Уборка мусора Из цикла

Глава 1. Наиля и Алик

Никто не знал, откуда они пришли, да никому и не было до этого особого дела.
Чем больше старел этот дом, тем холоднее равнодушнее становился и то же самое происходило с обитателями его шести огромных коммунальных квартир. Почти все они жили в этом доме десятилетиями и за эти годы даже не притерлись, а стерлись друг о друга, как стираются шестеренки старых настенных часов. В доме уже давно никто не скандалил, но только потому что все скандалы в нем уже давно отгремели и каждый знал, о чем стоит или не стоит говорить соседу – как по запаху безошибочно узнавал о том, что готовится за тонкими кухонными перегородками или о том, кто из соседей только что побывал в общем туалете.
Лишь изредка, когда кто-то умирал, в дом вселялись новые жильцы – как правило, внуки или племянники освободившего жилплощадь, но успевшего прописать на нее своих ближних, чтобы та, не дай бог, не досталась соседям. Новенькие восторженно ахали, узнав, что дому больше ста лет, что его построил какой-то нефтепромышленик к свадьбе своего сына, восторженно обводили взглядом шестиметровые потолки, но затем, оказавшись в стандартной комнате, длина и ширина которой измерялись в цифрах куда более скромных, чем высота потолков, умеряли свои восторги и вскоре становились похожими на всех остальных жильцов – точно так же утром, скрывая раздражение, выстаивали очередь в общую уборную, спешили на работу, затем выстаивали часами в очередях, чтобы отоварить талоны на масло, мясо или сахар, а затем вваливались в общую дверь и старались как можно скорее пройти по общему коридору, на бегу, исключительно ради вежливости здороваясь с соседями и спеша захлопнуть дверь в свою высокую клетку.
Вот почему не стоит удивляться тому, что никто из обывателей этого дома не заметил, что в маленьком флигеле, выстроенном когда-то все тем же нефтепромышленником во дворе для дворника вместо умершей месяца три назад старой Сирануш поселилась молодая пара с ребенком. То есть заметить это может быть и заметили, но никто не придал новоселам никакого значения, никто не попытался с ними заговорить, никто по старой бакинской традиции не поинтересовался не нужно ли им чего и не предложил свою помощь.
Лишь месяц спустя тетя Саддыха по прозвищу «Мой родной», знавшая все про всех и имевшая своего человека в жилуправлении остановила в коридоре вернувшуюся с работы Наргиз-ханум и рассказала ей, что новеньких зовут Алик и Наиля и чтоони никакие не муж и жена, а брат и сестра, а ребенок у этой Наили – приблудный.
Еще недавно Алик и Наиля жили то ли в третьем, то ли в четвертом, а, может, и в пятом микрорайоне. Беды начали обрушиваться на их семью года четыре назад, когда их отец, работавший таксистом, попал в аварию, столкнувшись с каким-то лихачем на одной из узких бакинских улочек. Машину разбили вдребезги, пассажир отца Алика и Наили погиб, но сам он уцелел и был доставлен в милицию. Причем не куда-нибудь, а в само здание МВД на Гуси Гаджиева. Потом в их квартиру пришли миллиционеры и рассказали, что при обыске у отца Алика и Наили была обнаружена анаша, но он не хотел признатьсяв том, что совершил убийство человека из-за того, что накурился  всякой дряни, и на допросе выбросился из окна пятого этажа…
Хоронили его в закрытом гробу – милиция заявила, что труп в таком состоянии,что на него лучше не смотреть.
А через неделю он явился свой жене во сне.
 - Алла (так звали мать Алика и Наили), - сказал он ей, - никому не верь. Не выбросился я из окна – убили меня. Авария была не по моей вине – этот кепеоглы ехал на полной скорости против движения. Только он оказался сыном полковника милиции, вот они и стали на меня давить, чтобы я все взял на себя. А когда я отказался, бить начали. Но я все равно отказывался – не хотел в тюрьму идти, думал, кто тогда семью кормить будет… Они меня долго били – пока я не умер. А потом, уже мертвого с пятого этажа выбросили…
После этого сна Алла написала письмо в милицию, потребовала вскрыть могилу и провести экспертизу трупа, чтобы установить причину смерти. И ведь добилась своего – вскрыли могилу. Труп был еще свежий и весь в синяках. А экспертиза показала, что покойник правду сказал: смерть наступила не от падения с высоты, а от множества нанесенных ударов. Только ничего после этой экспертизы не было – подшили ее результаты к уже закрытому делу и все тут. Вот тогда и стала Алла ходить по разным инстанциям, требовать, чтобы посадили убийц ее мужа. Даже в Москву несколько раз ездила, пробилась в приемную Брежнева…
Два года она так боролась, сама не своя была – похудела, подурнела, а если о чем-то и говорила, то только о том, что рано или поздно добьется правды.  Алик уже в армию ушел, а она все на последние деньги в Москву моталась. А рассеянной стала – ужас! Вот как-то по рассеянности и переходила улицу в неположенном месте, а тут откуда не возьмись машина…
Так Наиля одна осталась в родительской квартире, ну и пошло-поехало. Стали у нее мужики собираться, дом в самый настоящий бордель превратился. Вот так и ребенок непонятно от кого родился. Только Наиля и после его рождения продолжала гулять напропалую, и стала то ли алкоголичкой, то ли наркоманкой – пес ее знает! Алик вернулся из армии, увидел такое и, понятно,в глазах у парня потемнело. А тут и милиция налет на квартиру сделала, арестовала всех шалав, которые там были, нашла наркотики… В общем, выселили их за антиобщественное поведение, теперьв их квартиру нормальная семья въехала. А им дали ордер во флигель…
В тот самый момент, когда тетя Саддыха пересказывала Наргиз-ханум всю эту историю в главной двери появился дядя Толик и, покачнувшись, хлопнул дверью.
 - Толик, мой родной, чтоб ты сгорел, сколько раз я просила тебя дверью не хлопать! – взвилась тетя Саддыха.
Дядя Толик посмотрел на нее мутными от «Агдама» глазами и хотел было уже ответить ей так, как принято отвечать на настоящем русском языке, но в этот момент онвдруг обнаружил, что начисто забыл этот самый русский язык. Тогда он захотел покрыть тетю Саддыху по-азербайджански, но, после чудовишного умственного усилия понял, что и азербайджанский он тоже забыл. И, махнув рукой, он пошел по коридору к своей двери, из которйо через минуту донеслись проклятия и визги тети Наташи.
На этот шум выглянул из двери в своей вечной пижаме дядя Гусик – муж тети Саддыхи.
 - А ну зайди в дом! – прикрикнула она на него. – Ишь, как только о шалаве заговорили, он тут как тут!
И дядя Гусик покорно скрылся за дверью.
Вообще-то, как легко догадаться, полное имя дяди Гусика было Гуссейн и был он единственным в доме персональным пенсионером, вдобавок вышедшим на пенсию по ранению. В доме помнили, что когда-то дядя Гусик был капитаном угро и это именно он в 1976 году выследил банду, которая в течение года держала в страхе весь город. Газеты, разумеется, об этом не писали, но весь Баку тогда стоял на ушах: бандиты пробирались ночью в дома, в которых было что красть и не просто обчищали их до нитки, но и непременно убивали хозяев… В конце концов опергруппа под руководством капитана Гуссейна Джавадова вычислила,кто станет следующей жертвой подонков и устроила им засаду. Возникла страшная перестрелка, во время которой дяде Гусику и прострелили то легкое, то ли какой-то еще ответственный жизненный орган…
С тех пор он и ходил по дому исключительно в чистой. Хорошо отглаженной пижаме, которая была для тети Саддыхи символом уюта и благополучия…
Нужно сказать, что рассказ тети Саддыхи весьма встревожил Наргиз-ханум.
 - Только этого нам не хватало – проститутки в доме! - сказала она, чуть сильнее, чем нужно передергивая плечами. – Начнут ходить сюда всякие люди, пойдет разврат… А у нас, между прочим, дети! Им об этом знать ни к чему!
Но, оказывается, дети в лице двадцатипятилетнего Фарика уже обо всем знали – Фарик все это время стоял в дверях,ведущих в их общую с матерью комнату и все слышал. И «дети» не замедлили высказать свое мнение.
 - Да глупости все это! – сказал Фарик. – Вы хотя бы подумали, кто к ней пойдет через этот крысятник…
И нужно заметить, что Фарик, уважаемый всеми соседями не только за то,что учился в аспирантуре, но и за логическое мышление,был прав.

