразившаяся в отсутствии движений, вызвало во мне, неосознанное сразу, но проявляющееся в сознании беспокойство. Но когда я полез застегивать подпругу и коснулся теплой ладонью ее бока, то все стало ясно...
Лошадь была холодная, как камень. Обалдевший от произошедшего, я с размаху шлепнул ее ладошкой по крупу, что бы разбудить. Но это было все равно, что стучать кувалдой по мрамору. И когда уже совсем рассвело, я убедился, что она превратилась действительно в белый, чудесной красоты, мрамор. В это мгновение в моей памяти  всплыли приключения ушедшей ночи и я, не теряя больше времени, побежал искать свою машину пешком.
Ждала она меня там, где мы ее и оставили и уже через полчаса я мчался по автостраде. Ничто не предвещало ночных коллизий и я почти успокоился. Курил, изредка поглядывая в зеркало заднего вида - тишина!
Открытый верх машины позволял делиться со мной прохладой утра. Это походило на идиллию!..
Ей суждено было быть нарушенной!
Что то мелькнуло в зеркальце и когда я оглянулся, что бы четче определить, что же это было, мне стало ясным, кого судьба уготовила мне быть противником.
Волки - четыре или пять, понять сразу было нельзя. Они шли и слева и справа от дороги, держась пока на удалении. Нога непроизвольно утопила акселератор до пола кабины и, была бы такая возможность, дожала бы педаль до земли. Но... тут же мне вспомнились ночные погони зайцев за лошадями, обгоны шакалов и я вернул педаль на привычную скорость, понимая бесполезность попытки убежать от судьбы.
Конечно же ни один из них не отстал ни на йоту! Чертыхнувшись, я остановил автомобиль! Огляделся вокруг. Три слева, три справа! Их было шесть! Столько же патронов сидело в моем нагане... Что ж, попробуем выполнить пожелание Пери!!!
Нога утопила газ и колеса, взвизгнув, понесли нас дальше. Хищники с рычанием бросились  вдогонку. До ближайшего населенного пункта двести километров. Главное быть спокойным и помнить, что твой “маятник” был лучшим в разведшколе. Не ты, а они должны напасть, подставив себя под удар. Нападающий всегда теряет больше - закон войны. Ждать и ждать, ждать удобных выстрелов. Левая рука на руле, в правой наган, она лежит не напрягаясь на сиденье справа. Верх не закрываю - мне нужен обзор.
Вижу, что один из волков несется по асфальту, два прячась за саксаульником или небольшими барханами, бегут слева от дороги по ходу машины. Три других - справа.
Но вот один из шестерых рискнул... Он выбежал на автостраду и... исчез. скорее всего, он пристроился невидимым у правого заднего колеса готовясь к прыжку. Если он там - то он мой.
Резко наклоняюсь вправо, вытягиваю руку с наганом и... она чуть не упирается в его пасть... прицел чуть ниже и выстрел.
Пуля должна была пробить грудь, не знаю, так ли это, но в зеркальце мелькнула недвижная серая куча шерсти, исчезнувшая через несколько мгновений, спрятанная скоростью машины в прошлое - ни на секунду педаль газа я не отпускал.
Не успел как следует поздравить себя с успехом, как одновременно и слева и справа к машине метнулись две серые стрелы.
Резкий удар по  тормозу. Волки не рассчитывая на этот маневр оказываются впереди машины, с недоумением вращают своими башками, выискивая утерянную цель - меня. Еле удерживаясь в елозящей по асфальту машине, привстаю и оставляю еще двоих, пришпиленных пулями к дороге.
Это были, пожалуй, самые лучшие в моей жизни выстрелы.
Машина встала, заглохнув. Я оглянулся, но волков не увидел. Наверное, они куда-то попрятались, обескураженные неудачными попытками нападений. Не было видно даже того, который все время был на виду и единственный бежал по трассе, не скрываясь.
Пробую зажигание, машина заурчала. Трогаюсь, до спасения осталось 150 километров.
Не знаю, не помню, когда я его прозевал, но, жуткое рычание злобы и ненависти раздалось мне в затылок с заднего сидения и в то же мгновение мое правое плечо чуть выше локтя пронзила острая боль. Бросив руль, высвобождаю левую руку, одновременно наваливаюсь головой на баранку, что бы не уйти с дороги, благо она на этом участке прямая. Выхватываю из онемевшей правой руки пистолет и ... стреляю прямо между ушами этой огромной серой смерти, рвущей мое плечо в лохмотья. Одновременно давлю на тормоз и... тут же жалею об этом - справа в машину бросается пятый волк и как чувствует... Ну хотя бы бок подставил - нет. Летит мордой в мое лицо.
Первый мой выстрел отрезает ему половину уха, второй пробивает глаз - от толчка пули он вылетает с автострады.
А где же последний? Оглядываюсь вокруг - его нет. Может испугался и бросил меня. Волки стайные животные и бояться нападать в одиночку. Может быть Пери была приятна эта ушедшая моими страхами ночь и она отогнала его?
Выбрасываю бесполезный пистолет за борт машины. Сто километров до спасения... Девяносто... Восемде...
Что то заставило меня задрать голову вверх... Исчадие ада висело надо мной в прыжке. С растопыренными лапами, оскаленной мордой,  красной пастью и языком, капельками потной слюны...
