Сны

Сны

Моей будущей супруге посвящается...


Первое, что я помню в жизни, это не то, как я закричал, расквасив нос, споткнувшись о шерстяную дорожку, постланную в коридоре - это было потом. Не то, как наступил на ржавый гвоздь, торчащий из спрятавшейся и гниющей в земле деревяшки, и затем из-за этого принимал ежедневно укол в живот от столбняка,  всего до сорока - это тоже было потом. Первое, что я помню, это не себя, а свой сон.   
Темно! Если вы закроете глаза, да еще в сумерках, то это темно. Но если не давать мозгу команду заснуть и некоторое время вглядываться в эту темноту, то покажется, что она подергивается мельчайшими посеребренными крошками. И вот, одна из них, оторвав себя от хоровода, стала увеличиваться, превратившись сначала в маленькую, почти невидимую, звездочку на ночном небе, потом постепенно в ярчайшую звезду небосклона и, наконец, выросла до величины глаза человека, смотрящего на вас с расстояния не больше двадцати сантиметров.
Сначала он был безжизненный. Темно-синего цвета. Ресницы и брови отсутствовали, но сверху и снизу, как положено, глаз был окантован веками. Я даже обрадовался, мой первый сон, да еще цветной - интересно. Но вот глаз ожил. Его пронзительный синий цвет, оттененный фоном белоснежного белка, чуть замутился пробежавшей по глазу волной, которая оживила, а может просто разбудила, до этого мертвый зрачок. В его кромешной черноте открылась маленькая светящаяся амбразура, из которой полились невидимые волны. Их направляли на меня, застывшего, как истукан, во весь рост. Я это почувствовал по боли, поразившей вначале мои кривые до безобразия ноги. Лучи постепенно стали подниматься выше, сканируя и поверхность тела, и его внутреннюю структуру. С этого мгновения во мне стал нарастать ужас, который в конечном итоге выплеснулся в крик - я проснулся.
Рядом добрый ласковый голос шептал: «Успокойся, родной. Наверное плохой сон приснился. Вот мы его сейчас прогоним».
 С тех пор этот сон, неумолимо приходил каждую ночь. Я слышал на востоке была пытка. На темечке избранного выбривали участок головы, сажали его в кресло, а с высоты капля воды нескончаемо стремилась попасть на незащищенную волосами кожу - наверное, очень больно и очень похоже. Проклятые лазерные лучи глаза, как будто выжигая, врезали во мне будущую судьбу, отклонится от которой не будет возможным. К тому же он научился командовать мною и запрещал кричать, когда я просыпался от боли. Неосознанно пытаясь прогнать сон или избежать с ним встреч, я уходил спать от мамы в комнату к бабушке и ложился с ней, прижавшись в испуге к ее телу. Успокоенный добрым сонным бормотанием вновь засыпал, а проснувшись от кошмара в холодном поту, шел обратно. Все эти дни я жил в постоянном страхе, чего мне стоили эти ночные переходы по темной квартире из комнаты в комнату, только я знаю. Кажется, что за всю свою последующую жизнь я не совершал больших подвигов. Но зрачок неумолимо приходил пока не закончил полностью свою, неизвестно кем предписанную, программу. Ни разу он не произнес ни одного слова, кроме последнего посещения. Оно было самым длительным и нестерпимо мучительным, глаз смотрел мне в глаза и прожигал мозг. Когда, казалось,  сумасшествие вот-вот придет, окружавшая зрачок синева подернулась, разлилась по белку и вылилась последней волной ужаса, в которой я разобрал только одно слово: «Молодец!». Все! Больше мы с ним во сне не встречались.
Мое мальчишество проходило незаметным, даже для моей памяти. Вот только однажды...
 Жили мы в небольшом доме. Рядом во дворе протекал двухметровой ширины арык с водой, ограничивающий, к радости бабушки, мою свободу передвижения. Сделав необходимые утренние дела по хозяйству, покормив меня, она прилегла отдохнуть и задремала. Я побежал кататься по двору на трехколесном велосипеде. Тогда еще модно было делать передние колеса неестественно большими по отношению к задним, но зато прочность велосипеда была не меньшей чем гиря от весов. Он прошел со мной по детской жизни уверенно, заставив полюбить колесную технику навсегда. В тот день я мотался на нем, испытывая на прочность, преодолевая самим же организованные препятствия в виде деревяшек, камней, горы опавших листьев, сметенных бабушкой утром в кучу. Вдруг услышал со стороны улицы окрик: «Сынок, подай, если не в тягость, кусочек хлеба». На другой стороне арыка стояла сгорбленная старушка и просительно смотрела на меня.
Я побежал на кухню, взял из хлебницы четвертинку буханки и подошел к арыку. В этом месте через него была установлена дощечка шириной не больше десяти сантиметров. Я вопросительно посмотрел на пришелицу. Добро улыбнувшись, она попросила: «Смелее иди, ведь я же не смогу!». Доселе боявшийся даже думать переходить по этому мостику, я, как на крыльях, в одно мгновение, перелетел водную преграду и со счастливым смехом вручил ей хлеб. Положив его в котомку, она погладила меня по волосам и взяла за руку, внимательно посмотрев на меня синими глазами.
«Давайте я пойду с вами и буду помогать», - произнес я. Усмехнувшись, она ответила: «Идем! Ты красивый мальчик». Сколько времени прошло я не помню. Мы ходили по каким-то дворам, собирали бутылки, банки, что попадется. Как она говорила, для того, чтобы обменять на деньги. Изредка я ловил на себе ее взгляд. Вдруг все померкло и меня подбросило ввысь. Инстинктивно я стал хватать руками за воздух, ища опору и боясь упасть. Но не свалился на землю и не оказался на небе. Когда свет появился опять, я висел как в безвоздушном пространстве. К моему телу подходили тысячи нитей, они были спереди и сзади, с левого и с правого боков. Было такое впечатление, что они проходят сквозь меня. Обеспокоенный  необычным состоянием я пытался делать попытки приблизится к светящимся стенам, мигающим различными огоньками, внутри которых прыгали и менялись различные цифры и буквы, сверкали замысловатые осциллограммы.
Цепляясь за нити паутины, как муха попавшая на ужин к пауку, представляя их соломинкой спасения, я продвигался довольно свободно. Но короткая длина паутины не позволяла дотронуться до стенки. Я так и не смог дотянуться ни до одной из них.
Не могу сказать, что испытал ужас, но невозможность в таком состоянии изменить ситуацию была предвестником его прихода. Неожиданно, снова стемнело и вот я уже опять бреду со своей спутницей.    «Пора, - наконец произнесла она, - иди домой, тебя уже ждут». Я, вздрогнув, огляделся. Мы были в совершенно незнакомом мне месте. Какой-то светящийся забор, казалось, преграждал путь в любую из сторон. Как будто вспомнив что-то, навеянное сомнением моего расстроенного вида, она, опять улыбнувшись, сказала: «Я провожу тебя». Странно, когда мы шли обратно, она не казалась мне уже такой согнувшейся под тяжестью лет, как я ее увидел впервые.
 Мы подошли к импровизированному мостику, моя бабушка входила во двор с озабоченным видом, но увидев меня радостно воскликнула: «Где ты был, противный ребенок». Старушка, держа меня за руку, позволила мне дойти до середины дощечки, с другой стороны моя бабушка взяла мою правую руку и благополучно доставила к дому. «Я помогал этой молодой тете», - оправдывался я. Бабушка испуганно посмотрела на меня, на попрошайку и перекрестила сначала меня, а потом старушку: «Это же не тетя, а старенькая женщина». Я обернулся, и правда, за арыком стояла сгорбленная, морщинистая старушенция. Только в синих глазах, прикрытых ресницами, я успел заметить веселые искры молодости и задора. «Нет, тетя», - крикнул я и убежал в дом, услышав от туда короткий диалог. «Добрый и красивый у вас внук. Любимчик наверное?»,- спрашивал голос незнакомки. «Иди с богом», - был не совсем любезный ответ моей бабушки.