Глава 2. Крысы

Крысы были главной бедой этого дома.
Серые, огромные – никак не меньше кошки – они давно уже, не боясь людей, стаями швыряли вокруг мусорных ящиков. Не желая с ними сталкиваться, трясясь от страха и омерзения, жильцы, выходя выносить мусор, смотрели либо куда-то в сторону, либо вообще в небо и, не доходя до ящиков, торопливо, резким движением вытряхивали содержимое своих ведер. Не долетая до предназначенных им черных железных баков, картофельная шелуха, банки консервов, остатки долмы и плова валились на землю и немедленно поступали в распоряжение крыс. Следующий жилец уже выбрасывал мусор так, чтобы не приближаться к этой копошащей куче,  так же поступал его сосед и в результате весь двор дома как-то незаметно превратился в огромную мусорную свалку, издававшую в летние дни невыносимое зловоние.
Мусорщики, прибывающие к боковому входу в дом каждое утро ругали всех его жильцов на чем свет стоит и делали только то, что им полагалось – очищали мусорные ящики. Двор же считался личным владением жильцов и в него они не заходили.
Временами, вытряхивая содержимое ящиков, они убивали двух-трех оказавшихся в них крысах и выбрасывали их прямо на улицу. И тогда дохлые крысы валялись на тротуаре и прохожие, еще издали заметив их трупики, отворачивали взгляд,а то и переходили на другую сторону улицы: от одного взгляда на дохлую крысу к горлу подкатывала тошнота, по телу пробегала судорога омерзения, и в то же время было в их последнем, вывернутом оскале что-то такое, что внушало какой-то мистический ужас: словно крысы, даже погибая, не хотели признать свое поражение в битве с человеком и угрожали ему близким возмездием, которое еще заставит его по-настоящему содрогнуться...
Но если непосредственно на мусорке крысы чувствовали себя полными хозяевами, то что-то их все-таки еще удерживало от того, чтобы вот так же нагло вести себя на заваленном мусором дворе. Завидев открывающего дверь или спускающегося по лесчтнице человека с ведром, они спешили укрыться от его глаз, быстро семеня к норе или же глубоко зарываясь в мусор.
Но все понимали, что рано или поздно крысы станут абсолютными властителями двора, а затем попытаются прорваться и в дом, и тогда могут оказаться напрасными все профилактические меры: обитые железом двери, ведущие из квартир во двор, тщательно выложенные вдоль стен плинтуса и купленные на всякий случай крысоловки.
В сущности, крысы уже принялись за дом, уже слышалось по ночам как их острые зубы скребут камень или толстое дерево дверей, а кто-то из соседей однажды даже видел крысу в темном углу коридора, которая, заметив его, скрылась непонятно куда. Но тогда все сошлись на мнении, что кто-то по неостородности оставил дверь во двор открытой, вот она и забежала, а затем так же и выбежала. А вообще о крысах в доме старались не говорить, потмоу что не говорить – значит, и не думать, тем более,чт овсем было ясно,что если крысы и прорвутся в дом, то произойдет это не сегодня и не завтра, а значит, время до этого в запасе еще было.
Во дворе, всего в нескольких метрах от мусорных ящиков,посреди горы гниющего мусора и стоял тот самый флигель, в котром поселились Алик и Наиля с дочкой. И если дом со стороны напоминал старинный замок, осажденный крысами, то флигель был одиночной башней, стоявшей на пути к этому замку. Войти в него можно было только со двора и тем, кто обретался во флигеле, неминуемо нужно было проходить мимо мусорных ящиков,а значит, и мимо крыс.
И вскоре женщины этого дома с восхищением заговорили о том, с каким мужеством Алик каждое утро выходит на работу, как, возвращаясь около пяти вечера, он бережно выводит сестру и племянницу на прогулку в расположенный неподалеку Парк Семи Фонтанов – ведь ребенок не может дышать прогнившим воздухом двора…
Это и в самом деле было зрелище: сначала Алик выходил из флигеля один и заставлял крыс попрятаться в норы, а затем выкатывал из дверей коляску с ребенком и неспешно катил ее по зловонной жиже к выходу, а слева, уцепившись за его руку, шла Наиля.
Сделал он все возможное и для того, чтобы крысы не пробрались во флигель: по примеру соседей сам обил железом нижнюю  часть двери, обмазал флигель со всех сторон цементом и наглухо закрыл все окна. Но крысы-то были внутри самого флигеля – об этом все знали: когда, наконец, обнаружили, что старая Сирануш умерла, они почти всю ее съели,даже кости, так что и хоронитьбыло почти нечего… Но Алик, видимо, как-то решил и эту проблему.
Вообще, было в этом парне что-то такое, что невольно внушало к нему уважение, да и Фарик оказался прав – никто из бывших клиентов Наилю, похоже, не навещал, сама она к мальчикам и мужчинам живущим в доме не приставала, и женщины понемного успокоились.
Зато для мужчин Алик вскоре стал заклятым врагом.
Началось все с того, что тетя Наташа, как обычно, послала дядю Толика выносить мусор и он, как обычно, вывалил все ведро на землю, едва отойдя от  лестницы. И уже поднимаясь по лестнице, дядя толик услышал за своей спиной спокойный, с усмешкой, голос:
 - А до ящика свое дерьмо донести, значит, нельзя?
Он оглянулся и увидел того, кого, собственно говоря, и ожидал увидеть – Алика.
- Ара, а ты кто такой?! – спросил дядя Толик, сумевший за двадцать лет жизни в Баку усвоить, что настоящий мужчина должен начинать любой вопрос к другому мужчине со слова «ара» – как начальник цеха на его родном заводе.
Дядя Толик был в майке, из которой торчали его мускулистые, обросшие волосами руки.составлялвшие поразительный контраст с его абсолютно лысой головой. До пенсии ему было еще лет пятнадцать и, несмотря на то,что его организм был сильно отравлен алкоголем, мужчина он был крепкий и и не из пугливых – особенно, когда был не то чтобы очень трезв, но и не сильно пьян, а в этот раз был как раз такой случай…
- Иди к свое сестре-****и и учи жить ее, а не меня! – добавил дядя  Толик и уже через мгновение понял, что добавлять этого не следовало. Точнее, ничего он не понял – просто вдруг ему стало катастрофически не хватать воздуха, перед глазами все закружилось, а затем он почему-то оказался на земле, прямо посреди мусора и из-под него с писком выскочила крыса.
Через две минуты после возвращения дяди Толика домой в грязной, перемазанной майке на скрипучую деревянную лестницу выскочила тетя Наташа и, потрясая кулаком в сторону флигеля, начала произносить в адрес Алика такие слова, какие приличная женщина должна позволять себе только в постели с любимым мужчиной.
Вечером этот инцидент бурно обсуждался в коридоре коммунальнйо квартиры первого этажа. Все называли Алика «хулиганом» и «подонком», говорили, что надо вызвать милицию, а то он еще всех тут поубивает и только дядя Гусик робко заметил,что парень в общем-то прав и мусор желательно выкидывать в ящики.
 - А ну зайди в дом! – велела ему «Мой родной». – И не смей вытирать руки о пижаму!
Говорят, подобные инциденты были у Алика и с другими мужчинами дома, и хотя до драки дело больше не доходило, но малоприятных слов с обеих сторонсказано было более, чем достаточно.
Нормальный разговору Алика вышел только с Фариком. Когда Алик задал Фарику сакраментальный вопрос про свое дерьмо, тот спокойно признался:
 - Не нельзя, а не могу – я их боюсь. Еще бросятся…
 - Крыс надо не бояться – крыс надо убивать! – назидательно сказал Алик. И помолчав, добавил:
 - Тогда они и бросаться не будут.

