Любовь моя, Фатима! Из цикла

Вот вам одна из историй, которая была услышана мной в кафе тель-авивского Дома журналистов "Бейт-Соколов" в теперь уже кажущиеся такими далекими дни второй войны в Персидском Заливе.
Журналистские и писательские байки "там", в России, обычно рассказывались именно в таких местах - в ЦДЛ или редакционных буфетах, и были всегда очень занимательны, тем более что рассказ шел всегда под бутылку. Увы, израильские журналисты почти не пьют - кофе, в крайнем случае - стакан виски с содовой или джина с тоником, за которым они могут сидеть часами. И потому в откровения они пускаются редко. Однако в тот раз мне удалось разговорить одного из самых известных израильских политических журналистов. Может быть, потому что за окнами лил дождь, а на душе было не очень уютно от не слишком удачного начала американской операции американцев в Ираке...
- Черт, жаль, что меня не пустили в Ирак, а приклеили к канцелярии премьера, - сказал Дан. - Какие репортажи можно было бы сделать, какую книжку потом написать!
Я прекрасно его понимал - какой журналист не мечтает быть в самом центре событий, кто из нас не тоскует по этой сумасшедшей работе, когда репортаж в номер набирается на портативном компьютере в какой-нибудь прифронтовой гостинице или даже под открытым небом, а то и просто диктуется редакционной машинистке по сотовому телефону возле танка?! Но Дану было грех жаловаться - в свои тридцать с весьма длинным хвостиком он считается одним из ведущих политических журналистов страны, имеет свои собственные источники информации во всех политических структурах и министерствах. И писал он всю жизнь именно о политике - репортажи, обозрения, книги. Армейская тема никогда не входила в сферу его интересов, так что послать его в Ирак никак не могли.
- Да что ты понимаешь?! - сказал он в ответ на это мое замечание. - Чушь все это - журналистская специализация! Если ты числишься ведущим репортером, то должен быть ведущим во всем. С этой точки зрения, кстати, совершенно правильно работают иранцы. Ты видел, что у них прямые репортажи из горящего Багдада ведет та же девушка, что мелькает на всех пресс-конференциях зарубежных политиков?! Впрочем, Фатима - это действительно настоящий гений журналистики, таких в мире раз-два и обчелся!
- Погоди, - перебил я его. - Это не та ли самая Фатима, которая сумела месяца три назад побывать в Израиле и сделать репортаж из Восточного Иерусалима о том, как мы издеваемся над оккупированными нами арабами в святом городе?! ШАБАК и "Моссад" еще на ушах стояли, задаваясь вопросом о том, каким образом ей удалось проникнуть в Израиль и вести съемки прямо под носом у наших солдат?!
- Она, - кивнул Дан. - В Израиль она, кстати, проникла тем же путем, каким мы проникаем в арабские страны, чтобы делать оттуда репортажи - по американскому паспорту. А потом я помогал ей организовать репортаж - я возил ее по Иерусалиму в своей машине с табличкой "Пресса", и потому она могла относительно свободно и спокойно работать...
- Ты?! Но ты же видел, какой репортаж она сделала из Иерусалима! Там заряд ненависти к Израилю и к евреям - на десять мегатонн. И по сути дела, она призывала палестинцев продолжать террор, продолжать посылать к нам смертников...
- Так она это видит, - он пожал плечами. - И, видимо, ее не переделаешь. Хотя в тот ее приезд в Иерусалиме я еще раз попробовал. И еще раз сделал ей предложение, чтобы снова получить отказ...
- Предложение о чем?
- Выйти за меня замуж, разумеется. Мы ведь с ней знакомы больше двух лет, и все это время она стоит у меня перед глазами, как наваждение. Господи, что бы я только не отдал за то, чтобы она была еврейкой... Или нет - не нужно, чтоб она была еврейкой, достаточно, чтобы между нами и мусульманами был мир, тогда, глядишь, это стало бы возможным!..
...Они познакомились в 2000 году, в Вашингтоне, когда уже стало ясно, что мирный процесс полетел к чертовой матери, что на смену ему снова пришли террор и ненависть, но в Белом доме еще проводились пресс-конференции, посвященные тому, как спасти этот самый процесс и остановить насилие.
На одной из таких пресс-конференций Дан в упор спросил Билла Клинтона, почему Америка не спешит с однозначным осуждением Арафата за то, что тот нарушил все взятые на себя обязательства, почему США спокойно смотрят, как снова льется еврейская кровь?
- А, вы из Израиля! - сказала сидевшая с ним рядом девушка в элегантном сером костюме с накинутым на голову прозрачным платком. - Ну тогда все понятно! Кровь палестинских детей вас не волнует!
И подняла руку, чтобы задать свой вопрос - о крови палестинских детей, о том, до каких пор США будут потворствовать сионистскому образованию на Ближнем Востоке, нарушающему все резолюции ООН и резолюции Совета Безопасности?!