С того дня приступы беспричинного страха стали посещать меня снова. Я по прежнему начал метаться по ночам из комнаты в комнату и бояться темноты. Моя бабуля, как будто, что-то почувствовала. Она была сильно верующей в бога и прекрасной гадалкой, почти вся  улица приходили к ней советоваться о своей судьбе. Не смотря на запреты мамы, которая была тогда комсомолкой, отвела меня как-то в церковь и окрестила. Как сейчас помню - это было не совсем приятное купание в холодной воде, да еще захлебнулся. В церковь с тех пор бабушка меня водила регулярно, заставляя усердно молится. Длилось это до того времени, как надо было идти в школу. В то время для мамы-комсомолки это был серьезный грех, как и для всех, верующих в коммунизм. Веры у моих родственников в то время отличались.
Постепенно страхи ушли, то ли сами собой, то ли благодаря церкви, а бабушка хвалилась маме: «Глянь, твой сын как изменился. Ноги и то уже прямые и, вообще, похорошел даже». Я не знаю, может быть, им виднее. Только помню со стен церкви или птица райская сверкнет бирюзой, или ангел синим взглядом прольется.               
Вот и школьная любовь постучалась скромно в наши сердца. Нет такого на земле, кто бы не помнил первые, еще неосознанные проявления кокетства девчонок  или, неизвестно откуда, прорывающиеся желания мальчишек брать под свою защиту таких слабых, но таких, вдруг, ставшими милыми одноклассниц. Подкрашенные губы и подведенные ресницы уже не вызывали насмешек - оказывается это красиво. На уроках физкультуры, при игре в баскетбол, случайно задев при отборе мяча «мягкие мячики» невольное смущались оба, хотя раньше бежали дальше не задумываясь.
И учились мы с ней с первого класса, а не видели друг друга, занятые каждый своими детскими интересами. Если и дергал за косички, «лошадиные хвостики», так не только ее одну. Если и получал книгой или портфелем по голове, то не только от нее одной. Но однажды, какой-то очень ранней и теплой весной, все изменилось, как будто шторы на окне, закрывавшие свет утра, кто-то раздвинул сильной рукой. Стали замечаться украдкой брошенные нежные взгляды. Если ходили в цирк, театр или кино, то наши места, «совершенно случайно» оказывались рядом. Знаки внимания, раньше оказываемые по обязанности в красные дни календаря, стали превращаться в желание доставить приятное и понравиться.
 Скоро для меня произошло важное событие. К дню рождения, шестнадцатилетию, я стал обладателем транспорта. Желанный долгие годы мотоцикл мне подарила мамы. До этого я два года работал на стройке учеником. Устраивался по блату, якобы по рекомендации комиссии по делам несовершеннолетних, в то время многое делалось по знакомству, что несколько разнообразило всеобщее финансовое равенство. К заработанным и сохраненным деньгам мама добавила свои и вот я уже, наполняя встречным ветром расстегнутую рубашку, заправленную в брюки, как на парусах несусь по пустынным ночным улицам города.
С тех пор у нас появилась возможность уединяться с моей любимой девочкой. Прихватив с собою немного еды, лимонад «Крем-сода», «Апельсиновый» или «Грушевый», других просто не было, и, обязательно, томик Пушкина или Лермонтова, мы уезжали на уединенный дикий пляж. Там, в тиши озера и шепчущихся песком барханов, мы, иногда крича стихи во весь голос, восторгались любовью и разочарованиями героев любимых авторов: Печорина, Онегина, Татьяны и Ольги Лариных. Строили дворцы и замки из песчинок, беспощадно смываемых волнами, поднятых ветром.
 Как-то я сменил дорогу по которой мы обычно ездили к озеру. Новая шла вдоль аула. Вдруг, от наиболее близко расположенного к шоссе дома на нас бросился волкодав, среднеазиатская овчарка. От неожиданности, в испуге, моя радость прижалась к спине всем своим стройным и задрожавшим, толи от страха, толи по другой причине, телом. Молния пробежала по мне и чуть не заставила нас скатится в кювет. С тех пор я все время выбирал эту дорогу и волкодав, а иногда их было несколько, ни разу не подводил, заставляя ее ступни, вместо подножки мотоцикла, покоится на моих бедрах. «Почему ты не ездишь старой дорогой?», - интересовалась моя красавица. «Там ремонт», - говорил я и этот ответ вызывал ее понимающую улыбку. Так у нас появилась тайна, счастливая тайна детства, тайна обжигающих мгновений прикосновения друг к другу.
В долинах гор появились тюльпаны. Всего лишь несколько километров от города, смените асфальт на проселочную дорогу и вы в сказочной стране маковых полей, закрывающих алым цветом зеленые холмы предгорий до горизонта. Здесь же тюльпаны: красные, красно-коричневые, бордово-красные, как губы моей любимой, которые я нашел своими, шепча сумасшедшие, ни кому не нужные в это время слова. Ее тело податливо, как тающий воск, своим теплом растопило мое и мы провалились в небытие. Несколько минут спустя, совершенно обнаженная, встав на цыпочки, она уже протягивала свои тонкие и гибкие как лебединая шея руки к солнцу - невольному свидетелю нашего греха, если только это можно назвать грехом.
- Ой, Денис! Черный тюльпан, - вскрикнула она с ноткой удивления.            
- Черных тюльпанов не бывает. Если только у Дюма или в Голландии, - нарочито ворчливым голосом произнес я.
- Нет. Ты прав, он темно-синий, сейчас принесу, - раздался ее удаляющийся голос.
Меня как обожгло: «Не трогай! Нет...», - завопил я, подскочив как ошпаренный. Эхо гор отвечало, замирая в дали: «Нет, не, э, э...».   
- Ну зачем ты так громко, - она подошла, поцеловала меня в плечо и протянула синий цветок. Отшатнулась видимо увидев в глазах, что-то страшное: «Тебе больно? Поехали домой, родной». Мы уехали, цветка в букете не оказалось: толи мы его забыли прихватить, толи потеряли по дороге.
Наши отношения перестали быть секретом для всех. Вообще можно ли спрятать счастье (впрочем как и несчастье)? Да и нужно ли? Если только от завистливых глаз. Я уже был частым и желанным гостем у будущей тещи, с ней даже обсуждали время свадьбы, которая по нашему предположению должна была состоятся после выпускных экзаменов в школе - семейный кодекс нашей республики, слава богу, не препятствовал ранним бракам.   
Недели через три после последней поездки за тюльпанами мое солнышко подошло ко мне и поинтересовалась:
- Денис, а ты меня правда любишь?
- Проверь, - посоветовал я и сделал движение, чтобы схватить ее за талию.
- Фу, животное, - отскочила она, - я не про это! Есть просьба, давай съездим с одноклассниками за подснежниками в горы. По одному всех перевезешь, купим вина, возьмем мяч, бадминтон, а я тебе там новость сообщу приятную.
Разве ж можно было отказать? Конечно согласился. Было нас шестеро и лишне говорить, что самым приятным пассажиром стала моя нареченная. Время близилось к обеду, разгоряченные вином и игрой в бадминтон мы в качестве отдыха решили пособирать подснежники. Наклоняясь легче идти в гору, но вскоре нам преградил путь высокий холм с каменистой почвой, справа от него начинался обрывистый овраг. Обойти его можно было только справа, по узкой тропе, около полуметра шириной, проходящей террасой у подножья этой возвышенности. Да и пройти то, всего на всего, надо было метров тридцать, не более. С той стороны оврага подснежников виднелось гораздо больше. Все уже перебрались, за последним из одноклассников шла моя девочка. Я замыкал движение и ждал когда она присоединится к ним. Дойдя до середины тропы, она обернулась ко мне лицом вполоборота, замахала приветственно рукой и крикнула: «У меня будет ребенок». Все остальное произошло в одно мгновение. Из под ее поднятой руки, неожиданно взлетела горная куропатка. Видно шум крыльев напугал мою невесту и она отпрянула от стены, вдоль которой шла по тропе. Она уже почти справилась с потерей равновесия, как, вдруг, какая-то неведомая сила швырнула ее в пропасть с террасы. Семь-восемь метров она пролетела крича, прежде чем ударилась о голые острые камни дна оврага. Я не помню как слетел туда по более пологому склону той стороны, где располагался наш лагерь. Неестественно прижатая неподвижным телом кисть левой руки чуть вздрагивала, я подхватил ее тело в свои объятия и стал тормошить. Видно собрав последние силы, ее губы успели прошептать: «Синее стекло, сине...».