Глава 3. Фарик

Во всем этом повествовании Фарик играет пусть и не главную, но все же весьма существенную роль, и потому на его личности стоит остановиться особо.
Природа сыграла с Фариком злую шутку: чистокровный азербайджанец, потомок того самого нефтепромышленника, которому когда-то принадлежал дом, он с детства был удивительно похож на еврея. Родственники и соседи даже подозревали, что Наргиз-ханум в молодости согрешила с каким-нибудь евреем и ей пиршлось не раз клясться и божиться, что она никогда в жизни не изменяла своему первому и единственному мужу. И судя по всему,  это была правда, потому что Наргиз-ханум хранила верность супругу даже после его смерти, и никто из соседей не мог сказатьпро нее ничего дурного. Хотя овдовела она в тридцать с небольшим и, будучи женщиной удивительно красивой и статной, типичной азербайджанской красавицей, могла не раз выйти замуж.
И тем не менее, Фарик, единственный свет в замызганном окошке ее жизни младшего научного сотрудника Института востоковедения, был настолько похож на еврея, что однажды на улице Басина какой-то сумасшедший пытался затащить его в синагогу.
На вступительных экзаменах на факультет востоковедения Азгосунивеситета Фарика едва не завалили из-за этого на первом же экзамене. Несколько раз кто-то из экзаментаторов выходил из аудитории, чтобы вновь все проверить и убедиться, что этот мальчик с лошадиным семитским лицом и в самом деле родной сын их коллеги Наргиз-ханум Караевой и это ему нужно во чтобы то ни стало поставить пятерку. И пока экзаментаторы ходили туда-сюда, пока Наргиз-ханум уверяла, что это и есть ее сын и, краснея, просила не придавать внимания его внешности, Фарик успел продемонстрировать блестящие познания не только в истории СССР, но и в истории всего древнего мира и средних веков…
Но, оказавшись, наконец, в числе счастливчиков,прошедших жесточайший конкурсный отбор, он вдруг почувствовал себя чужаком в своей группе и под шуточки сокурсников стал водиться исклоючительно с евреями с других факультетов.
Роковое сходство с инвалидами пятой графы в итоге перечеркнуло его дипломатическую карьеру, о которой грезила Наргиз-ханум: члены комиссии по распределению единодушно пришли к выводу, что направлять юношу с такой внешностью в какую-либо арабскую страну просто опасно – даже если этот юноша закончил факультет арабистики с «красным» дипломом.
И Фарик приступил к работе в том же самом Институте востоковедения, в котором работала его мать. Вскоре он поступил в аспирантуру и начал работать над диссертацией на тему «Этика еврейских и арабских философов эпохи Восточного ренессанса с точки зрения марксистко-ленинской философии».
Девушки, заметим, у Фарика не было, потому как он очень углубленно занимался наукой. И еще потому, что девушкам,которым нарвились только азербайджанцы, Фарик не подоходил потмоу чтобыл похож на еврея, а девушкам, которым нравились евреи – потому что все-таки был азербайджанцем. И потом, куда он мог привести в девушку, не говоря уже о жене – не в комнату же.в которой жил вместе с мамой и в которой было меньше двадцати квадратных метров?!

Глава 4. Битва

В одно из воскресений Алик постучал в окно двери первого этажа. Услышали его не сразу, а когда все же услышали, тетя Саддыха долго думала,открывать ему дверь или нет. Наконец,она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы Алик мог в нее протиснуться и тут же торопливо захлопнула, чтобы вслед за ним в дом не забежала крыса.
- Что-то нужно, Алик, мой родной?! – спросила тетя Саддыха.
 - Я вот что подумал… - начал Алик. – Сегодня выходной… Может, все вместе выйдем и уберем мусор во дворе, а? У сестры – ребенок… Но дело не только во мне…  Перед всем кварталом из-за этого дерьма стыдно, понимаете?
 - А ты что, сопляк, думаешь у нас других дел нет? – спросил дядя Толик, так и не простивший Алику того удара под дых и сейчас, в окружении соседей,чувствующий себяв полной безопасности .
 - А что вы делаете? Сидите «Будильник» смотрите? Так эта передача не для вас – для детей!- ответил Алик.
 -  Ты нам не указывай что смотреть, а что нет. Тебе нужно – ты и убирай! – процедил дядя Толик.
 - Я-то уберу. А вы… давайте, сидите в своих норах! – Алик распахнул дверь на веранду и вышел обратно, в зловоние двора.
Еще через полчаса двор наполнил жуткий звериный писк – казалось, какой-то сумасшедший радист непрерывно отбивает что-то по азбуке Морзе и ее звук тысячекратно усиливается динамиками.
Заглянувшему во двор дяде Гусику открылась поистине невиданная картина.
Посреди двора в вымазанных в грязи и мусора брюках стоял с лопатой в руках Алик. Этой лопатой он загребал мусор и складывал его в рпнисенные откуда-то огромные баки. То и дело под лопату попадала крыса и тогда Алик ловким движением разрубал ее надвое или раскраивал ей череп. Но удавалось ему это не всегда – крысы уворачивались, отбегали в сторону и затем снова бросались в бой.
Поняв, что человек решил бросить им вызов, они уже не пытались спрятаться или убежать – нет, они бросались на Алика со всех сторон,пытались добраться до его ног, а некоторые из них подпрыгивали так, что казалось еще немного, и они вцепятся ему в грудь – и это при том, что Бог отнюдь не обидел Алика ростом. Алик извивался, пританцовывал, отбивался от крыс и умудрялся при этом зачерпывать при этом очередную порцию мусора.
Посмотрев на это зрелище минуты две или три, дядя Гусик с несвойственной для него резвостью вернулся в дом.
 - Давай быстро лопату или лом! – крикнул он жене.
 - Ладно, сам достану! – сказал дядя Гусик. Не дожидаясь ответа, и полез в кладовку, где хранился полезный инвентарь, купленный складчину всей квартирой.
Еще через минуту он уже махал лопатой во дворе вместе с Аликом, причем те, кто наблюдал за всем присходящим через окно веранды, не ожидал, что дядя Гусик окажется таким мастером истребления крыс – он умудрялся подбивать их прыжке.
 - Вот людям неймется, даже в воскресенье отдохнуть не дадут! –бурчал дядя Толик,  на ходу натягивая рубашку и выскакивая во двор с тяжелой шваброй.
Через минут десять во дворе были уже почти все мужчины дома. Фарик, как раз в этот момент задумавшийся над вопросом о том, почему этика еврейских и арабских философов эпохи Восточного Ренессанса так разительно противоречит марксистско-ленинской философии, заслышав шум, выглянул из двери своей комнаты, а затем тоже начал одеваться.
 - Ты куда?! – встревоженно залепетала Наргиз-ханум. – И не вздумай вмешиваться! Там без тебя разберутся! Ты знаешь, что крысы переносят вирусы чумы и других опасных заолеваний?..
 - Вот именно,мама, вот именно! – ответил Фарик, выходя за дверь.
Алик, продолжавший отбиваться от крыс, заметил его сразу.
 - Вон там в углу есть еще один лом, возьми! – крикнул он Фарику. – И главное - не бойся! И не брезгуй – через минуту привыкнешь!
Но бой уже стихал. Живых крыс почти не было видно и мужчины спокойно, размеренно занимались теперь уборкой мусора, наполняя им все новые и новые баки.
 - Мусороуборочные машины сегодня в два часа пиредут – в виде исключения. Я договорился, - сказал Алик работавшему с ним бок о бок дяде Гусику.
 - Молодец, сынок! – откликнулся Гусик.
 Когда все было кончено и на всем протяжении двора стелился чистый, отдраенный лопатами асфальт, дядя Гусик поспешил подняться в дом.
 - Давай, зажигай колонку, грей воду – всем мужикам надо помыться, - приказал он жене. – Парня тоже снизу позови – не в баню же ему тащиться после такого! И сестру его с ребенком – помоемся,  сядем вместе чай пить!
«Мой родной» вскинулась было, чтобы что-то ответить мужу, но передумала и резво помчалась вниз – звать Алика и Наилю.