Все, что мне удалось сделать - это вывернуть руль влево до отказа. Оттуда на меня вывалилась огромная пасть черного камня. Больше я ничего не помню!..
Мой собеседник закашлялся, сглотнул, но его глоток вернулся обратно и он вынужден был его выплюнуть... кровью. Поседели молча, думая каждый о своем. Вдруг, он выпалил слова так быстро, как будто его озарила какая то мысль:
- А  откуда же ты появился в моей машине? И почему у тебя на щеке пять кровоточащих ранок?
В испуге он отвернул от меня свое лицо, даже попытался облокотится на левую руку и приподнять свое тело, но, обессилив, и поняв бесполезность этой попытки стал говорить снова:
- Я все равно уже почти труп, но не прокляну тебя. Детьми своими заклинаю, отправь им мои деньги! Не злись за пять ранок на щеке, ты ведь Отшельник - не погибнешь от них. Ты победил.
Это были его последние усилия и слова. Он застонал и изо рта струйкой потекла кровь.
Я подошел к машине, глянул в зеркальце, действительно Отшельник, но отшельник двухсотпятидесяти летней давности. Тот Отшельник, который еще был молодым и тогда еще из меня текла от порезов кровь и вырастали шишки от больных ударов, и чувства еще громом гремели в моем молодом сердце.

- Писатель! Удивительные мы люди, подумалось мне еще тогда, для нашей человеческой религии самые страшные грехи, это ложь, воровство и убийства. Впрочем и для религии религий так же! Но общество создает своим решением тех, кто являются совершеннейшей машиной лжи, предательств, коварства, грабежей, разбоя, краж, убийств и возводит их деятельность в ранг закона или прикрывает от закона слепой повязкой Фемиды. А ведь тем самым общество оправдывает себя, свои грехи, предполагая, что те лжецы всего лишь пытка испытанием испытуемых, после которой и лжец поневоле и прошедший испытание обнимутся в братском порыве. Бред!
Создана машина, которая, оправдывая себя и свою глупость или глупость руководства, стала уничтожать тех, для защиты кого была изначально задумана и создана – для граждан, которые платят для ее содержания деньги !
А ведь эта машина еще жива и регулярно смазывается и проверяется. Так чей же народ следующий?
Писатель, вам слово!
- Мне слова не давали! - проворчал писатель, - это вам, неуязвимому, можно вещать на эти темы, а я поостерегусь!
- Возможно вы и правы, возможно именно поэтому я и оставляю вам деньги для публикации книги. А то, вдруг, ее кто то выключит по ошибке.
Колючую проволоку штамповать легко.
Я помолчал некоторое время и затем предложил:
- Писатель! Я вижу вы устали, наверное, есть смысл отдохнуть, а утром мы обязательно продолжим наш обоюдоинтересный разговор. К тому же мне необходимо быть сегодня в башне.
У меня к вам просьба, скажите детям, что бы не ждали меня к завтраку, я буду чуть позже.


***


-  Какое здесь яркое солнце, кажется плавит не только крыши, землю, воздух, но и мысли.
Да... а с помолвкой то я, наверное, поторопился. Нет, она действительно красивая и умная девушка, в этом нет никаких сомнений. Она богата и уже сумела, несмотря на возраст, заявить о себе  в научном мире.
Но, Виктор, подумай о себе – всю жизнь прозябать в пустыне, среди барханов и верблюдов, а именно об этой перспективе она мне намекала вчера, это меня, абсолютно городского жителя, ну ни как не устраивает.
И потом, у меня совсем нет желания иметь в женах ведьму. Эти ее рассказы о нападении бандитов и счастливом от них избавлении... Конечно, это прекрасно, но, а, вдруг ей в плохом настроении, что то во мне не понравиться? Я не хочу висеть пришпиленным к стене. И может это ей только пока не удается читать мысли, а потом? Каждый вечер посмотрев в глаза, сможет определить с точностью до секунды график прожитого мною дня – с кем и зачем я гулял и говорил.
Что то надо придумать и линять под благовидным предлогом.
Черт, опять предстоят нелицеприятные объяснения с отцом. Как сейчас помню его злые, взбешенные глаза, нетерпящий пререкания тон и сметающие мои возражения жесты.
- Я навел о ней справки, - почти выкрикивал он, - то, как ты живешь в настоящее время, ты не достоин ее.
И дело не в том, что совсем недавно ты просил денег, что бы откупиться от той девицы, которая прижала тебя беременностью, какая ты грязь.
И даже не в том, что я не знаю за что она тебя полюбила и нашла в тебе хорошего – в бездаре, которому нечем привязать к себе такую красивую девушку. А ведь ей только девятнадцать. А уже за право привлечь ее имя на страницы своих обложек борются солидные научные журналы. У нее светлый  ум. Богатству ее, не говоря уже о б ее опекуне, может позавидовать большая часть живущих из нас. Не знаю.
Но я дам тебе денег в последний раз. Их хватит и на помолвку и на подарки, но если ты ее обидишь, считай, что это была наша последняя встреча на тему финансов.
А когда я уже выходил  с чеком, то из за закрывающейся двери услышал обидную реплику: «Бездарность!»