Я один ребенок в семье, любовь родителей ко мне была безгранична и делить ее было не с кем. Желания мои рано или поздно всегда находили свое воплощение и нельзя по другому воспитывать детей, если нет цели приучить их к вечным отказам, убивая тем самым инициативу - плодя рабов. Я уже познал счастье взаимной любви, перед нами молодыми открывались двери познаний и свершений в великом мире.
То, что произошло, в одно мгновение искорежило мою душу навсегда и непоправимо. Горе, свалившиеся неожиданно, зачеркнуло все понятия о жизни, как о потоке  како-то справедливости. Случившееся представило возможность лично убедиться в ничтожности жизни людей перед случаем или стихией. Удалось мне в несколько секунд дать понять, что любовь, самое светлое чувство, ничтожно и беспомощно пред неизбежностью, предупредившей: «Не вздумай с людьми строить сколь-нибудь  длительные отношения, подобным любви».             
Через неделю после похорон я приехал на место преступления, свершенное «случаем», и прошел по террасе. В том месте, откуда упала в обрыв моя любовь, чуть выше головы, в земле холма лежало синее бутылочное стекло. Сверкнувший луч солнца, отразившись от него, заставил меня зажмуриться и невольно отшатнуться. В бессмысленном исступлении булыжником я бил по нему, пока не превратил в крошку. Хохот горного эха, повторяющего звуки удара камня о стекло, с тех пор сопровождает меня всю жизнь. 
Я не находил себе места, метался от дома к школе, от родных к друзьям, пытался забыться, мчась на мотоцикле по городу и вне его. Везде, где бы я не был, находил подтверждение недавних наших встреч. Вот здесь, в этом парке, мы сидели на лавочке и я впервые дотронулся губами до ее щеки. Вот на этой дороге мы избежали падения, чудом не влетев на мотоцикле в вечно незакрытый крышкой колодец. Вот ее и моя парта, на которой уже никто не будет сидеть до начала следующего учебного года. Приходить к ней в дом стало вообще невозможным. Видеть платья, которые еще недавно она с такой скромной невинностью снимала для  меня или сидеть в кресле, которое еще до сих пор хранит тепло ее тела стало нестерпимым. Фотографии на стене, где улыбка не сходит с ее лица... 
Я стал искать смерти, сначала неосознанно, но потом вполне определенно. Но какая-то сила, могучая и неизвестная, как будто утолив жажду ревности и очнувшись, стала противится мне. Чуть не доворачиваю руль мотоцикла влево и, маячивший впереди задний борт грузовика сейчас рассечет мою голову: нет, он в это время прибавляет газу и уходит от столкновения. На сумасшедшей скорости лечу и наезжаю на еще вчера открытый люк колодца на дороге: нет, утром кто-то поставил крышку. Со всей мощью, выжатой из мотоцикла врезаюсь в стену, которая, знаю, не убежит: машина вдребезги, а у меня только перелом руки и боль в глазах родителей, склонившихся к моему лицу в больнице.
Наверное спасла армия, в которую меня забрали первым призывом осени. Непривычный труд, спорт уставные отношения, заставляющие беспрекословно подчиняться приказу - вылечат кого угодно от душевной боли, во всяком случае на время.
Пришел из армии с правами водителя профессионала и с любовью к оружию, которую воплотил , купив вскорости вертикалку  ТОЗ-34. В первые дни после приезда вновь особенно остро стала о себе напоминать потеря и перенесенное горе. Но бороться уже было легче, время - лекарь профессионал. Постепенно отвлекся, избрав основным лекарством общение с природой. Стал заядлым охотником. Отдавал предпочтение стрельбе уток, гусей, если повезет, и лысух, которыми наши края богаты до сих пор. Ездил правда несколько раз на охоту по кабану, но как-то неуютно себя чувствовал - не понравилось и перестал. В горах, где можно было стрелять кеклика или копытных, ни разу не был: отказывался, хотя и приглашали.   
Не только охота способствовала заживлению раны души. Инерция, привычка, принимаемый, как естественная необходимость, опыт живущих вокруг нас людей, присоединили меня к своему водовороту: школа, армия, институт, женитьба, работа, еще работа, все для детей, потом для внуков и естественный финал.
 Что ж, принцесса умерла! Да здравствует принцесса!
Силы молодости, помноженные на инстинкт продления жизни себе подобных заставили постепенно с большим интересом смотреть на девушек, непроизвольно выискивая среди них стройные ноги, слегка подброшенный к небу кончик чуть курносого носа и громадные глаза.   
На три года она была старше меня. Взаимная симпатия первой встречи, иногда возникающая из нечего, иногда подготовленная длительной тоской по общению, иногда иными обстоятельствами, коих у жизни не перечесть, связала нашу судьбу.
  Свадьба, медовый месяц, поездка к морю, где много веселья, солнца и искрящейся в нем соленой воды. Звонкий радостный смех  жены доставлял мне искреннюю радость, от того, что мое присутствие способствует чьему-то счастью. Некоторые люди, неосознанно, борются за блага не ради их самих, а для того, чтобы иметь возможность делать подарки. Это гораздо приятнее чем быть счастливым от их получения - своего рода проявление эгоизма. И только где-то в глубине души, как на дне того обрыва, в который свалилась моя первая любовь, жила тоска. Она, то заставила меня замолкать на полуслове, то терять нить разговора, вводя в недоумение собеседников, а то позволяла кому-нибудь застать меня сидящим одиноко, хоть и среди людей, когда я смотрел невидящим взором в какую-нибудь точку. Нет, это не были постоянные погружения в бездны печали, похожие на наслаждение горем или самобичевания душевного мазохиста. Просто такое состояние приходило когда хотело, независимо от моего желания или протеста, как бы напоминая никчемность того, что ценят больше всего люди - жизнь. Наверное  с тех пор я постоянно перестал любить большие скопления народа. Если хочется, чтобы о твоем счастье узнало как можно больше людей, то горе, наоборот, пытаешься спрятать поглубже, а, находясь наедине с воспоминаниями о горе,  постоянно невольно вздрагиваешь смеху или иному проявления веселья окружающих. Хотя они, конечно, не причем, у них свои радости и неприятности, которые совершенно не должны совпадать по времени с твоими.
Жена работала, я работал. Со временем приступы меланхолии становились все короче и реже. Пошел уже второй год совместной жизни, мы обзавелись мебелью и думали уже о приобретении машины.
 В то время я трудился в автотранспортном предприятии, возил стройматериалы. Дома росли быстро, осваивая пустынную местность, приближая город к горам.
Как-то на большой скорости, не увидев, переехал змею, зеркало заднего вида заставило притормозить, показав какие-то шевеления на асфальте. Выхожу из машины, кобра пересекала дорогу, помочь ей уже было невозможно - поврежден позвоночник. Пришлось избавить от мучений. Немного жалко, змея с достоинством. Единственная в наших краях, которая всегда предупреждает прежде чем нанести смертельный укол. Есть в ней какое-то благородство от лучших представителей французского дворянства, так непревзойденно описанных А. Дюма, вонзающих шпагу во врага, после того, как дано понять о бессмысленности сопротивления и предложение уйти, унеся свою грешную жизнь. Не все на их пути соглашаются с их предложениями.