Глава 6. Двор

На следующее утро дядя Гуссейн спустился во двор, прицепил шланг к крану стоявшего во дворе умывальника, которым никто уже давно не пользовался и по асфальту ударила упругая струя воды, окончательно смывая с него следы вчерашнего побоища. В это время во двор осторожно выглянула с мусорным ведром соседка со второго этажа.
- Давай иди, не бойся! –крикнул ей дядя Гуссейн. – Никого здесь нет – я за все утро ни одной не видел. Только мусор аккуратно в ящик бросай – сам следить буду, а!
Закончив с поливом двора, он перетащил в него из дома старый, огромный стол, долгие годы простоявший в общем коридоре и давно уже мешавший беспрепятственному проходу к туалету. Стол не выбрасывали исключительно из скупости – все понимали, что таких вещей с резными дубовыми ножками и дубовой же цельной столешницей больше не делают и стоит он,если найти понимающего человека,немалые деньги.
Установив стол, Гуссейн направился на базар и вернулся оттуда с двумя сумками инжира. И «Мой родной» начала священнодействовать.
Сначала она вышла во двор и,едва не пирвстав на носки, долго принюхивалась – словно пыталась по запаху определить, дейсвительно ли нет крыс, или все это только пустая мужская похвальба. Затем зашла в дом, но вскоре появилась снова, держа в руке два огромных таза… Следом за тазами во дворе появились сумки с инжиром, пять пакетов сахара (зря что ли у тети Саддыхи были связи в жилуправлении – с талонами у нее никогда проблем не было!!!) и старый, еще довоенный примус.
Тетя Саддыха ловко очистила инжир от кожицы, а затем щедро засыпав его сахаром, оставила на столе. Под жарким августовским солнцем инжир взопрел и по двору разнесся сладкий, кружащий голову запах. Запах поднимался все выше и выше, проникал свой обитые железом двери, забирался в окна веранд и вскоре каждый, кто был в эти часы в доме, мог точно сказать. Что где-то поблизости готовят изумительное инжировое варенье. А когда через несколько часов тетя Саддыха вернулась во двор, разожгла примус и поставила на него таз с инжиром, запах вырвался на всю бывшую Воронцовскую и стал подбираться к прохожим, вышагигвавшим по улице Горького…
А вечером во дворе собрались за столом все соседи, жившие на первом этаже. Помимо варенья на этом столе расположились ромбики пахвалы, сахарница с твердым, как камень рафинадом, коробка квадратных, щедро начиненных орехами конфет «чинар» и, само собой, несколько заварных чайников и почти две дюжины армудов. Председательствовал за столом дядя Гуссейн в новой шелковой пижаме, полосы на которой напоминали генеральские лампасы.
Трезвый или почти трезвый дядя Толик сел сбоку и к нему прислонилась его Наташа, смотревшая на мужа с непривычной нежностью. Напротив них сидели Наргиз-ханум и Фарик, а по другую сторону стола посадили Алика и Наилю, державшую на на руках девочку. Только сейчас все обратили внимание на какую-то невероятную, болезненную худобу брата и сестры, да и дочка Наили была какой-то бледненькой, тщедушной и слишком тихой для своего шумного возраста.
 - Этот стол, между прочим, еще до войны здесь стоял. А чего такую махину в нашей квартире держать?! – сказал дядя Гусик. – Да и после войны за ним постоянно пол-дома собиралось. Чай пили, в нарды играли, о жизни говорили… А потом все как-то само собой прекратилось. Н-да другие были времена и люди тоже другие – лучше, чем сегодня! И если вы хотите знать мое мнение, то при коммунизме мы уже жили…
 - Так это потому что крыс тогда во дворе не было, - сказал Фарик, налегая на пахлаву больше, чем следовало бы налегать интеллигентному человеку.
 - Так крыс не было потому, что люди были другими! – ответил дядя Гусик, наливая себе очередной армуд чая. – То есть нельзя сказать, что крыс совсем не было – были, конечно! Вот только не люди их боялись, а они людей. Любая крыса знала, что если при свете дня вылезет из норы, всегда найдется мужчина, который ее прибьет. И в месте, где убивали крысу, другие потом долго не показывались… Крыса она ведь как – она только силу понимает!
 - Это точно! – поддакнул с другого конца стола Алик, и эти двое обменялись друг с другом такими взглядами словно было нечто такое, о чем знали только они.
 - Сейчас ученые гипотезу выдвинули, будто крысы тоже обладают разумом - как люди. И у них своя, крысиная цивилизация, есть даже что-то вроде своей культуры и своей религии, - вставил Фарик, и сидевшие женщины посмотрели на него с уважением: все-таки чувствуется, что человек нельзя заканчивал факультет востоковедения!
 -   Я в школе не очень хорошо учился, все эти гиппотенузы плохо помню, - сказал дядя Гуссейн. - Но могу точно сказать: глупости все это. Все это люди придумали, чтобы свой страх перед этими тварями оправдать. Нет у них никакой цивилизации, и моллы с шейхом у крыс тоже нет. Крысы – такие же животные, как и все прочие. Наглые, умные, хитрые, но – животные!
 - Так что выбрось свою гипотенузу в мусорный ящик, только не промахнись! – закончил свою речь дядя Гусейн, и все одобрительно заулыбались его шутке.
Только сейчас, сидя за этим столом и по привычке время от времени поглядывая по сторонам, жильцы этого дома поняли, от какого богатства они отказывались в последние годы: очищенный от мусора,  двор казался огромным, в нем вполне хватало места и для детских игр, и для того, чтобы выложить и простегать одеяла на зиму, и для варки варенья в огромных эмалированных тазах. И проход, ведущий со двора на улицу, с одной стены которого выстроились мусорные ящики, тоже оказался очень широким, так что по нему вполне могли пройти, не задевая друг друга, два человека…
 - Теперь тебе не нужно будет ждать, когда Алик с работы вернется,- сказала Наиле тетя Наташа.- Можешь ребенка прямо днем на коляске во дворе выгуливать… А то понятно, почему она такая бледненькая – ребенок целый день сидит взаперти за закрытыми окнами!
 -  Да зачем ей во дворе-то сидеть?! – удивился дядя Гуссейн. – Бояться сейчас особенно нечего, может и сама с ребенком в парк выйти…
Наиля, нужно сказать, к этому совету прислушалась и с того дня стала регулярно вывозить дочку в парк семи фонтанов, а временами доходила с ней до бульвара и там гуляла почти до самого вечера.
Только не к добру все этой оказалось, ой, не к добру…