Так закончилась их первая встреча, но спустя месяц судьба снова свела их вместе - на этот раз в Тайбе. Сначала они столкнулись нос к носу в пресс-службе Палестинской автономии, где им обоим назначил встречу Мухаммед Дахлан, а потом и в ресторане роскошной тайбской гостиницы.
Словно сговорившись, они оказались за одним столиком, и не столько ели, сколько спорили о том, что же происходит между Израилем и палестинцами.
- Я видел ваши репортажи, - сказал, наконец, Дан, чтобы закончить этот бессмысленный политический спор. - Правды в них, когда речь идет об Израиле, ни на грош, объективностью и не пахнет, но при этом они очень здорово сделаны. Вы умеете видеть - а это для журналиста главное...
- Я не видела ваши репортажи, - парировала она, - но уверена, что правды в них не на грош, а объективностью и не пахнет. Вы, евреи, всегда лжете - своему народу и всему миру!
После этих слов ему, наверное, следовало подняться и сказать что-то вроде того, что она должна благодарить судьбу за то, что она - женщина. Но он этого не сделал... Странно, но именно в этот момент он впервые по-настоящему обратил внимание на то, насколько она хороша: фигурка, которой может позавидовать любая голливудская звезда, удивительные черты лица и эта прядь, выбивающаяся из-под прозрачной накидки...
- А что было потом, Дан? - спросил я.
- Потом? Потом мы еще не раз сталкивались в Штатах и во Франции - на различных пресс-конференциях. Однажды, во время очередного приезда в Штаты Тарика Азиза, меня охранники просто не допустили на его пресс-конференцию. Заметив, что я стою в стороне в коридоре, Фатима подошла ко мне и, узнав в чем дело, сказала, что готова задать Азизу мой вопрос..
В сущности, это было обычным проявлением "журналистского братства", тех незримых коллегиальных уз, которые связывают между собой репортеров различных, нередко враждующих между собой стран. Порой это братство проявляется в тех улыбках, которыми журналисты из этих стран обмениваются друг с другом на брифингах вместо рукопожатия, от чего в зале становится немного теплее, а порой - вот в такой прямой помощи. И все-таки на сей раз это было нечто большее.
Теперь каждый раз, когда судьба сводила их на тех или иных политических или журналистских тусовках, они, почти не скрываясь, держались вместе, ловя на себе удивленные взгляды коллег. И говорили, говорили, говорили. Причем совсем не о политике: родившаяся в семье крупного иранского бизнесмена Фатима, закончила Массачусетский университет и вообще была блестяще образованным человеком. Как-то они начали в шутку играть в игру, кто что читал в детстве и вдруг выяснилось, что у них были одни и те же любимые книги, и что оба они без ума от Уайльда, Уитмена и Эллиота. В тот вечер Дан в течение часа читал ей Уитмена, и она зачарованно слушала, потягивая кока-колу - вино, несмотря на всего его настойчивые уговоры, она так и не попробовала.
- Понимаешь, вдруг пришло ощущение, что вот она - моя женщина, тот человек, которого я искал столько лет! - сказал Дан. - И вместе с тем, между нами была пропасть! То есть, когда мы говорили о том пути, по которому должен двигаться Иран и другие мусульманские страны, о литературе, музыке и прочем, мы совпадали на все сто. Но как только речь заходила об Израиле, о новом Ближнем Востоке (а Дан до сих пор является горячим приверженцем этой идеи), я понимал, как она бесконечно далеко от меня. И это-то и пугало: если даже цвет иранской интеллигенции настолько пропитан фанатизмом и ненавистью ко всему, что связано с Израилем - а Фатима, несомненно, была представителем этого слоя общества! - то значит, мира между нами не будет еще очень долго, и еще очень долго они не признают самого нашего права на существование... Я понимал, что она - врагиня, что может быть она - само воплощение антисемитизма в его самом рафинированном и интеллектуальном виде, и вместе с тем меня непреодолимо тянуло к ней как к женщине. Нет, "как к женщине" - это плохо сказано. Я просто хотел, чтобы она всегда была рядом, временами меня посещали какие-то совершенно безумные идеи о том, что мы могли бы работать вместе.
В 2001 году, уже после 11 сентября, мы с Фатимой четыре часа бродили по ночному Нью-Йорку и все не могли наговориться. Правда, при этом мы с самого начала договорились: ни слова о политике!..
- А потом ты отвел ее в номер и в вашей жизни была первая и последняя ночь? - сказал я, чувствуя, что плыву от пятого стакана виски с содовой, хотя Дан все еще сидит на втором.
- Дурак! - резко бросил Дан. - Может, мне вообще не стоило тебе все это рассказывать?! У вас, у "русских", вообще мозги очень странно работают...