Не прошло недели, как мне довелось повстречаться с ней снова. Зачем я тогда вышел из машины?
Жаркая липкая ночь. Лежим  с женой под неугомонную стрекотню цикад, прикрытые легкими простынями. Она спит. Ровное дыхание позволяет быть уверенным в этом и, значит, разрешается смотреть на ее красоту не вызывая своим пристальным, «голодным», как она говорила, взглядом, врожденную женскую скромность, заставляющую прятать то, чем, с моей точки зрения, надо только гордиться. Наверное во сне жена услышала мои мысли: неловкое движение рукой и одна грудь заголилась, а на уста пришла блаженная улыбка. Засыпаю счастливым.               
Просыпаюсь в холодном поту, та же ночь, та же песня цикад, та же кровать, но на том месте, где лежит жена огромное черное туманное пятно. Оно полностью непроницаемо, возможно, только часть груди чуть проглядывается, освещенная полной луной, луч которой воровато, без моего согласия, пробрался в открытое окно. Между пятном тумана и мной ползет змея, появляется со стороны моих ног, медленно передвигая свое скользкое влажное тело. Хочу крикнуть, пнуть, но скован намертво ужасом, ужасом знакомым мне с детства.
Змея даже на меня не смотрит, подползает к подушке жены, устраивается на ней клубком и, повернувшись лицом ко мне, встает, раздув капюшон. Сверкнув в свете луны маленькими, пронзающими взглядом глазками, начинает раскачиваться из стороны в сторону. Скоро в навязанный ею такт танца включается музыка цикад, лунный свет, пляска звезд за окном и мои глаза, единственно оставшиеся не парализованные страхом. Сколько это продолжалось не знаю, но происходящее, хотя возможно это и было целью, не вызывало безвольного подчинения, а увеличивало нарастающий гнев от беспомощности, который, в конце концов, вылился в мощнейший удар наотмашь тыльной стороной кулака по кобре...
Второе пробуждение стало реальным. Мои судорожно сжатые в кулаке пальцы находились в одном сантиметре от головы жены. Шум удара и мое искаженное лицо подбрасывают ее с кровати и, непонимающую в чем дело, прижали к стенке. Бессвязно и вымучено стараюсь объяснить, что это кошмар, пришедший во сне, натворил делов. Постепенно успокаиваемся, думая каждый о своем.
Через некоторое время она привезла вторую кровать.
Наши отношения почти совсем не изменились, только изредка я ловил на себе ее настороженный взгляд и то не напрямую, а в зеркале или иной отполированной до блеска поверхности. Дни шли за днями, кошмары не посещали меня больше и, казалось, нашей безветренной погоде в семейной жизни не будет конца. Омрачало только одно обстоятельство - у нас не было детей. Пришла осень. Я стал чаще бывать на охоте, не забывая красоту природы в своих образах дарить лику жены: «Сегодня великий ваятель художник. Он резкими, четкими мазками белой краски на светло-голубой фон неба набросал высокие перистые облака. Неспешно они движутся к пробуждающемуся от сна солнцу. Поднимаясь в их обрамлении, оно превращается в лик прекрасной девушки, на лицо которой вольно ниспадают золотистые локоны. Еще долго-долго она позволяет смотреть на себя, не обжигая строгим взглядом неприступной красавицы.». Чудесны мгновения встречи с любимой.
В один из таких теплых вечеров «бабьего лета», когда усталость таинства любви разбросала нас утром липкими по кровати, она наклонилась ко мне и произнесла, нет не слова любви, а гораздо более ожидаемое. Ее шепот заставил мое сердце, обрадованное известием, биться с утроенной быстротой: «У меня будет ребенок...». Я вскричал как бешеный. Игриво избежав моих объятий, она, накинув легкий мини-халатик, выбежала из комнаты. «Сделаю кофе», - раздался ее голос из кухни. Потом какие-то громыхания в шкафу, звон битого стекла, а затем крик непереносимой боли.
Я влетел на кухню как сумасшедший, она стояла и с ужасом смотрела на...
Нет, не на кобру, а на подтеки и брызги девяносто процентной уксусной эссенции, разлившиеся по ее ногам. Кислота хранилась в бутылке синего стекла в шкафчике и упала разбившись, когда жена доставала сахар для кофе. Шрамы обезобразили нежную бархатистую кожу и, наверное, нашу жизнь.
Прошло немного времени и она, виновато смотря мимо моего лица, призналась, что избавилась от ребенка. А затем, после того, как печально, глухим голосом, поведала мне подробности истории окончания моей первой любви, уж откуда она узнала не представляю, мы приняли решение расстаться.
Вскоре меня направили в командировку в Красноярский край, надо было перегнать машины, приобретенные нашим предприятием у одной из воинских частей, расположенных там. Поехало нас трое, за тремя машинами. На обратном пути мой «газон» сломался. Дотащив машину до ближайшей деревни, мои напарники оставили ее охранять, пообещав вскоре прислать подмогу от ближайшей станции техобслуживания с бензонасосом, поломку которого мы диагностировали. Устроился я на ночлег у егеря. Сходил в магазин, взял закуски и водки. Посидели, выпили, покушали, разговорились. Узнав, что я охотник, он обрадовался - появилась тема для разговора, интересующая обоих. Мужик старой закалки, с обостренным чувством любви к своей земле и ненавистью к браконьерству. Не к тем, кто подстрелит лишнюю от нормы куропатку или зайца, а к тем, кто химией травит все живое или пытается уничтожить те виды животных, которых осталось то совсем чуть-чуть в мире. А ведь действительно, земля там благодатная. Дорога шла то в могучем лесу, то распахнув свои темно зеленые врата, пропускала в бескрайние поля, ярко освещенные солнцем. По ним, обгоняя друг друга, бегут тени от кучевых облаков. И хочется спрятаться в высоченной траве, вдохнуть пьянящий аромат цветов, услышать беспрестанное гудение вездесущих пчел.
Много охотничьих историй успел рассказать мне дед Тихон, пока привезли запчасти для ремонта, еще больше обещал открыть тайн если я приеду и поселюсь в этих краях, уж больно я ему приглянулся. Я не стал отрицать такую возможность. Дома меня почти ни чего не держало, родители, уверившись в моей самостоятельности, познавшего семейную жизнь, не стали твердо настаивать на том, чтобы я остался. Возможно предполагали, что перемена места жительства отвлечет меня от тех событий, которые произошли за довольно непродолжительный период жизни. Рассчитавшись на работе и попрощавшись с родственниками и знакомыми, вскоре я снова здоровался с дедом Тихоном. Привыкший за свою долгую жизнь совсем не удивляться, он, тем не менее, обрадовался и, не изменяя свойственному ему гостеприимству, принял меня с радушием. Он же оказал содействие при устройстве на работу, а в последствии замолвил словечко, чтобы мне выделили жилье в деревне.
Стали мы с ним коллегами, так как приняли меня на должность в то же егерское хозяйство, где командовал дед Тихон. Он же стал моим поводырем, не боюсь этого слова, потому что раньше для меня самый большой лес был вишневый сад, росший у моей тетки.
Домишко, в котором я поселился, было стареньким и неухоженным, видно сменявшиеся многочисленные хозяева даже и не думали здесь задерживаться и жили как попало. Поначалу и я не уделял ему достаточного  внимания, живя основное время в свое удовольствие в таежной избушке, построенной и обустроенной моими предшественниками. Приходил в деревню только по необходимости: обновить запасы крупы, сахара и муки, ну может по осени взять насушенной морковки, бурака, да побаловаться картошкой, до которой был очень охоч. Лес поразил меня  своей красотой и богатством, дающим возможность жить в нем длительное время не общаясь с цивилизацией. В город за два года я ездил не больше трех-четырех раз и то по необходимости: купить амуницию покрепче, да запастись охотничьими припасами. Предлагаю вашему вниманию некоторые зарисовки, сохранившиеся в моем дневнике.