Глава седьмая. Скандал

С того дня жизнь в доме круто изменилась, если и не для всех, то уж для Алика и Наили с дядей Гусиком и тетей Садыхой - точно. Теперь они часто проводили вечера вместе – или за столом во дворе или в комнате Гусика и Саддыхи. А каждую пятницу «Мой родной» обходила всю коммуналку и просила с шести до восьми вечера не занимать ванную, потому что им с Наилей нужно будет в это время купать ребенка. Мало этого – тетя Саддыха начала сумками таскать к Наиле продукты, а когда раз в месяц отоваривалась в особом партийном магазине, где дяде Гусику как персональному пенсионеру полагались хорошая колбаса,сардельки, шпроты, московские конфеты и много чего другого, то первым делом она тащила весь этот дефицит во флигель… И Наиля менялась на глазах – она чуть поправилась, похорошела и теперь ходила по улицам с коляской, не горбясь и не пряча глаза от людей.
Но вот Наргиз-ханум все эти перемены готовили не самый приятный сюрприз.
Дело было уже осенью, когда на бакинские улицы нисходит какая-то особая истома, погода стоит не жаркая и нехолодная, а такая как надо,день тянется долго, и, кажется, что если когда-то на земле и вправду существовал рай, то размещался он здесь, на берегу темно-зеленого Хазара. Усидеть в такие дни на работе было совершенно невозможно, центр города с утра до вечера заполнен народом, так что становится совершенно непонятно, кто же, когда и где в этом городе работает. Впрочем, разве в раю кто-то должен работать?!..
Расслабляющая одурь этих дней подействовала даже на исполнительную Наргиз-ханум, и она, отпросившись на два часа раньше с работу у своего начальника, доехала до Баксовета, а затем спустилась пешком по Коммунистической, заглянула по дороге в «Академкнигу», а затем перешла на другую сторону дороги и, перейдя Площадь молодежи, направилась к «Универсаму». День был удачным, так как к ее приходу в «Универсаме» как раз выбросили очень неплохую докторскую колбасу, а в в молочном отделе еще осталось с утра несколько пачек творога и бутылок кефира. Сметаны, само собой уже не было, но на нее Наргиз-ханум и не рассчитывала… Того, что она купила,должно было и так хватить на уютный ужин с Фариком.
Чрезвычайно довольная собой, Наргиз-ханум направилась к дому через парк семи фонтанов и, проходя по нему, увидела прогуливающуюся с коляской Наилю, рядом с которой шел ее Фарик. Нет, они не целовались, слава Богу, до того,чтобы целоваться, когда на улице полно народа, ее сын пока не дошел, но идиотская улыбка на еврейском лице ее сына и еще более идиотская его походка не оставляла никаких сомнений в характере их отношений.
Почувствовав, как у нее перехватило дыхание и закололо давно не напоминавшее о себе сердце, Наргиз-ханум вдруг больше всего испугалась, что Фарик и Наиля смогут ее заметить,и быстренько свернула в сторону бокового выхода из парка, ведущего  к кинотеатру «Араз». Выскочив на улицу Азизбекова, она ускорила шаг, а когда вошла в дом, несмотря на продолжавшее колоть сердце, почти взбежала на несколько ступенек, ведущих к главной двери квартиры.
Войдя в свою чистую, аккуратную комнатку, она заперла дверь и попыталась успокоиться. Больше всего она злилась на старую Садыху – та знала, не могла не знать о том, что Фарик и Наиля… встречаются, и ни слова ей не сказала!А она еще считала ее хоть и простой, но порядочной женщиной! Саддыха ее предала и другого слова, определяющего все происшедшее Наргиз-ханум подобрать не могла.
И все же она сумела успокоиться и взять себя в руки – ради сына, ради его будущего. В конце концов, говорила она себя, главное, чтобы эта Наиля не была беременна, и тогда все можно уладить. Фарик – умный мальчик, если ему все правильно объяснить, он поймет и примет правильное решение. Главное тут – не навредить, правильно построить разговор…
И Наргиз-ханум начала на бумаге набрасывать развернутый план разговора с сыном,который в конце концов начал напоминать тезисы к докладу на какой-нибудь научной конференции.
Фарик появился дома через час, на пороге чмокнул мать в щеку и наргиз-ханум отметила про себя, что поцелуй его был на этот раз чисто механический, без былой теплоты и горько усмехнулась про себя этому своему наблюдению.
 - Есть будешь? – спросила она сына, и когда Фарик стал с удовольствием уплетать хлеб с докторской колбасой,  запивая этот буттерброд холодным кефиром, как бы невзначай обронила:
 - Что с твоей диссертацией?
 - Если честно, то ничего, - признался Фарик. – Айдын-муаллим торопит, говорит, что нужно поскорее провести предварительную защиту, а я застрял на второй главе. Знаешь, я думаю поменять название темы. Скажем, назвать работу «Еврейские и арабские философы эпохи Восточного Ренессанса как основоположники основных гуманистических течений в мировой философии». Это будет гораздо ближе к истине…
 - Ты понимаешь, что ты делаешь?! – Наргиз-ханум на мгновение заглянула в свои тезисы. – Ты понимаешь, насколько важно для тебя, для твоей карьеры ученого, для всего твоего будущего защитить диссертацию?! Но в последнее время у меня появилось такое чувство, что тебе на это наплевать…
 - Да не наплевать мне! – раздраженно поморщился Фарик. – Просто в жизни ведь есть что-то еще, помимо диссертации. И потом, я же сказал тебе, что не хочу ничего бросать, я собираюсь поменять тему…
Наргиз-ханум, стоя у буфета, спиной к Фарику, еще раз заглянула в тезисы и решила, что настал удачный момент для перехода к основной теме разговора.
 - Может, ты и женится собираешься? – спросила она, чуть повышая голос.
 - Может, и собираюсь,- ответил Фарик, отставляя в сторону стакан с кефиром.
Дальше в тезисах значилось: «Напомнить о позорном прошлом девушки».
 - И на ком же? Может быть, на той проститутке, которая живет во дворе?!
 - Мама, - Фарик сцепил на столе кисти рук, - во-первых, у Наили есть прекрасное имя. А во-вторых, если ты еще раз так ее назовешь, будет плохо. Я собирался тебе все рассказать со дня на день, но если ты сама все узнала, это еще не значит…
 - Ну, хорошо! – Наргиз-ханум подсела за стол и постаралась сделать так, чтобы ее голос звучал как можно более доверительней. – Допустим, я насчет нее не права, хотя о ее прошлом знает пол-города, и я просто констатирую факт, а на константацию фактов не обижаются. Но давай говорить откровенно. Эта… Наиля, по сути, просто первая… девушка в твоей жизни, которая ответила тебе симпатией на симпатию. Не хочу уточнять, почему это произошло, иначе ты опять начнешь обижаться. Но с чего ты взял, что это – настоящее чувство?! Что завтра она… вы не охладеете друг к другу?! Может быть,стоит подождать, защитить диссертацию, встать на ноги, проверить свое чувство на прочность, наконец?!
Тут Наргиз-ханум перевела дыхание, вспомнила, что там было написано в оставленной ею на буфете шпаргалке и продолжила:
- Подумай, сам: ну о чем вы будете говорить? Какие у вас могут быть общие интересы?! Ты – молодой, перспективный ученый с широким кругозором, а она… говорят,даже среднюю школу не закончила, на панель пошла!.. Ну хорошо, молчуяоб этом, молчу!.. Но ты подумал о том, пара она тебе или нет?!
 - Знаешь, мама, - сказал Фарик. – мне трудно с тобой об этом говорить, потому что мы никогда не на такие темы не разговаривали, но я думаю, что если человек может объяснить настоящее у него чувство или нет, то это чувство точно не настоящее. Он должен это знать – вот и все!
На этом та часть их разговора, которая развивалась точно по плану Наргиз-ханум, была закончена. Потому что дальше Фарик сказал такое, что Наргиз-ханум мгновенно забыла и начала говорить то, что подсказывало ей маетринское сердце, которое вновь начало нестерпимо колоть.
- А готовит она, между прочим, лучше тебя. И плов, и долму, и кюфту… - вот что сказал Фарик.
 - А, так она тебя за тарелку долмы приманила! – взвилась Наргиз-ханум. - А ты подумал, какой позор навлекаешь на нашу семью, на память своего отца, если женишься на этой своей Наиле?! Что скажут люди, когда узнают, что последний прямой потомок Фархада Караева, носитель его имени, представитель аристократического рода женился на прости Господи ком?!
 - Ой, мама только не надо про аристократизм нашего рода! – поморщился Фархад.  – Ты сама прекрасно знаешь, что пока на участке моего прапрадеда не забил нефтяной фонтан, он был обыкновенным водоносом!
 - Ну, хорошо, как ты себе представляешь эту вашу женитьбу?! Где вы будете жить?! Или у нее хватит совести спать с тобой в одной комнате с матерью или братом?! Неужто она у тебя совсем бесстыжая?!
 - Этот вопрос мы как раз уже решили. Алику дают на заводе квартиру на Баилове из освободившегося фонда. Так мы с Наилей пока переедем туда, а он останется во флигеле.
И эти слова Фарика окончательно добили Наргиз-ханум – она поняла, что они действительно все решили - без нее.
 - Ну и женись на своей шалаве! – выкрикнула она. – Пусть она за твоей спиной гуляет направо и налево!
 - Мама, я тебя просил!..
 - Шалава – она шалава и есть! – еще громче, так чтобы стало слышно во всем доме выкрикнула Наргиз-ханум. – И если ты это сделаешь, видеть тебя больше не хочу – иди, жри свою долму!
 - Ну и пожалуйста! Хоть сегодня!- Фарик рывком распахнул дверь, вышел в коридор, а затем послывшался громкий хлопок центральной двери.
 А через пять минут после этой сцены тетя Саддыха остородно постучала в комнату Наргиз-ханум.
 - Наргиз, мой родной, можно с тобой поговорить на минутку? – сказала она по-русски и, не дожидаясь ответа,  проскользнула в комнату.