Но как это не странно и мама отнеслась к помолвке настороженно. Что уж она там почерпнула из беседы с Анной, не знаю, но давая мне последнее напутствие, говорила:
- Подумай, сынок, вероятнее всего тебе будет легко за ее  юбкой – умной, богатой, красивой женщины, но и вряд ли твое мужское достоинство захочет терпеть такое положение всю жизнь. Подумай, хоть я никогда не была и не буду противником твоего счастья.
Почему эти встречи с родителями всплыли в моей памяти именно сейчас – не представляю, может это случилось из за  первого откровенного о себе рассказа Ани, может из за странных пронизывающих взглядов «Отшельника», бр... , не позавидую тому, кто действительно захочет ее обидеть.
Хотя, что расстраиваться – помолвка есть помолвка, она и существует для того, что бы  определиться в выборе окончательно.
Стучится кто то. Наверное Аня!
- Да, заходите!
- Милый, доброе утро! Ты еще в постели, неженка? Одевайся и идем завтракать, отца утром не будет. Покушаем и пойдем прогуляемся по пустыне, а заодно, если удастся, то и его встретим...
Ухожу, ухожу и жду внизу, не задерживайся, пожалуйста, - сверкнув озорными глазами, она убежала так же стремительно и порывисто, как и вошла.
Я быстро побрился, оделся привел в порядок свою шевелюру и уже через пол часа присел  к столу, за которым моя невеста, одетая  в легкое цветастое платье, разговаривала с Писателем.
Вот и сейчас, наблюдая за ней во мне всплывает чувство острой жалости от необходимости расставаться. Юность, задор, искристый юмор, длинные тонкие пальчики, иногда мечущиеся вместе с ее словами... Но стоит вспомнит и подумать о то, что они могут встать в растопырку ... – весы приходят в движение, уводя от нее.
Весь завтрак я думал о том, что бы сочинить правдоподобную причину, что бы улизнуть из «Отшельника» и ее жизни, но так ничего  путного в голову и не пришло.
Оставив писателя одного и прихватив одну из роз из огромного букета, который мы привезли ее опекуну, мы, взявшись за руки,  побежали встречать его.
Только только мы отошли от заправки, как мне стало плохо. Причем симптомы были похожи на те, которые набросились на меня, когда мы ехали с Аней в машине по пути к «Отшельнику».  Я сначала не придал этому большого значения и, перекидываясь легкими, ни чего не значащими фразами, продолжали движение к маяку.
С отдышкой, это я то, участник «Уимблдона», поднялся на холм, где стояла легкая деревянная скамейка для двоих. Почти в изнеможении я плюхнулся на нее, испытывая облегчение от того, что не надо было идти дальше. Аня, увлеченная впечатлениями привычных и дорогих ее сердцу мест не  замечала моей хандры, а я и не говорил ей о недомогании.
Мы просидели около получаса, Отшельник не появлялся, хотя, возможно, и видел нас. Аня не может долгое время находиться в «стационарном» положении, более непоседливых я не встречал в своей жизни и, схватив, руку она потащила меня в сторону стены, закрывающей маяк. Сделав несколько шагов к озеру и башне, я почувствовал себя еще хуже и даже чуть не свалился. Если бы не правое плечо моей невесты, в которое я вцепился как клещ, то я действительно бы упал.
Не понимая, что со мной происходит, я взглянул в лицо Анне и ... понял, что со мной действительно, что то не так...
Глаза ее сначала наполнились ужасом, тут же в них дополнилось сострадание, нежность... Последнее, что я увидел в них, прежде чем отключилось сознание, были желание и необходимость... спасать!
Едва она оттащила меня от забора в сторону заправки, как я пришел в себя. Вся моя рубашка, брюки, весь носовой платок, который оказался в руках у Ани, были в крови.
- Что случилось? - выдавил я из себя с испугом.
Аня вздохнула с облегчением, увидев, что я ожил и пришел в сознание. Она чуть дотронувшись до щеки платком и, стирая там что то, произнесла:
- Ты не беспокойся, мой хороший, все уже хорошо, но ты весь вспотел... , - она помолчала несколько мгновений и закончила почти с испугом в голосе, - вспотел кровью!
До постели я добрался самостоятельно и, хотя уже чувствовал себя совершенно здоровым, улегся в кровать, приняв легкий душ и смыв остатки крови.
Пролежав около часа, я решил уехать. Причины для отъезда лучше не возможно было найти.
Когда о своем решении я сообщал Ане, то черты ее лица совсем не изменилось, хотя, наверное, что то и почувствовала. Долго не уговаривала и сильно не возражала, видно сочувствуя действительно страшному, что мне довелось пережить.
Она была мила при расставании, мы договорились о встрече через неделю в университете на выпускном балу.


***


- Дад, дад! Он уехал, уехал, - кричала и плакала дочка на груди, бросившись ко мне, когда я вошел в холл отеля, - сделай же, что-нибудь. Ты знаешь, ты можешь, сделай! Это твое проклятое озеро его угнало!
- Успокойся! Успокойся, дорогая, - я совсем не представлял, что ее горе может быть столь искренне, трогая своей обезоруживающей обнаженностью, - расскажи поподробнее, ведь я даже не знаю, что тут у вас произошло за время моего отсутствия. Мы обязательно, что-нибудь придумаем.