Лето. Как не постоянен, не однообразен уголок природы, влекущий каждого из нас к общению. И бываю я здесь не реже чем раз в неделю и знаком поэтому мне каждый кустик, каждая веточка, каждая камышинка. И давно уже можно было бы привычным равнодушным взором окинув окрестности, разбросать подсадные чучела уток или забросить удочку и, с томящим нетерпением стоящего в стометровой очереди за колбасой, ждать удачи. Да избавит нас провидение минуты познания счастья превращать в работу. Озеро укрыто от постороннего взгляда могучими соснами, незнающий дорогу его не найдет. Громадные великаны стоят на страже его прохлады, доставляемой десятками родников со студеной водой. Журчанье ручьев, услада слуху и здоровью лесных обитателей, живущих в недалеке и ткущих своей жизнью паутину истории леса. Моим глазам здесь никогда не бывает скушно.
Осень Только-только северные ветра похолодили воздух, заставляя людей начать думать об утеплении, а деревья и кустарники о сбросе своего, так наскучившего за несколько месяцев, зеленого наряда. А верхушка молодой березки уже набрала золота осенней прохлады. Старые соседи, гневно возмущаясь листвой, еще сопротивляются раннему наступлению холодов. В их шелесте слышатся то осуждение ее новому броскому убору, то несправедливая радость от того, что она должна стать голой раньше их, то равнодушное, приглушенное ветром, хихиканье над разноцветьем ее листьев, покрашенных в оттенки от бледно-желтых до красноватых. Но ей не стыдно. Гордо держит она свой стройный ствол на виду у всех, не стесняясь менять наряды и платья вне зависимости от чьего-либо мнения.
Зима. Многие могут сказать, что это время менее интересно чем другие. Не спорю. Я прожил всю жизнь в городе, раскинувшем свои улицы и переулки в пустыне, с которой я, став охотником, тесно познакомился и стал близок. Поэтому для меня зимний однообразный ландшафт заснеженной тайги сродни бесконечной череде песчаных барханов, а видеть следы жизни животных здесь не менее интересно чем в пустыне.
Снег, мириады звездочек, прыгающих в лучах солнца. Это четвертое «чудо света» воды: не газ, не лед, не вода, но дивная красота. Падающие лохматые снежинки, игриво покачиваясь в танце и наталкиваясь друг на друга, могут тронуть зачерствевшую душу любого живущего.
Больше я люблю зимой сосновый или еловый лес. Силища неимоверная, расположившаяся в благодатных краях, миллионы лет незнакомых с тем как может землю корежить стальной металл - частый посетитель Европейских земель. Ну где и кто еще сможет увидеть и пройти шестнадцать-двадцать километров сплошного соснового леса - мечты дровосеков, будь они неладны.  Каждое зеленое дерево, непривычно радующее взгляд зимой, окутано теплым одеялом снега, превращая его в маленький удобный дом для лесных обитателей. В нем и не холодно, и еда есть для запасливой белки, и здесь же пристанище хищницам - быстрым норке и белке. Ленивый «котенок» тайги рысь, строит свое гнездо здесь же.
Весна. Наверное, самое прекрасное время года. Первые робкие свидетельства весны появляются задолго до просевшего снега и проталин. Пронзительный северный ветер уже не так морозит и завывает более ласково, не пытаясь испугать, как в крещенские морозы. Птицы, зимующие в лесу, меняют характер привычного слуху щебетания. Воздух чаще становится более влажным, свидетельствуя об ожидании природы скорого прихода теплых ветров. Как не исполнить эту немую просьбу? И вот они уже стучаться в лед замерзших рек, превращая его в губку, обнимают заснеженные поля, поя растаявшими каплями уставшую без травы землю.
 Разве может лес в это время остаться равнодушным? Звонкая капель и поющие ручьи, наполненные подтаявшим снегом, заливают реки, вспухшие глыбами льда, желающего убежать по воде к северным морям. Тепло уже настолько, что соки земли начинают устремляться вверх, поя своей силой корни, заставляя ветки деревьев набухать почками.
Охотничья избушка расположена в пятидесяти метрах от небольшой речки, извилисто проложившей свой путь среди деревьев. Место выбрано так, что в самые большие половодья вода не подходила к ее порогу ближе чем на 15-20 метров.
Разбуженный перестуком капель воды о землю и подоконник за окном я выбежал, прихватив ведро, чтоб набрать воды для чая.  Спустился к реке и привычно глянул налево. Метрах в 100-150 выше ее течения, обычно в это время, опоросившаяся дикая свинья водила семейство на водопой. Сегодня я их не увидел, но, вдруг, из-за ближайшей ко мне елки, росшей в невысоком ельнике, вышла здоровущая свинья с черным хвостом, закрученным в петлю. Подходит ко мне, виляя задом и похрюкивая. Агрессии в ее действиях не чувствуется. Я почесал ей за ухом. Повизгивая от удовольствия, не хуже чем прерывающийся, чтобы не захлебнуться от материнского молока сосунок, она терлась о мои ноги. Я был в замешательстве: или я уж совсем одичал, что представители кабаньего царства принимают меня за своего, или эта свинуха раньше жила у людей и заскучала по ласке. Она довольно долго урчала, потом, вдруг, сначала с трудом, подняла тяжелое конусообразное рыло вверх, затем, как бы обретя силу двуногих, поднялась, встав на задние ноги. Передние, на одном из копыт которых, в свете луча солнца угасающего дня, блеснула, украшенная крупным сапфиром подкова, обвили меня за плечи, а ее маленькие, близко посаженные к носу, свинячьи глазки выросли перед моими и вонзили в них свой взор. Сверхъестественная сила прогнав волну ужаса по всему телу, поразила сердце.
Рефлективно, повинуясь инстинкту самосохранения, я выхватил нож, всегда висевший у меня на поясе, и, что было силы, вонзил его в брюхо. Обычно свиньи орут, но визга не последовало, а со мной стало происходить невероятное. Вся одежда, в которую я был одет, и нож, судорожно сжимаемый в руке, куда-то исчезли. Мы валимся на землю, покрытую травой. Жесткая противная шерсть свиньи превращается на моих глазах в миллиарды тонких острых черного цвета игл, которые вонзаются в меня по всему телу, где она ко мне прикасалась. Сознание не исчезает, но я как будто каменею, становясь неспособным к сопротивлению.
Сначала я как сторонний наблюдатель. Вижу как иглы высвобождаются, объединяются и превращаются в белоснежные очаровательные девичьи груди. Их соски похожи на только-только начинающий раскрываться бутон небольшой алой розы, или на, готовящуюся взорваться листком, березовую почку. Их сотни. И вот они, подчиняясь чьей-то воле, начинают тихо и нежно прикасаться к моему окаменевшему телу, одновременно двигаясь то вправо то влево.
Страх в душе погас, уступив место любопытству. Ни лица, ни рук, ни ног не было. Постепенно мое равнодушное, омертвевшее тело стало оттаивать, но управлять я им еще пока не мог. Я только вздрагивал от щекотки, а потом и от сладострастных искр, пробегавших по моему телу. Страшнейшее внутреннее давление сдерживалось еще и тем, что я не мог даже крикнуть онемевшим горлом.
Страсть стала бушевать внутри меня, безраздельно властвуя душой. Мне удавалось только мотать головой из стороны в сторону. Я видел как набухли от напряжения вены всего моего тела. Это, наверное, как стенки паровозного котла, измученные кипящей водой, подогреваемой горящим углем топки, испытывают силу пара. Но вот он с силой вырывается из клапана. Так и из меня, в конце концов, вырвался дикий крик любовной страсти.