Глава 8. Разговор

Если бы тетя Саддыха не забыла до конца прикрыть дверь, а тетя Наташа как раз в это самое время не готовила зеленый борщ на своей крохотной кухне, никто бы никогда не узнал, о чем говорилось в тот вечер в комнате Наргиз-ханум.
Разговор шел, само собой, на азербайджанском, но язык этот для тети Наташи был не чужой – коренная бакинка, она если и не могла сводно на нем говорить, то понимала практически все.
 - Я к тебе не как соседка – как мать к матери пришла, - осторожно начала Садыха разговор. – Сама знаешь, у нас с Гуссейном никогда детей не было, но Алик и Наиля нам в последнее время стали как родные, клянусь Аллахом!.. И если они с твоим Фархадом любят друг друга, прошу тебя, не мешай им, не становись на пути. Наиля – девочка чистая, ты потом сто раз небо благодарить будешь, что такую невестку получила!
И тут Наргиз-ханум не выдержала.
 - Это она-то – чистая девочка?! А ребенок у нее от кого – от Святого Духа?! Да как у тебя язык вообще поворачивается! Ты же сама мне рассказывала, что она была первой про*****ю во всех микрорайонах! А сейчас хочешь моего Фарика на ней женить?! Совести у тебя нет, Садыха, вот что! Уйди отсюда, не выводи меня из себя!
Но тетя Саддыха и не подумала сдвинуться с места.
- Мало ли что я говорила, - с достоинством произнесла она. – И потом, когда это было – сто лет назад?! Я бы на тебя посмотрела, если бы ты в пятнадцать лет сиротой осталась! Да что ты вообще о ней знаешь?! Само собой, когда ребенок один остается, ему любой подонок голову вскружить может. Вот один такой и влюбил ее в себя, а потом пустил по рукам, квартиру в пубьличный дом превратил… И если твой Фархад ее сейчас бросит, я не знаю что с ней будет…
 - А про Фарика ты подумала?! Над ним же весь город смеяться будет!.. В Баку, слава богу, все всех знают, разговоры начнутся… И  потом, почему всем должны доставаться чистые девушки, а моему сыну – чужая подстилка?!
 - Э, что ты знаешь про чистых девушек! – махнула рукой тетя Саддыха. – Вон недавно сын главного прокурора на дочери начальника военкомата, студентке мединститута женился. Так эта девушка после «хари-хари» поехала в Набрань, в студенческий лагерь и там, как рассказывают, переспала со всеми парнями. С думя-тремя сразу спала, говорила «Хочу нагуляться перед свадьбой!». А потом вернулась в город, зашилась – и в загс! Так вот она-таки про*****! А Наиля… Несчастная, она - да! Но чистая – это я тебе говорю! Грязь к ней пирстала страшная, да только вся отмылась. А про историю эту сейчас даже в микрорайонах никто не помнит, можешь мне поверить!..
И видя, что Наргиз-ханум в ответ на все это молчит, Садыха торопливо добавила то, что давно хотела сказать:
 - А мы с Гусейном за ней приданное дадим – всю квартиру им обставим, им ни на что деньги тратить не надо будет, пусть живут и радуются. Так что ты подумай, а я пока к себе пойду…
И уже когда тетя Садыха открывала дверь, Наргиз-ханум вдруг спросила:
 - А отца их вправду убили в милиции?
 - Вправду, - ответила Садыха. – Гусик специально выяснял, ты же знаешь, у него в МВД большие связи остались. А когда выяснил, пошел к тому полковнику и сказал: «Что же у вас это происходит?! Да, в наше время мы тоже по тапшу могли дело закрыть – о драке там или об ограблении. Но мы никогда не опускались до того, чтобы покрывать убийцу или насильника, да еще ради этого убить другого человека. Если убил или изнасиловал, то пусть будет хоть сын родной, но судить его надо по всей строгости закона – на этом все и держалось. А вы - как крысы,  все законы преступили!» Так и сказал, клянусь покойной матерью…
 - А полковник что?
 - Сказал: «Иди, Гуссейн-муаллим, домой, не возводи поклеп на своих бывших сослуживцев. А то если мы на тебя обидимся – хорошо не будет…»
И уже когда тетя Садыха окончательно выходила за дверь, Наргиз-ханум сказала:
 - Скажи Фарику, чтобы шел домой спать. Он, наверное, у вашей… этой… сидит, долму ее кушает и чужого ребенка нянчит!
Тетя Саддыха,словно не услышав последней фразы степенно закрыла дверь, а затем больше для порядка, чем в упрек сказала:
- Наташа, мой родной, зачем подслушивал?
 