Выслушав торопливый рассказ, я постарался ее успокоить сказав, что еще вовсе не все потеряно, что еще есть свидание, о котором они условились. Что я на этом свидании обязательно буду, и мы все втроем, обязательно, найдем выход.
А все-таки не любим мы, люди, когда не мы кого то оставляем, а нас. Для нас важнее знать, что не тебя бросили, а ты бросил, причем это даже важнее чем те чувства, искренние, которыми жили до этого, при этом не важно оставили ли корыстно, или бескорыстно - силой обстоятельств.
Писатель слегка и незаметно от нее посмеивался, зная, что скоро я готовлю для Ани еще одно испытание, предложив ей посетить башню и стать моим правоприемником. На лице его был виден неподдельный интерес репортера и журналиста, идущего на охоту за сенсацией, очень уж его интриговала развязка. Признаюсь и я был несколько смущен – привязанность Ани к Виктору казалась нешуточной!
Ну, что ж, пора!
- Аня! Ты извини, что именно сейчас я делаю тебе это предложение, но, возможно другого времени для этого не будет. Я уже давно хотел тебе предложить совершить экскурсию на озеро и, если получится, то и в башню! Как ты на это посмотришь?
О счастливая юность. Как ей свойственны резкие перемены из одного настроения в другое. Только что ее глаза были наполнены горестными слезами, красный носик распух от неуправляемой влаги, как вдруг глазенки загорелись и она, почти перестав всхлипывать, заверещала:
- Правда, Дад? Ведь это была моя всегдашняя мечта! Ты ведь знаешь, что я тебя давно прошу об этом! А когда мы пойдем? А что мы там будем делать? А пойдет ли с нами Писатель?
Мы с ним дружно расхохотались, а она, сквозь еще невысохшие слезы присоединила к нам свой серебряный звоночек.
На душе после утренних переживаний всем стало радостно.
- Писатель останется. Должен же кто то присматривать за нашим хозяйством. Пойдем мы сию минуту, после того, как ты слегка умоешься и припудришь свой аккуратный носик. А в башню еще надо попасть,  не всем это по возможностям, а если удастся то я засажу тебя там за чтение одной из самых интересных книг, которых еще пока нет на планете Земля. Эта книга здесь пока в единственном экземпляре.
Ну беги!
Когда мы остались одни с писателем он спросил меня:
- А вдруг девочка захочет быть Отшельником, если, конечно, все для этого сложится благополучно? Не большую ли тяжесть вы берете на свою душу, разлучая ее с любимым?
- Так уж и разлучая? Насколько я понял, это не я, а  обстоятельства, которым найдете ли вы преграды, вмешиваются в жизнь каждого из нас? – в сердцах высказался я, - просто ей предстоит выбор, серьезный, не хочу приуменьшать, но выбор! А как будто мы не выбираем каждый день, ведь только вчера аналогичный вопрос встал бы и перед вами, пусти вас озеро в башню! Да, выбираем, семгу или осетра на ужин, столичную или вареную колбасу, белое или красное вино, жениха или невесту и тоже альтернативно, наверное. Всегда мы что то приобретаем, жертвуя чем то одновременно.
Просто, мне действительно, немного жаль ее, ведь она, как дочь, как дитя мое, а выбор предстоит нешуточный и в таком раннем возрасте. В возрасте, когда тебе еще ни когда почти не отказывали, когда хочется иметь все, не теряя ничего. Но тут уж я не виноват – обстоятельства.
Поверьте, ей я желаю только счастья. И я сам, впервые за триста лет, не знаю, как поступить. Решать не свою судьбу, а близкого тебе человека всегда сложнее, особенно судьбу того, кого искренне любишь. А я к ней очень привязался.
А вот и она. Долго мы не задержимся, часа через два вернемся, если, конечно, не совсем раньше.
Я взял дочку за руку и не выпускал до тех пор, пока мы не оказались у самого берега озера. За все время пути я незаметно для нее присматривал за ней. И за все это время я не заметил на ее лице ни только бледности, потливости, но не заметил и каких-либо иных симптомов нездоровья.
Она была резва, приветлива, как обычно, но  и чуть насторожена, такой бывают все дети, которые получают возможность получить в подарок давно обещанное, но которое может и слегка испугать, в ее лице была настороженность предвкушения встречи с неизвестным событием, достопримечательностью, явлением, которое захватывало умы каждого на нашей планете.
- Ну вот, родная, половина пути пройдена, - произнес я. Вздохнув с облегчением, - а теперь, на всякий случай, мне прийдется взять тебя на руки!»
Она слегка удивленно посмотрела на меня и в замешательстве произнесла:
- Дад, я уже не маленькая девочка, которую ты таскал на себе с удовольствием для себя и для меня. Я выросла и «слегка» потяжелела!»
Я заулыбался в ответ:
- Не беспокойся, при необходимости мне можно будет поднять любую из бетонных плит, которые охраняют вход к озеру.
Не дожидаясь согласия или возражений, я подхватил ее, как пушинку, на руки и прямо по «воде», как Иисус Христос понес ее к башне. Все это время я был начеку, готовый бросится обратно при малейших признаках ее нездоровья. Но озеро, а значит и башня, приняли Анну.