 
Несколько минут я лежал в изнеможении. Мое мучение лежало рядом и, как будто, посматривало на меня. Но вот груди опять ожили и все повторилось вновь. Желая хоть что-то сделать, я ртом схватил одну из них, пытаясь заставить себя раздавить зубами мучительницу. Но вместо этого, будто  пораженный нежным прикосновением соска к небу, как уколом любви, стал со страстью лобзать губами грудь. Мое тело ожило. В исступлении я гладил руками бесчисленные бутоны роз, попадавшие в плен моих пальцев. Одновременно чувствовал не прекращающиеся, сводящие с ума, ответные ласки, тревожащие все мое тело бутонами громадного букета цветов.
Я, как будто, находился в ином измерении. Как будто, мне силы придавало сознание того, что я потерял, недолюбив, из-за смерти моей первой любви, или сознание того, скольких ночей счастья я упустил из-за развода с моей первой женой. Я метался как в бреду: целуя, обнимая, рыдая... В финале вновь душераздирающий крик...
Сколько это продолжалось не помню. Три, четыре, пять раз. Помню только, что когда эта фантасгармония закончилась, кто-то застонал у меня на руках. На меня смотрели два озера ласки, любви, неги и нежности. А в объятиях я держал прекраснейшую девушку. Около пупка виднелся свежий, черный синяк - след злобного ножа.
Очнулся с болью во всем теле. Кое-как добрался до кровати, как был в одежде, так и уснул, забывшись в тяжелом сне. Проснулся не раньше чем через сутки, все часы стояли. За окном было тихо и безветренно.  Сон ли это, или явь не могу сказать. Но какая-то тоска, ноющая как зубная боль в груди, с тех пор не оставляла меня, заставляя вспоминать и вспоминать произошедшее. Через три четыре месяца после видения охотился я на кабана.
Километрах в трех от избушки расположилась в лесу дубовая рощица. Не знаю кто, но как здорово придумал название для нее - дубрава. Что-то доброе и нежное, шепчущее секреты могучей силы есть в этом слове, одновременно подчеркивающее мощь, соответствующую кряжистым стволам, пожалуй, самого крепкого у нас дерева. Когда-то символом Олимпийской России был избран младший топтыгин, если бы мне представилась такая возможность, то я, несомненно, предпочел бы молодой стройный дубок. Так и стоят перед моими глазами при входе в дубраву, обнявшись ветками и целуясь листвой, уверенный в своей силе молодой дубок и скромная нежная березка.   
Желуди уже начали падать на землю. Всем известны особые почитатели этого продукта дубрав. Здесь-то, зная такую слабость кабанов, устроился я в ожидании, спрятавшись в кустарнике, окаймлявшем большую солнечную поляну, по которой проходила кабанья тропа, убегающая в глубь леса. Ждал с утра, устроившись на пенечке. От безделья стал срезать ножом опят и складывать их перед собой на лист газеты. В обед перекусил вяленым мясом лосятины с галетами, запивая необычный бутерброд чаем из лесных трав, хранившим тепло в термосе. Солнце стало клониться к горизонту, четко обведенному верхушками деревьев. Я уже стал подумывать, что сегодняшний день для охоты потерян и придется приходить завтра, а, возможно, оставаться с ночевкой, как, вдруг, услышал хруст ветки, а затем и увидел чуть всколыхнувшиеся ветви кустарника в левой стороне поляны. Ружье давно готово и снято с предохранителя, в верхнем стволе картечь, в нижнем пуля «Вятка». Бесшумным движением поднимаю ружье с земли, помещаю его приклад в плечо и направляю стволы в сторону потревоженной листвы. Проходит несколько минут томительного ожидания, в течение которых, я чувствую, как мой противник напрягся, включив в действие на полную мощь все свои органы чувств, определяя свободен ли и бесопасен ли путь для перехода в самом неблагоприятном и видимом месте леса. Все спокойно. Вот он появляется и бежит не спеша мерным шагом. Жму курок. Осечка в верхнем стволе. Шум удара бойка в капсюль патрона для кабана, как взрыв ядерной бомбы с эпицентром в нашей поляне. Он подпрыгивает и переводит бег на галоп, по счастью для меня, не меняя направления движения. Вот его силуэт напротив меня. Делаю упреждение. Второй выстрел... Что такое? Не выстрел, а хлопок. Я даже вижу полет пули и то, как она переворачивается в воздухе. «Вятка», которая должна была поразить кабана в голову или шею, безнадежно опаздывала, даже на таком коротком расстоянии от мишени, и должна была бы пролететь далеко сзади его убегающей туши. То, что произошло потом, необъяснимо. Кабан, при очередном прыжке, как будто застыл в воздухе на одном месте, бесполезно перебирая копытами, еще доля секунды и кусочек моего бестолково заряженного свинца вонзается ему в бок. Он падает, через мгновение поднимается и уносится в чащу. Перезаряжаю ружье и осматриваю поляну. Трава сильно испачкана коровью. Начинаю осторожное преследование подранка. Следы обильной потери крови видны постоянно.
Через несколько сот метров нахожу его бездыханным, уткнувшимся мордой в муравейник. Подхожу ближе к туше и в страхе чуть не сваливаюсь на землю: неожиданно и громко прозвучавший хохот сзади заставляет мое сердце биться в пятках. Не понял сразу кто смеялся: толи оскалившийся в предсмертной улыбке кабан, толи вездесущий леший, толи эхо гор того дня, когда погибла моя первая любовь. Да нет же, всего лишь самец куропатки перепутал осень с весной и хохочет, завлекая самочку.
Таких случаев, произошедших после событий моего последнего сна, произошло не меньше нескольких десятков. То этой зимой дробью «тройкой» с пятнадцати шагов уложил кабана-сеголетка, выскочившего неизвестно откуда, когда я тропил зайца. То по весне пара гусей вывалилась из небольшой стаи от одного выстрела. То летом дикие пчелы «привели» к пасеке, обеспечив надолго своей сладкой нектарной продукцией. О рыбе вообще не рассказываю, не переводилась она у меня.
В следующую зиму довелось в чащобе найти берлогу медведя. Пожадничал я, не рассказал деду Тихону. Да и лайку не взял у него для помощи. Пошел сам. Утро было морозным и приветливым. Неярко светило солнце, бросая низкие лучи в сугробы свежевыпавшего снега. Лыжи скользили без видимых усилий натренированного тела. За спиной нетяжелый рюкзак, в котором только немного еды, да топорик. На ремне через грудь ружье, на поясе патронташ с пулевыми и дробовыми патронами. В тайге всегда могут пригодится и те и другие. Идти около шести километров, не далеко, значит не устану, хотя лыжню приходится прокладывать вновь. Метров за 150 до берлоги останавливаюсь, достаю топорик и вырубаю из ровного деревца шест длиной около четырех метров.
Подъезжаю к месту столь долгой сонной ночи хозяина тайги. Там, где раньше увидел «чело» берлоги, можно заметить небольшое движение воздуха и чуть просевший снег - дышит, не ушел. Снимаю рюкзак, ружье, полушубок, патронташ. Начинаю осторожно, стараясь не шуметь, вытаптывать снег в том месте откуда планирую стрелять.
Все готово, беру в левую руку ружье, в правой держу на перевес, как копье, шест. Размахнувшись вонзаю его в берлогу. В то же мгновение раздается громоподобный рев мишки и, через секунду, его лохматая голова появляется над «челом». Сумасшедшие глаза ищут обидчика. Туша начинает надвигаться на меня. Я стреляю - никакого эффекта. Стреляю второй раз... Последнее, что я увидел перед собой, прежде чем потерять сознание: это была занесенная над моей головой когтистая лапа топтыгина.
Очнулся стоящим при входе в огромную пещеру, скрываемую берлогой, пред которой произошли эти события.
Громадный медведь с выбитым глазом, на месте которого еще не запеклась кровь, держал меня крепко сзади за руки. Что то глухо урча, он с силой втолкнул меня в этот грот. Обалдевший, стою с открытым ртом и отупевшим взором. Похоже одноглазый так мне заехал, что мой вид вызывал невольный смех у всех обитателей берлоги.
Если позволите, расскажу об увиденном поподробнее.