Глава 9. Тайны старого дома

О том, как справлять свадьбу, спорили много и долго. О регистрации во Дворце бракосочетаний вопрос, разумеется. не стоял – туда, как с ходу заявила Наргиз-ханум, женщины с ребенком не ходят. Сошлись на том, что подойдет районый загс. Но ведь нормальные люди по такому случаю заказывают большой зал в старом или новом «Интуристе», приглашают туда всех родственников и знакомых, сотрудников по работе, наконец… Без этого Наргиз-ханум свадьбы не представляла, но и как объяснить всей родне и коллегам по работе, почему ее Фарик не смог найти приличную девушку, а женился на женщине с ребенком, она тоже не знала.
И никакого выхода из этой ситуации не видела…
Наконец, ее удалось уговорить, чтобы свадьба была прямо дома, в комнате тети Саддыхи и дяди Гуссейна – она самая большая и, если из нее вынести всю мебель, в ней поместится куча народу – и самые близкие родственники, и несколько друзей Алика по заводу, и самые близкие товарищи Фарика, и соседи. А потом Фарик и Наргиз-ханум устроят какое-то угощение для коллег на работе. Разговоры и обиды, конечно, будут, но тут уж ничего не поделаешь.
В ноябре Алику, наконец, выделили обещанную однокомнатную в старом доме на Баилова, и Фарик с Наилей начали готовиться к переезду.
После того памятного разговора между Наргиз-ханум не то, чтобы совсем не разговаривала с сыном, но говорила только по необходимости, подчеркивая, что он сам знает что делает и она за это не желает нести никакой ответственности. И когда Фарик сказал, что хочет забрать любимые книги и разобрать семейный архив, она только драматично пожала плечами.
Архив этот располагался в огромной, уходящей в глубь стены нише, благо, если судить по окнам, толщина стен самого дома составляла что-то около метра. Обычно в таких нишах хранили белье, но кто-то из Караевых еще в давние времена превратил ее огромный книжный шкаф, куда сваливались ставшие ненужными детские книги, документы и старые фотоальбомы. Фарик быстро закончил со средней полкой, отложив в сторону несколько когда-то любимых книг и вернув все остальные на место. Но начав просматривать фотоальбомы, он так в них углубился, что забыл обовсем на свете. Первый из альбомов был ему хорошо знаком – он сам когда-то вкладывал в него фотографии, сидя на диване рядом с мамой. И взглянув на фотографию, где он, Фарик, в синем костюмчике крепко держал мать за руку, Фарик вдруг подумал о том, как давно он не фотографировался вместе с матерью.
А потом эта женщина с фотографии – нет, не Наргиз-ханум, хотя очень на нее похожая, но гораздо моложе, красивее и, если честно, чуточку умнее – взяла его за руку, посадила в кораблик, курсирующий по «Бакинской Венеции» и поплыла вместе с ним вспять по теченью времени.
Он снова увидел себя маленьким мальчиком, который в воскресенье вприпрыжку идет вместе с мамой и папой к парку,где растут пальмы и работает карусель, а из парка, купив пломбир в шоколаде, они направляются на бульвар, где можно встретить кучу знакомых и покататься на машинках или лошадках с педалями. Оттуда они продвигались к фуникулеру, который уносил их в парк Кирова… Фарик вдруг вспомнил отца – каким он был веселым и счастливым в такие воскресенья - и у него запешило в горле. Потом пошли фотографии отца в юности,во время учебы в университете, затем строгие фотографии деда и бабки, и наконец в его руках оказался совсем старый альбом с желтой деревянной обложкой, которая нигде даже не потрескалась – все-таки, что ни говорите, а тогда умели делать настоящие вещи.
«Выпуск Русской женской гимназии г. Баку 1895 года» - было написано внизу первой фотографии. Фарик перевернул страницу и на него взглянула ослепительной красоты девушка. «Ида Коган в день выпуска из гимназии. 1895 год» – было подписано под фотографией каллиграфическим почерком. Дальше следовало еще несколько фотографий той же Иды Коган, а потом она возникла уже в образе настоящей светской дамы, в роскошном светло-голубом платье, с массивным золотым ожерельем на шее, держа под руку молодого человека явно азербайджанской наружности в элегантном фраке…
 - Мама, а кто такая Ида Коган? – спросил Фарик через плечо. – Я тут нашел целый альбом с ее фотографиями…
 - -Не знаю, - ответила Наргиз-ханум. – Может быть, отец знал, но сейчас у него не спросишь…
А Ида Коган в фотоальбоме тем временем стремительно старела и вместе с ней старел ее элегантный спутник: на следующих фотографиях они появились вместе с двумя детьми, потом тремя и на последнем снимке, датированном 1918 годом она была уже полной рыжеволосой женщиной, на которо1 явственно отразились прожитые годы…
Отложив этот альбом в сторону, Фарик взялся за следующий, самый древний. Снимки, которые лежали в нем настолько пожелтели, что лица на фотографии выглядели словно окутанными каким-то туманным нимбом. И здесь все фотографии были подписаны: «Бакинские нефтепромышленники на приеме у губернатора», «Бакинские нефтепромышленники в Благотворительном собрании», «Бакинские нефтепромышленники на открытии Бакинской купальни», «Нефтепромышленник Фархад Караев с сыновьями»… На последней фотографии в одном из трех юношей четко угадывался тот самый молодой человек, который держал под руку Иду Коган…
 - Мама! – крикнул во весь голос Фарик, пораженный своим открытием. – По-моему, Ида Коган – это моя прабабка!!!
На следующий день Фарик впервые в жизни спешил на работу – в Институте Востоковедения был самый большой архив дореволюционных газет и именно там, возможно, были какие-то сведения о прадеде и прабабке. Получив на руки подшивку всех номеров  «Бакинских ведомостей» за 1895 год, он начал пролистывать их один за другим. Январь, февраль, март, апрель – ни слова. Газеты почти не упоминали его прапрадеда, их главным героем и любимцем был Гаджи Зейналлабдин Тагиев, и Фарик впервые понял,на чем были основаны слухи о том, что дед терпеть не мог Тагиева – он ведь тоже немало делал для города, но почему-то это ускользало от внимания тогдашней прессы. И вдруг, в одном из майских номеров «Ведомостях» на предпоследней страницы он наткнулся на фотографию прапрадеда. В сущности, фотографий к статье было две – с первой смотрел его прапрадед Фархад Караев, а со второй он сам – Фарик Караев, только лет на двадцать старше, с бородой и в черной ермолке.
А над фотографиями был помещен заголовок: «Скандал в среде бакинских нефтепромышленников» – не очень крупный, но и не такой уж и мелкий, явно с расчетом на то, чтобы читатели обратили внимание на эту заметку. И Фарик впился глазами в текст статьи:
«Как стало нам известно из весьма уважаемых источников, старший сын известного нефтепромышленника-мусульманина Фархада Караева Наби Караев, недавно вернувшийся в Баку после успешного окончания Горного института, заявил отцу, что хочет жениться на Иде Коган – дочери известного еврейского нефтепромышленника, старосты хоральной синагоги г. Баку и почетного председателя Еврейского  благотворительного общества Иосифа Когана. Девушка ответила согласием на предложение сына миллионера, но заявила, что не собирается при этом менять веру своих отцов и переходить в мусульманство. Оба нефтепромышленника заявили, что не дадут своего благословения на этот брак».
Фарик перевернул страницу, некоторое время просидел, уставившись в пространство, а затем снова начал читать. Следующая заметка о его предках появилась в «Бакинских ведомостях» через полтора месяца – в июне. На этот раз она была опубликована на первой странице под длинным заголовком: «Скандал: сын и дочь нефтепромышленников требуют дать им пожениться гражданским браком».
«Как сообщают весьма уважаемые источники,- писал безымянный, но бойкий репортер, - сын известного нефтепромышленника-мусульманина Фархада Караева Наби Караев, недавно вернувшийся в Баку после успешного окончания Горного института и дочь известного нефтепромышленника иудейского вероисповедания, старосты городской хоральной синагоги Йосифа Когана, на днях закончившая русскую женскую гимназию заявили своим родителям, что поженятся, независимо от их воли так называемым гражданским браком. Сие означает, что они не соибраются венчаться ни по одному общепризнанному обряду. Оба нефтепромышленника пребывают в крайнем раздражении и растерянности из-за желания своих детей. Еврейские и мусульманские духовные лица потребовали не допустить этой, неведомой доселе бакинской публике формы брака, заявив, что он может послужить дурным и опасным примером для нашей молодежи…»
Фарик закончил читать подшивку только в шесть часов вечера –и то потому, что библиотекарша настойчиво напомнила ему, что ее рабочий день кончился и у нее тоже,как у всех прочих есть муж и дети. Он долистал «Ведомости» аж до 1920-гогода, когда их окончательно прекратили печатать, и теперь знал о своих предках почти все…
На улице шел дождь, но холодно не было, а может, Фарик просто не чувствовал холода… Он шел по той самой улице, на которой в апрельский день 1895 года его прадед, Наби Караев, в новеньком, сшитом с иголочки костюме выпускника Горного института встертил гимназистку Иду Коган,которой суждено было стать его прабабкой. Когда стало ясно, что жениться каким-либо образом, который был бы приемлем для их родителей, они не могут, Наби Караев попросту снял большую квартиру в центре города и перехал туда вместе с Идой. Фархад Караев проклял сына, а Иосиф Коган объявил с амвона синагоги о смерти дочери и справил по ней траур. Но еще больше Фархад Караев взъярился, когда узнал, что молодые совсем не бедствуют, так как Наби начал работать инженером на промыслах его заклятого врага Гаджи Зейналабдина Тагиева. Тагиев же то ли потому, что симпатизировал молодой паре, то ли для того,чтобы досадить своему давнему конкуренту и недругу, не только платил Наби Караеву больше, чем всем другим инженерам, но и дал ему огромную беспроцентную ссуду на покупку дома.
На эти деньги Наби Караев и купил тот самый дом, в котором они жили сейчас с матерью. В его просторных залах Ида и Наби Караевы устраивали приемы для гостей, которые из нефтепромышленников посещал только Тагиев – остальную часть завсегдатаев этих приемов составляли писатели, журналисты, начинающие политики. Бывали здесь и Джалиль Мамедкулизаде, и тогда только пробовавший свои силы в литературе великий Гуссейн Джавид...
Когда спустя семь лет Фархад Караев скоропостижно скончался, Наби с согласия или, скорее, по настоятельной просьбе братьев принял руководство делом отца. После 1920 года он с женой остался в Баку и до того момента, когда его расстреляли за «подрывную деятельность», жил в своем доме. Об этом в «Ведомостях» написано не было, но это Фарик знал и так. Прадеду оставили в доме три комнаты, но после его расстрела его семью вновь уплотнили…
Зато в «Ведомостях» более-менее подробно говорилось о судьбе другого его прапрадеда – Иосифа Когана. Тот дожил до 1920 года, а когда началась «экспроприация экспроприаторов», рабочие-азербайджанцы стеной встали за своего старого хозяина и потребовали от ЧК разрешить ему уехать вместе с сыновьями и внуками в Палестину со всем движимым имуществом…
Фарик шел по тем самым улицам, по которым любили гулять его прадед с прабабкой и думал о том, что, может быть, именно благодаря им Баку стал таким, какой он сегодня есть. Это был его город, он устраивал Фарика, он подходил ему, как костюм, сшитый лучшим портным с Торговой, и Фарик не хотел, чтобы этот город менялся…
А еще он думал о том, как расскажет всю эту удивительную историю Наили и как она будет его слушать и ее черные, как ночь, глаза будут полны восхищения и любви.
Он сам не заметил, как вошел через боковые, литые ворота дома в проход, ведущий через мусорные ящики во двор. В проходе стоял запах мусора, но было чисто и горящей под аркой единственной лампочки вполне хватало, чтобы осветить путь. И тут на середину прохода откуда-то из-за мусорного ящика вынырнула большая жирная крыса. Заметив Фарика, она замерла и на какое-то мгновение замер Фарик – он почувствовал, как ему хочется отвести взгляд от этой мерзкой серой твари, как ноги становятся ватными и уже подумал о том, чтобы повернуть назад, войти в дом через главный вход и уже оттуда – в квартиру, в комнату матери. Но тут он вспомнил, что это – его дом и что мужчине не пристало бояться крыс.
И в тот момент, когда он сделал шаг вперед, крыса как-то странно, почти по-человечьи, взвизгнула и наутек брослась обратно, в сторону мусорных ящиков и вскоре скрылась за одним из них.
 - Крысы вернулись, - сказал он Алику, входя во флигель.
 - Они и не исчезали, - ответил Алик. – Ты что думаешь - мы их всех тогда перебили?! Понятно было, что они вернутся. Надо будет попробовать на мусорке все забетонировать, все их норы бетоном залить. Это, конечно, тоже от них до конца не избавит,но по меньшей мере,они будут знать, кто здесь хозяин…
 - Знаешь, - Фарик чмокнул в щеку Наилю, подошедшую к плите, чтобы поставить чайник, - дядя Гусик, конечно, хороший мужик, но неумный. Я думаю, что крысиная цивилизация все-таки существует и наша война с ними – это именно война цивилизаций. И еще знаешь, о чем я думаю? Что это –трансцендентное противостояние, в котором нет правых и виноватых. Крыса не виновата, что родилась крысой и, если с нашей точки зрения правы мы, то с крысиной – правы крысы. Но у той.ни у другной стороны нет выхода, кроме как жить рядом друг с другом и пытаться когда-нибудь друг друга уничтожить.
 - Может, оно и так,- пожал плечами Алик. – Я одно знаю: крысы приходят на те места, которые оставляют люди. А когда люди возвращаются, крысы должны уйти. Точнее – их нужно заставить уйти. В одном дядя Гуссейн точно прав: люди не должны показывать, что они их боятся. Потому что тогда крысы попытаются выжить их из собственных домов…