Сначала она поднялась на лифте встроенном в одну из ножек маяка. Через несколько секунд и я присоединился к ней. В большом зале первого яруса она стояла и озиралась по сторонам. Почти ни чего интересного – несколько дверей в комнаты, встроенных  полукругом в цилиндрической формы помещении, два пульта управления, с множеством кнопок и лифт, вот пожалуй, и все достопримечательности.
- Поздравляю, дорогая! А теперь ничего не объясняя и не рассказывая, я предлагаю тебе пройти в эту комнату, «читальный зал», как я его называю, и расстанемся на один час.
Не волнуйся и ничего не бойся, - постарался я ее успокоить, увидев настороженный взгляд, обращенный ко мне, - у тебя нет оснований недоверять мне, а плохого маяк еще не принес никому из тех, кто здесь по его воле.
Аня успокоенно кивнула головой и мы зашли в кабинет. В центре комнаты стояла стеклянная (не знаю состав материала) сфера, внутри которой находился стул и стол. На столе стоял компактный компьютер и рядом с ним лежали наушники.
Мы прошли в комнату, она села по моей просьбе за стул, активизировала работу устройства, открыла единственный файл на первой странице и посмотрела на меня.
Я ободряюще ей улыбнулся и постарался как можно спокойным голосом сказать:
- Читай! А я пойду, еще надо кое что посмотреть. Мне прийдется закрыть тебя в этой сфере. Через час встретимся в холле, я буду ждать у пультов управления. Крышка сферы откидывается вверх легким прикосновением к  кнопке, расположенной у выхода, - я показал кнопку и вышел, пожав на прощание руку.
Она проводила меня долгим взглядом, а затем удобно устроилась за компьютером и погрузилась в чтение. Оставив ее удивляться, я вышел из комнаты, что бы проверить состояние энергосистемы станции и космолетов. Все четыре были полностью заряжены и на любом из них можно было бы отправляться хоть сейчас – не зря все-таки ветряки крутились почти триста лет.
Посмотрев и проверив параметры я отправился полежать в комнате отдыха, а когда услышал торопливые шаги Анны в холле, поторопилась присоединился к ней.
Лицо ее было удивительно ясным, несмотря на недавние переживания, очень спокойным и, казалось даже, каким то одухотворенным. Я молчал. Она постояла рядом и тихо спросила:
- Неужели все это правда? Чудесные миры вселенной, неизвестные цивилизации и борьба за каждую былинку разума в  виде нашей планеты?
- Да, дорогая! Им нет оснований врать нам, уровень их развития гораздо выше нашего и им ничего не стоило уничтожить нас, но они желают общения.
- Стой, стой, Дад! После часового чтения у меня только больше вопросов к тебе чем ответов. А первый из них – это зачем ты позволил мне войти сюда? Насколько я поняла, первой после тебя?
- Да, вопрос серьезный. Однако и тем не менее я хотел бы ответить на него при Писателе, его задача сделать гласностью наши с тобой и с ним разговоры для всего мира. Пойдем!
Мы по одному спустились на лифте и я, привычно взяв ее за руку, привел в холл гостиницы, где читая электронную газету, сидел Писатель.
Сделав каждому огромную кружку кофе и нагрузив поднос горой бутербродов, я начал наш разговор, обращаясь к Ане:
- Мне уже доводилось говорить Писателю, что отведенный для Земли трехсотлетний проверочный срок закончился, собственно об этом ты, наверное, смогла прочесть в книге, - Анна утвердительно качнула головой.
- Аня, прежде чем сказать тебе о причинах, которыми я руководствовался, приглашая посетить тебя в башню, я хотел бы, с вашего разрешения, пофилософствовать, - выслушав согласное молчание, я продолжил дальше вести беседу.
- Давно, когда то очень давно, мне попался для прочтения небольшой фантастический рассказ. И вот в этом повествовании писатель, создавший это произведение, предложил одному из своих героев-персонажей - бродяжнику, может быть даже и позеру, устроиться в один из научно-исследовательских институтов в качестве младшего научного сотрудника.
              А тот, проработав там всего то пять шесть месяцев, объявил всем, что сделал открытие. Открытие, которое уже опробовал на себе. Когда же его спросили в чем оно заключается, он, испугано понизив голос до шепота сообщил:
- Я нашел состав, который стимулирует умственную деятельность! Короче я открыл таблетки гениальности и таланта. Он засунул руку в карман, вынул оттуда
коробочку и открыл ее. В очень красиво исполненной коробочке, на красного цвета бархатной подушке были сделаны семь отделений, в каждом из которых покоились капсулы с лекарством похожие на те, которые продаются в аптеках на каждом углу.
Одну из них, у всех на глазах, он достал и, запив заранее приготовленным стаканом с водой, проглотил. Несмотря на недоверчивые взгляды, все работники отдела взяли по одной таблетке, кто то даже украдкой хотел взять две...
В течении года-двух сотрудники отдела, в который он устроился, сделали несколько открытий, защитили три кандидатские, одна из них с практическим использованием и даже состоялась одна защита докторской. И это в подразделении, которое из-за неперспективности стояло в плане на полное сокращение.