Огромные своды пещеры, не менее чем шестиметровой высоты, освещались факелами. На удивление их свет был чист и постоянен, несмотря на то, что пламя спонтанно то вырастало, то убавлялось. В середине, ближе к противоположной стене, стоял огромный трон. Невольно он приковал к себе мой взгляд, было похоже, что сделан был великими мастерами. Инкрустирован весь сценами из охотничьих баталий. Материал, из которого он был изготовлен, не был однородным, хотя, возможно, просто в основу трона смогли органично вместить украшения из золота, платины, драгоценных камней, слоновой или кости других редких животных. Фигурки охотников, собак и их преследуемых были как живые. Причем убранство трона не было кричащим или похожим на создание безвкусицы.
Впрочем впечатление от изящества и преклонение пред искусством мастеров исчезли, как только мои глаза увидели того, кто  сидел на нем. На широченном сидении, где, при желании, запросто можно было с удобством устроится полулежа, расположилось юное создание богов красоты и любви. Из одежды на ней было только платье, похожее на тунику, ниспадавшее водопадом блестящего серебра на бедра и не прикрывавшее колен. Пояс, не широкий и не узкий, перехватывал тонкий, гибкий стан, его пряжка была украшена огромным изумрудом, игравшим светом факелов. В пещере было тепло и ее руки были свободны от одежды, шею украшало тонкое золотое ожерелье, ниже которого, таким же полукругом вокруг шеи, начиналась туника, чуть приоткрывавшая соблазнительные груди. Платье скреплялось на левом и правом плечах широкими брошками, одна была изготовлена в виде дельфина, другая в виде русалки - глаза владельцев водных стихий сверкали сапфирами. На безымянном пальце правой руки золотое кольцо с этим же камнем.
Русые волосы, небольшой аккуратной головки, стекали ниже плеч, оттеняя темные брови и длинные пушистые ресницы, прикрывавшие голубые глаза. Нос и подбородок правильной формы, профиля лучших представительниц солнечной Греции. Слегка припухлые красные губы довершат картину, на которую нельзя смотреть равнодушно.
На одном из выступов вертикальной спинки трона висели колчан со стрелами и лук. Справа и сзади от трона, в двух трех метрах начиналась сине-зеленая вода подземного прозрачного озера. На камнях постаментах, установленных на одной линии с троном вольготно устроились русалка и чуть правее от нее бобр. В воде были видны силуэты плавающих там рыб: огромного осетра, щуки и сома.
По левую сторону, в порядке «подчиненности», расположились: какое-то лохматое, шерстянно-непричесанное человекообразное, если бы я верил в леших, то назначил бы именно его, затем сидел мой конвоир Михайло и, наконец, нахохлившаяся кряковая утка.
Смеялись все кто как мог, кроме хозяйки, позволившей себе только чуть сдвинуть в сторону уголок губ. Леший и русалка человеческим хохотом, Топтыгин и бобр скалились в ехидной улыбке, показывая острые клыки, утка клокотала, что-то неразборчивое, и даже рыбы в воде широко открывали свои рты в улыбке.
Я, от тепла пещеры, от унижения смехом, а больше всего от осознания того, что напротив меня сидит в троне привидевшаяся мне в предыдущем сне девушка, покраснел и вспотел.
Но  вот, обладательница трона, чуть повела бровью и в наступившей тишине раздался ее звонкий голос: «Денис, ты научился неплохо стрелять». Я, стесненный необычной обстановкой, потупившись, молчал. В ответ раздалось ворчание Михаила, недовольно поблескивающего на меня единственным глазом. «Подойди ко мне»,- обратилась к нему она. Неуклюже переваливаясь с боку на бок он приблизился к трону. Она наложила на тыльную часть его головы руку и несколько мгновений нежно поглаживала шерсть. Когда он обратно устроился на своем месте, оба глаза сверкали на меня с некоторой ехидцей.
- Мы, кажется, знакомы, - произнесла она, обратив свой взор ко мне, - и ты уже можешь, наверное, определить кто я?
- Сударыня, если это обращение вас не смущает, мне, кажется, что вы богиня охоты, - выпалил я.
- Зови меня Диана, между моими друзьями и добровольными помощниками это принятая форма общения. А события одной из ночей, о которой ты, надеюсь не забыл, позволяют говорить нам друг другу ты.
Я молча соглашаясь, склонил голову.
Выдержав паузу, Диана подняла правую руку. Из темной глубины пещеры вышла рысь.
- Отведи, пожалуйста, нашего гостя привести себя немного в порядок, - попросила она.
Лесная кошка сильно изогнула спину,  касаясь животом пола и зевнула, обнажив полный ряд крепких зубов, причем длинные кисточки мочек ушей, касались выгнутой спины.  После этого ритуала гибкий телохранитель, предложила жестом лапы следовать за ней.
Перед, казалось, непроницаемой глыбой огромного камня она приостановилась и, нажав на невидимый мне рычаг в стене, заставила сдвинуть внутрь пещеры преграду, открывающую вход в коридор. Освещение здесь ничем не отличались от того, который я видел в предыдущем помещении. Пройдя по нему несколько метров, она вошла в одну из многочисленных ниш правой стороны коридора и тем же жестом лапы, позвала за собой.
Грот был гораздо меньше предыдущего и уже не поразил мое воображение. Был он без трона, но с кроватью, на которой лежала, подобная Дианиной, туника светло-зеленого цвета. Пока я осматривался, рысь куда-то исчезла, полагая, наверное, что дальнейшее соображу сам. Раздевшись, я плюхнулся в небольшой, но очень глубокий бассейн-озерцо, булькающий как «Джакузи». Пузырьки набросились на меня, как представители «Якудзы» на жертву, массируя, с остервенением маленьких гейзеров, мое тело. Поплавав несколько минут и сняв «пыль» дороги, я переоделся в предложенную одежду, она оказалась впору. Обуви не было, да и надобность в ней отсутствовала, пол был теплый.
Не успел я себя как следует оглядеть в зеркале, как дверь открылась и, вскоре, мы с лесной кошечкой завершили у трона тот же путь, пройденный в обратном порядке.       
Повинуясь взгляду Дианы, я сел на появившийся во время моего отсутствия табурет. Леший и Михайло о чем-то шептались, но остановили беседу, увидев желание хозяйки говорить: «Насколько я знаю, к тебе, Денис, нет серьезных претензий тех, кто сегодня находится в этом зале. Если ты обратил внимание, здесь присутствуют, те с кем ты так или иначе общался во время своей жизни, в основном охотясь».
Диана обвела взглядом всех окружающих. По мере поворота ее головы к присутствующим, все согласно склоняли головы, даже осетр, слегка перебирая плавниками, постарался опустить свою негнущуюся шею вниз. И только когда глаза охотницы и утки встретились, та взбалмошно забив крыльями, что-то прокрякала с негодованием. Диана посмотрела на нее, потом строго на меня: «У тебя есть, что сказать в оправдание?» Я смешался. Подумав несколько секунд, ответил:
- Действительно мне пришлось за свою жизнь добыть огромную стаю утиных, но я редко нарушал установленные правила охоты.
- Дорогая, удовлетворены ли вы ответом, - продолжила разговор Диана. Утка резко и недовольно покачала отрицательно головой и что-то крякнула.
- Сегодня мне не хотелось бы обсуждать этические проблемы, руководствуясь которыми люди принимают решение о нормах отстрела и, надеюсь, Денис после сегодняшнего свидания будет помнить нашу  встречу, прежде чем нажать на курок. Претензия снимается», - резюмировала богиня.
- Продолжим. Я пригласила сегодня тебя сюда, чтобы сделать предложение. Но прежде чем ответить, посмотри и подумай.
Диана дотронулась пальцем руки до подлокотника кресла. Свод правой половины пещеры стал медленно открываться, замерев у самого пола. Пред нами, как в театре, появилась сцена. Ее декорациями и действующими лицами были реальные картинки природы, которые стали меняться в зависимости от среды обитания представителей флоры и фауны, представших пред нашими взорами.