Глава 10. Прощание

На Баилов Фарик и Наиля переезжали за два дня до загса – чтобы сразу после регистрации и свадьбы они могли направиться на новую квартиру. Руководил переездом дядя Гуссейн, надевший по такому случаю свою старую милицейскую форму с капитанскими погонами – обычно он надевал ее только на 7 ноября и 1 мая, когда вместе с тетей Садыхой шел смотреть демонстрацию с трибуны для почетных гостей, где ему выделяли место как почетному пнесионеру МВД республики.
Еще рано утром дядя Гуссейн нанял большую машину, на которой и отвез на Баилов прямо из мебельного магазина купленные им с заднего крыльца две краснодарские кровати, таллинскую стенку и всякую кухонную мебель. Ходка с вещами, нехитрой  домашней утварью и книгами Фарика была последней.
Пока Алик и Фархад заносили вещи в дом, к дяде Гуссейну подошел какой-то невысокий, крепко сбитый мужик в клетчатой рубашке.
 - Что, новенькие вселяются? – спросил он. – Помощь какая нужна? Сейчас, правда, большинство мужиков на работе, но если нужно помочь, людей найдем…
 - Сами справимся! – дядя Гуссейн поправил на голове милицейскую фуражку. – А за предложение – спасибо. Вы, наверное, будете соседом наших молодых?! Соседи – они ведь ближе родственников… А я вам хороших соседей привез, голову даю на отсечение! Крыс у вас тут, кстати, нет?
 - Крыс?! – удивился мужчина. – Вроде, слава Богу, нет. Или есть, но мы их не видим... А в чем дело?
 - Просто вот он, - дядя Гуссейн улыбнулся и показал на вышедшего из подъезда Алика, - большой специалист по борьбе с крысами и по уборке мусора. Знаете, люди должны время от времени убирать мусор, независимо от того, есть крыслы или нет. А если, крысы все же ,не дай Бог, появятся, не переживайцте - поможем. Главное – не бойтесь их. И еще: никогда не бросайте мусор мимо ящиков…


На этом, дорогой читатель, мы и попрощаемся с героями этой сказки. Они были далеко не единственными обитателями дома, который когда-то принадлежал Иде и Наби Караевым. Было в нем, напомню, немало коммунальных квартир и немало жильцов,  которые, кстати, тоже принимали участие и в битве с крысами,и в пиршестве во дворе, и во многих других событиях, но о которых я напишу как-нибудь в другой раз.
Я знаю о том, что случилось потом с каждым из них, знаю, какая судьба постигла их общий дом, но рассказывать об этом не буду – ведь у сказки должен быть счастливый конец, не так ли?
Могу лишь сказать, что у Фарика и Наили все действительно сложилось хорошо. Если не в материальном плане, то в другом – тот, который куда важнее.
И еще: помните, что люди должны время от времени убирать мусор, независимо от того, есрысы или нет. А если вам когда-нибудь придется столкнуться с крысами, очень прошу вас: не бойтесь. Помните: крысы приходят на те места, которые оставляют люди. А когда люди возвращаются, крысы должны уйти…

Петр ЛЮКИМСОН.