И только на третий год, один из сослуживцев, который ни чего не защитил, так же заявил о своем открытии. Дождавшись когда, как то ранним весенним утром все собрались в кабинете, он доложил:
- Таблетки, которые всучил нам наш общий знакомый, претендовавший на гениальное открытие стимулятора гениальности, ерунда... После проведения всесторонних анализов мне удалось выяснить, что это всего-лишь... мел
На следующий день ниспровергнутый победитель, который за эти годы так же не приобрел никаких званий, - уволился.
Да, это был смех наглеца, смех над косностью и болотами, заставивший всего-лишь... думать.
Вы спросите к чему этот рассказ? Конечно, к маяку! Триста лет прошло, как он стоит! А что за это время? Ни одной войны, ни одного вооруженного конфликта, ни одной «горячей»точки. Беспрецедентный случай за всю историю человечества с начала возникновения нашей цивилизации.
Если вы помните, войны рождали научно технические революции после себя, а эта «иголка» воткнутая в Землю инопланетянами превысила по этому значению все войны земли -  небывалый расцвет научной мысли, экономических достижений.
Причина? Выходит чисто психологическая! Стыд! Стыд перед жителями вселенной, пусть они даже и посмеялись над нами...
Грешным делом я в начале своей жизни подумал, что это кто то из землян подшутил. Выстроив эту башню и придумав несколько фокусов с поглощением материи. Но, к счастью, нас действительно ждут гуманноиды вселенной!
Писатель! Мне хочется и вам сделать несколько комплиментов. Помните наш разговор о неизвестном Ч. Аде и гении Э.По, которого считают открывателем (если не первооткрывателем), создателем психологического детективного жанра в литературе. Человека, который дал толчок своим современникам для создания мистических сюжетов и сценариев фильмам ужасов, которые появились аж много позже.
Мне кажется, что тот младший научный сотрудник из этого фантастического рассказа и есть наша «иголка». Эта “иголка” и есть Э.По, и есть все поэты и писатели, стоящие на острие разума. Это те огромные камни, которые судьба бросает в  воду, что бы создать волны, которыми должно изменить нашу планету к лучшему, влияя на умы.
Аня! Мне, твоему приемному отцу, досталась приятная для меня и почетная миссия предложить быть моим спутником для прибытия на встречу и знакомство с Советом Вселенной.
Анна вздрогнула, видно усваивая сказанное мною и сопоставляя это предложение с  полученной информацией в саркофаге. И чуть подумав, она ответила вопросом:
- Скажи, пожалуйста, а что, мне тоже прийдется жить лет триста для этого?
- Нет! После соответствующей подготовки в маяке при довольно длительном времени путешествия ты станешь бессмертной. Такой же бессмертной, в которого превратился я!
Следующий вопрос ее вырвался невольно:
- И такой же старой, как ты?
Мы все засмеялись.
- Аня, ты уже прочитала в книге, две основные заповеди гумманоидов. Первая - не вредить разуму, вторая - не лгать. Мне не очень хочется тебе сейчас отвечать на этот вопрос. Если будет твое согласие на полет, мы вернемся к этому вопросу чуть позже, поверь он не так значителен, как тебе сейчас может показаться. Твой, да и мой возрасты, ничтожны, особенно по сравнению с бесконечностью – бессмертием.
Задал свой вопрос и Писатель:
- И что, все инопланетяне бессмертные? Но это же должно порождать массу проблем, в том числе и этического характера!
- У них нет такого понятия, как инстинкт самосохранения, может он  у них и был когда то, на заре их цивилизации, но исчез. Они сами определяют продолжительность своей жизни, исходя из приоритетов и смысла, который устанавливают сами себе. Бессмертие не обязательно, но возможно. Может быть они хотят посмотреть, как мы будем относится и к этому важному для нас вопросу.
Писатель поинтересовался:
- Имеете ли вы какие-либо полномочия от ООН или какого то иного государства на встречу с инопланетянами. Ведь представлять планету – это честь. Честь , которая если ее не вверяют, может в последствии сыграть злую шутку.
- Нет, - ответил я, - у меня не имеется таких полномочий, но эта поездка, назовем ее так, не носит официальный характер, а я , или мы, всего-лишь будем разведчиками, единственно подготовленными в настоящее время на Земле для встречи, о которой я вам уже рассказывал. Озеро не позволит, если это будем не мы, в ближайшее тысячелетие отправить на свидание еще кого то. Об этом есть сведения в “библиотеке”.
Аня подтвердила:
- Да, я об этом успела прочитать, и тебе, Дад, прийдется готовить уже официальную встречу, как я поняла из текста Книги!
- Да, моя умница! Но меня расстраивает тот факт, что  ты говоришь в единственном числе. Ты что, отказываешься ехать со мной? Подумай! Жизнь на Земле прекрасна, но та миссия, которая нам доверена из вселенной очень почетна, и дело даже не в том, что то что предстоит нам сделать просто необходимо человечеству, загнавшему себя до этой «Иглы» в тупик, это необходимо всему разуму Вселенной.
- Дорогой мой, я уже в башне тебе ответила бы согласием быть твоей спутницей! Кому, кроме тебя я обязана всем, что я сегодня собой представляю, и жизнью  в том числе? Конечно тебе! Но у меня есть обязательства! Обязательства перед Виктором.
- Прости меня, Аня! Я старик, а старики все эгоисты, особенно, наверное, бессмертные. Конечно же мы съездим на встречу с ним. И съездим вдвоем, втроем или, если захочешь, одна, и тогда окончательно проясним ситуацию.