Саблезубый тигр в гигантском прыжке останавливает стремительный бег антилопы. Мамонт, помогая хоботом ногам, сбивает заледеневший снежный покров, пытаясь достать зеленую траву. Неведомые мне птицы охотятся в горах, камнем падая с высоты вниз, на убегающую добычу. Животные, о которых я только слышал на уроках зоологии, жили на сцене своей, только им известной жизнью. Но вот картинки природы современной земли. Быстрые кенгуру и страусы Австралии, степенные тигры и слоны Азии, необычные жирафы и гиппопотамы Африки, хищные леопарды и крокодилы Америки, изящные олени и фазаны Европы, млекопитающие птицы - пингвины Антарктиды. Не перечесть богатств животного мира.
Свод пещеры закрылся. Небольшая пауза была прервана Дианой:
- Беречь и сохранять то, что ты здесь сейчас увидел - моя забота. Мне в этом помогают. Если согласишься, ты сможешь увидеть и познать радость встреч и опасность охоты на таких животных, которых уже давно нет на земле. Которых не сможет представить даже самая буйная фантазия человеческой мысли и, наоборот, можно будет вдохнуть жизнь в тех, кого люди увидят в своих образах.
- Можно ли подумать ?,- спросил я.
- Думай, но знай, что еще одной встречи у нас может и не быть. А сейчас отдохнем.
Диана сделала незаметный жест рукой и в зал вошел лось, в его ветвистых рогах расположился поднос на котором стояли несколько фужеров. Все желающие, в том числе и я, разобрали напитки. Шампанское, с очень тонким оттенком неизвестного приятного вкуса, было освежающе, утолило жажду и немного опьянило. Заиграла музыка, музыка незнакомых мне струнных инструментов лилась отовсюду. Звучала негромко, но проникновенно, постепенно захватывая внимание всех к себе. Но вот Диана встала с трона и направилась ко мне. Подойдя вплотную, положила свою тонкую кисть мне на плечо, я обнял ее за талию и мы закружились в танце. Сначала медленно, ища синхронность движения музыкальному ритму, потом все быстрее и быстрее, опережая темп звуков, мы неслись в пространстве. Ее милая головка склонилась к моей, губы прикасались к ее волосам, я пьянел, вдыхая свежесть молодого тела. Она повернула лицо ко мне и дотронулась губами к щеке - мгновения счастья опять заставили вспомнить о себе. Как будто на своих руках я нес ее по жизни среди цветов и звезд. Нес самое дорогое, бесконечно необходимое.
Музыка, удаляясь, исчезла. Мы оглянулись вокруг. Пробуждение произошло в небольшом гроте, подобном тому, в котором я переодевался. Перед нами стояла маленькая кроватка.
- Это твоя дочь, - прошептала Диана.
Из кроватки выглядывала не менее прекрасное, чем ее мать, создание, протягивая к нам пухлые ручки. Они улыбались друг другу как в зеркале: большая маленькой, маленькая большой.
Слезы покатились из моих глаз по щекам.
- Что ты решил?, - через некоторое время, спросила старшая.
- Если можно, я еще буду думать, - тупо ответил я.
Реакция на мой ответ, повинуясь порыву души, непроизвольно для нее, изменила взгляд глаз. Впервые я увидел в них, нет не гнев, не презрение, не жалость, но бездну страданий, горя, счастья миллиардов людей, которые представали тысячелетиями пред взорами богов Олимпа. Невозможно эти глаза еще чем-либо удивить. Бессмертие - это и горе и счастье богов.               
Ее губы еще раз прикоснулись к моим и я услышал ровный тихий голос: «Ты не будешь одинок. Соглашайся сейчас. Помни! Еще одна наша встреча может не состояться. Среди животных и цветов ты не найдешь столько зависти, ненависти и злобы, как среди людей. Ты обретешь отдохновение уставшей души, возможность быть наедине с мыслями и реальность их воплощения».
Я очнулся у берлоги, голова раскалывалась, шапка лежала рядом, около нее кровь. Потрогал свое лицо, тоже кровь, но уже высохшая. Видно Михайло, огрел меня здорово по голове, но не стал возится со мной бессознательным, почти трупом и убежал в лес. Следы, уходящие в тайгу по снегу, виднелись в недалеке.
Подобрав ружье и одевшись, я потихоньку пошел в свою избушку. Предварительно стерев кровь снегом. Гудевшая от боли голова, заставляла меня действовать как заведенного робота, выполняя привычные запрограммированные файлы: снял лыжи, поставил их к стене в сенках, зашел в комнату, сбросил с плеч ружье, рюкзак и полушубок, подошел к печке, запалил огонь и свалился на постель, даже не сняв унты.
Проснулся от каких-то звуков, напоминавших громкое, непрестанное мяуканье. Удивился, кошку не держал. Может за окном? Встал и огляделся. В углу, в самом темном месте избы, на нарах, сложенных из четырех широких досок, стояла огромная плетеная корзина. Звуки шли оттуда.
Настороженно заглянул во внутрь. Плачь прекратился. Пухлые рученьки младшей Дианы тянулись ко мне. На глазах у нее сверкали слезы. Подхватил ребенка на руки, прижал к себе, высушил соленую воду губами, беспрестанно целуя личико.
Но моей малышке было не до ласок. Мокрые трусы свидетельствовали о произошедшей аварии. Нетерпеливо порылся в корзинке. В распашонках и детском белье лежала записка, в которой была всего одна строчка: «Назови ее Клеопатра! Ди..а!».
 «Ну вот! Теперь у нее есть имя но нет подгузников», - сказал я вслух, улыбаясь счастливой улыбкой. Поставил чайник на печку, нагрел теплой воды, искупал Кле. Разорвал свежую портянку. Чем не самые лучшие памперсы?
 Но тепло и чистота успокоили ее не надолго. Требовательное мяуканье повторились вновь. Провел ладонью по грешным местам - вроде сухо. Понятно, кушать захотелось. Вот это проблема. По моим расчетам и по виду Кле, ей было около года и вряд ли она прекратила давно сосать грудь. Выбора не было и пришлось воспользоваться средством, о котором я слышал  случайно из неистощимых историй деда Тихона.
Вскипятил воды, развел в ней сухое молоко, в этот раствор покрошил сладкое печенье, сделав массу не очень жидкой. Завернул все это в двойной слой марли и предложил вместо материнской груди дочке. О! Объедаловка! Сошло за материнское молоко за милую душу. Высасывала до полной потери влаги в марле. И после еще одной смены, она уже спала, счастливо посапывая.
Жизнь теперь пришлось менять координально. Так основным моим местом бытия на долгие годы стал дом в деревне.
Остаться одному с грудным ребенком не простое дело, но, должен вам сказать, не так уж и тяжело по сравнению с одинокой жизнью на заимке. Просто большую часть времени пришлось с радостью дарить Кле.
Сказать, что это только моя заслуга была вырастить красавицу, которая будет с ума сводить сибирских мужиков, было бы не верно. Вся деревня принимала участие в ее воспитании. Нет ни одного, кто бы помогая или словом или делом, не внес бы частичку своей души, радуясь росту русской красавицы. Да и ко мне отношение резко изменилось. Если раньше считали бирюком, нелюдем, скрывающимся в тайге, и сторонились моего дома, то после регистрации в сельсовете моей дочери Клеопатры Денисовны, дом мой не прекращал слышать смех, добрые советы и пожелания односельчан. Да и как можно было пройти мимо, не улыбнувшись, голубым, широко распахнутым на мир глазам проказницы, не потрепать ее за щеку или тронуть ласково за плечо. Щебетанием и звонким смехом она делилась со всеми.
С тех пор ни одного сна мне не приснилось. Думаю ли я по ночам, лежа с открытыми глазами, о маме моей баловницы - да. Хочу ли я обещанной встречи с ней - не знаю. Так же как не знаю как сложится моя дальнейшая судьба.