- Извини, - поспешно сказал я. - Ну, сказал пошлость - с кем не бывает... Так что было-то?!
- В том-то и дело, что ничего! Ты слышал, наверное, сколько я здесь баб перетрахал, а в тот раз - ничего! И вообще - ничего!
...Они стояли на холодном нью-йоркском ветру в каком-то сквере. И он в первый раз, очень осторожно коснулся рукой ее выбивающегося из-под косынки локона.
- Я люблю, тебя, Фатима! - сказал он, забывшись, на иврите, и тут же, спохватившись, перешел на английский и повторил: - Я люблю тебя и хочу... хочу, чтобы мы были вместе, чтобы стали мужем и женой...
- Ты предлагаешь мне пройти ваш гиюр? - с усмешкой ответила она, но Дан был готов поклясться, что голос ее дрогнул.
- Нет! - горячо сказал он. - Я не хочу, чтобы ты ломала себя! Но мы могли бы пожениться, скажем, здесь, в Нью-Йорке, или на Кипре и жить вместе... Ты же умный, настоящий человек, Фатима, и ты понимаешь, что все, что ты говоришь об Израиле, - это неправда и глупость! Ты могла бы работать у нас в английской или арабской редакции телевидения...
- Короче, ты предлагаешь мне стать предательницей?
- Да нет же!..
- А что, что тогда?! Скажи, вот ты готов был бы перейти в ислам, если бы я сейчас сказала "да", но при этом условии...
- Да при чем тут ислам?.. Нет, конечно... Какого черта?! Но я - атеист, я и иудеем являюсь только условно, по крови, а не по вере!
- А я - мусульманка, понимаешь?! И потому это невозможно, Дан! - и она провела пальцем по его щеке.
- Послушай! - Дан вошел в раж и уже не мог остановиться. - Но ты ведь сама говорила, что тебя не устраивают ваши порядки. Что тебя ждет? Тебя, вот такую - умную, образованную, интеллигентную - все равно выдадут замуж за того, кого тебе выберет отец, разве не так?! И разве это справедливо?!
- Я бы очень хотела сказать тебе "да", Дан! Но я - мусульманка... Давай ловить такси, уже поздно, а в нашей группе и без того ходят разные разговоры...
Когда осенью 2002 года она позвонила ему из Штатов и сказала, что хочет приехать в Иерусалим, сделать отсюда репортаж, и просит его помочь ей в работе, он согласился сразу. Понимал, что у него могут быть неприятности (и они потом действительно были!), и все же согласился. Не потому, что чувствовал себя обязанным ей за те вопросы, которые она задавала по его поручению разным арабским лидерам, а потому, что мучительно хотел ее увидеть.
И снова, когда они ехали в его машине по грязным узким улочкам Восточного Иерусалима, он сделал ей предложение.
- Я - мусульманка, Дан, - вновь прозвучало в ответ.
В те дни, возвращаясь домой, Дан усаживался перед телевизором, смотрел военные репортажи, подготовленные различными телеканалами, дожидаясь, когда кто-то покажет кадры, отснятые Фатимой, и она снова возникнет на экране в своем английском костюме и в прозрачном платке, небрежно наброшенном на голову. И больше всего он боялся, что с ней что-то там произойдет, - война есть война, а в первые ее дни журналистов погибло почти столько же, сколько и солдат. Нет, он отнюдь не былне за Саддама, но ему очень не хочтелось, чтобы бомбили Багдад, чтобы там гибли люди, чтобы его Фатима рисковала жизнью...
Да и сейчас, оставаясь все таким же левым голубым мечтателем, он надеется, что наступит день, когда из Тегерана в Тель-Авив или из Тель-Авива в Тегеран можно будет проехать без всякой визы, и тогда во время подписания какого-нибудь очередного ирано-израильского договора о сотрудничестве они устроят свадьбу прямо в ресторане гостиницы, пригласив в качестве гостей своих приятелей из английских, французских, американских и иракских газет. И будут жить так, как живет одна немецко-французская журналистская пара - встречаясь друг с другом на брифинагах и проводя вместе уик-энды на "нейтральной" территории. И никакая сила, ни один редактор в мире не заставит его отменить этот уик-энд!
Впрочем, он сам понимает, что Фатима вот-вот выйдет замуж, что он стремительно стареет и пришло время подумать о создании семьи, а глобальных перемен, о которых он мечтает, в ближайшем обозримом будущем не предвидится. Но разве мужчине, выпившему целых два стакана виски с содовой, нельзя немного помечтать? В конце концов, не каждый день он, Дан Бар-Давид, ведущий обозреватель ведущей израильской газеты и десятого канала израильского ТВ, напивается вот так, до чертиков!
Господи, и чего только не услышишь в дождливый мартовский день в тель-авивском Доме журналистов!