Гуманоиды и человечество ждали триста лет, а еще недельку или две подождут.
- Да, Дад, давай так и сделаем! Когда я вытаскивала его с бархана, всего в крови, беспомощного, потерявшего сознание, он был такой близкий мне. Я ему нужна!
Наступило некоторое неловкое молчание, которое, пожевав губами и хитро улыбаясь, прервал Писатель:
- Наверное, прояснить эту ситуацию помогу вам я.
Мы с Аней невольно обратили на него взоры.
- Да, да, скромный писатель был здесь не только заправщиком, когда вы отсутствовали, хотя никто и не заправлялся, но и телеграфистом.
За пять минут до вашего прихода в окно компьютера постучала телеграмма, присланная по спутниковой связи, кстати, от вашего жениха. Читайте, если вам угодно.
Анна выхватила листочек бумаги, который Писатель достал из кармана, а я с нетерпением встал и стал читать ее у нее из-за плеча.
Текст гласил:
«Дорогая Аня, прости меня! Но я не смогу посвятить себя твоей жизни! Наверное, наша помолвка была ошибкой. Не ищи меня, на выпускном балу я не буду!
Этому решению я не изменю! Извини еще раз и прощай!!»
Аня, вероятно, перечитав несколько раз телеграмму бросила ее на стол. Порывисто встала и выбежала из помещения. Мы остались с писателем одни.
Повертев телеграмму в руках Писатель произнес:
- Вот глупец, отказался от такой девушки. И ведь послал-то это сообщение из ближайшего от «Отшельника» поселка. До столицы не мог доехать, так ему горело.
А вы то, наверное, рады?
- Эх Писатель, писатели! Вас интересуют на проблемы человечества, а психологические ситуации, которые возникают в связи с решением той или иной дилеммы или случившегося происшествия.
Но врать не буду. Отвечу. Я был бы расстроен случившимся может быть не меньше, а больше ее, так как мне прийдется скоро покинуть Землю, а переживать там за оставшуюся ее здесь одну, оставшуюся неизвестно с кем, не такое уж и приятное занятие.
Но, слава Природе, ее приняло озеро, она в любом случае будет «Отшельником», а захочет ли она поехать со мной это мы скоро узнаем. Именно поэтому я безусловно рад этой маленькой бумажке слабака.
Так мы еще говорили с Писателем еще минут десять пятнадцать, когда вошла Анна, было видно, что чуть-чуть заплаканная. Она подошла ко мне, взяла за руку и просто сказала:
- Я согласна!


***


«А что? Ты здесь одна?», - спросил я, слегка улыбаясь, надеясь на дальнейшее приятное развитие наших отношений.
Она чуть более внимательно и оценивающе  посмотрела на меня и взгляд ее синих глаз скользнул вниз, к своей ноге. Я чуть приподнялся из кресла автомашины и тоже глянул туда, куда она отвела глаза. На очень красивом бедре, обтянутым розовым трико, в специальной кобуре была видна отполированная рукоятка игломета.
Я усмехнулся... Если бы она знала, что у меня сорок четвертый дан карате и сиренево-краповый пояс, полученный за победы на последних всемирных студенческих играх в г.Балканабаде, то она не была бы столь самоуверенна.
Я ни за что бы не купил этот дорогущий черный “Мерседес” в Пекине, если бы не победил в конкурсе на объявленое одной из самых знаменитых фирм земного шара “Сикутокама” вакантное место программиста компьютеров двадцать восьмого поколения. Мое будущее до этого события жило в потьмах и приходилось экономить каждую копейку. На собеседование нас пригласили только десятерых и, конечно, билеты на самолет оплачивала фирма.
Но нестерпимое желание глянуть на Маяк победило, с самого детства я только и делал, что выискивал в журналах репродукции, фотографии, тексты в газетах, словесную информацию, все, что относилось к этому инопланетному чуду.
- Послушайте, девушка, как вас зовут, - не выдержал я и выпалил первую попавшуюся на язык фразу и продолжил.
-Да только не думайте, пожалуйста, что я хочу соблазнять вас или приставать! Мне действительно интересно все, что связано с вашим озером и этим шпилем. Но насколько мне известно, здесь всегда работал Отшельник. Он, что, заболел! А ведь именно его я хотел попросить меня проводить к озеру и увидеть его равнодушные воды.
Девушка неспеша отсоединила клеммы зарядного устройства питания автомобиля, коротким взглядом окинула меня, но неожиданно доброжелательно заговорила:
- Рада слышать. Все что вы сказали мне по душе. Не вы первый, кто хочет знать о башне все, но пожалуй один из немногих, кто не скрывает этого и прямо заявляет о своем желании. Если не боитесь, то пойдемте!
- Боюсь? А кто его знает, может и боюсь! О вашей гостинице столько разных слухов и толков, что дрожь пробирает. Но желание, выстраданное с детства сильнее страха. Ловлю на слове, - так я говорил, пока открывал дверцу и выходил из  машины.
Она шла впереди, а я за ней. Подошли к бетонной стене, бодро себя чувствовал, но она то и дело оборачивалась на меня и смотрела в глаза. Что уж она там читала своими Анютиными глазками, ее, кстати, звали Аней, не знаю, но, судя по ее реакции, ничего плохого не обнаруживала.
Взяв меня за руку, а в это время я почувствовал какую-то неестественную теплоту во всем теле, она шагнула и, наверное мысленно, но и меня заставила шагнуть сквозь стену... Так мы оказались внутри бетонного забора. Вновь посмотрев мне в глаза, она провела меня до лифта и предложила уже самому, облегченно вздохнув, подняться наверх.
Лифт, как лиф, как все лифты, но только на одного человека, без закрывающейся двери и только одна кнопка - нажал и в башне. Прошел - никого! Через несколько секунд ко мне присоединилась Аня. Постояли, она хоть и не показывала нетерпения, но, кажется, заскучала. А мне, как то даже неудобно было нарушать тишину, мало ли, что.
А вот от своей студенческой привычки обнимать за талию всех прекрасных девушек не смог удержаться, а она не успела отреагировать, как в это же мгновение открылась дверь справа от нас и вошел молодой человек. Высокий, красивый, лет на пять старше нас с Аней.
Увидев его, я подумал, что это ее жених и невольно засмущался, покраснев. А краснел я всегда основательно, становился, как рак сваренный в крутую - стыд того заслуживает.
Но пока я краснел, я еще и удивлялся, удивлялся не неожиданному появлению молодого человека, а реакции моей спутницы. Было такое впечатление, что она его впервые видит и поражена гораздо более моего от встречи с ним. Она даже не скинула мою руку со своей талии.
- Не смущайтесь, не смущайтесь, молодой человек, - раздался голос появившегося человека, - Аня столь красива, что на вашем месте я тоже не удержался бы и обнял ее!
И только после этих слов Анна очнулась, видимо узнав знакомый ей голос, движением талии сбросила мою руку и воскликнула с удивлением:
- Отшельник! Ты!..
- Позвольте представиться! Отшельник! - он сделал несколько шагов в мою сторону и поздоровался за руку, а обращаясь к ней, произнес, - Извини, не удержался от возможности сделать сюрприз. Одно из первых детещь и моих плодов труда после знакомства с читальным залом башни - это устройство перевоплощения. Я всего-лишь вернул свою внешность молодости.
Не знаю почему, но, вдруг, зарделась Анна и, смутившись, отошла к окну, предоставив возможность поговорить мне с Отшельником с глазу на глаз.
- Кирилл! Вы всего лишь третий из людей, кто смог посетить Маяк и поэтому я вправе сделать вам предложение стать моим приемником на посту отшельничества. Время для раздумья у вас не будет. Сегодня мы улетаем с Анной на одном из четырех космолетов, которым оснащена станция. улетаем для того, что бы проложить путь, по которому может быть в последствии прийдется идти всему человечеству.
Хранить такую возможность предлагается вам.
Первое, что попало мне на ум, был вопрос, вопрос вылетевший помимо моей воли, вопрос, который всегда возникает, когда человеку ставятся условия:
- А если я откажусь?
Отшельник посмотрел глаза в глаза.
- У вас прекрасная работа в Китае, все, что будет происходить с человечеством, вы сможете почерпнуть из газет. У меня к вам будет последняя просьба. Анна и я уже попрощались с Писателем, который ждет вас в гостинице. Расскажите ему все, что вы сегодня узнали - он пишет книгу о Маяке. Он не смог стать Отшельником - озеро его не пустило, но он будет здесь до тех пор пока не появиться действительно достойный носить это имя.
Не побывав в “читальном зале” - это помещение башни для обучающихся к встречам с инопланетянами, вы больше не сможете больше проникнуть в Маяк, не утруждайте себя этим в будущем. Сообщите о своем отказе Писателю!
- Подождите! Подождите! Что ж вы зачастили то! Я согласен!
- Аня, он согласился! Нам пора! Покажи ему читальный зал и я жду тебя в первом космолете! Писателю все это надо рассказать, - повторил Отшельник еще раз и пожал уже на прощание руку.
Последнее, что я видел окунувшись в чтение саркофагной книги, это была доброжелательная улыбка Анны.
А все-таки она красива...


***


Короткий эпилог

- Я все никак не привыкну, что ты молод! Неужели нельзя было быть таким на земле?
- Меня старого-то столько раз пытались уничтожить, что б выяснить тайны долгожительства, представляешь, что было бы, если бы я был молод!
Они стояли у окна, прислонившись друг к другу плечами. Оба были одеты во все белое и смотрели в звездное пространство открытое перед ними настежь.
Ее длинные волосы чуть шевелил ветерок, а он улыбался. Чему? Анна не удержалась и спросила:
- Чему обязана улыбка Отшельника?
- Да, понимаешь, вспомнил! Человечество в муках и боли родило в себе познание, что есть вне земли цивилизация, которая выше нас по своим  знаниям. Как же им, наверное, будет трудно привыкнуть к тому, что и на самой земле уже есть цивилизация, с которой прийдется считаться и которую прийдется учитывать!
- Кто же это?
- Аня! Ты же знаешь, я часто ночами бродил по пустыне!
- Да!
- Так вот!  Там в норах зайцы уже смеются!!!
Отшельник и Анна расхохотались...


г. Ашхабад                март 2003 года


ЧАд