Кукла

Я кукла. Я смотрю на свои руки – они измазаны чем-то темным. Как ни стараюсь, я все никак не могу вспомнить, чем именно. Мне кажется, что кто-то зовет меня, но не по имени, а просто голосом. Я уверена, что зовут именно меня, хотя в общем-то совершенно неясно, с чего я это взяла. Голос представляется мне то горным родником, то фонтаном, я почти иду на звук его воды.
И все таки руки. Почему-то очень важно понять, в чем они. Я нюхаю их в надежде угадать запах, но не чувствую абсолютно ничего. Они словно увядшие цветы, лишь слегка отдают прелью и тишиной.
Я кукла. Я знаю, что мои мысли – это раскатившиеся по углам пустые блестящие цилиндры. Однажды я видела цирковое представление, где акробат возводил целую башню из таких цилиндров и в конце концов взбирался на все это шатающееся недоразумение сам. Ведь это просто ужасно, честное слово, эта безумная башня и акробат! Я ведь стараюсь держать себя в руках, но время от времени все то, что не дает моим мыслям рассыпаться, вдруг теряет равновесие, и тогда мысли брызгами летят во все стороны, прочь от меня. Если так происходит, то я словно бы пропадаю для себя самой, словно бы вдруг разбивается зеркало, в которое я до этого смотрелась. Все это так ужасно, честное слово, по настоящему ужасно!
Я знаю, что делать. Я просто должна вспомнить, что у меня с руками, а для этого мне надо вспомнить, где я нахожусь и как сюда попала, и – обязательно, просто обязательно – что со мной происходило до всего этого, начиная с самого первого воспоминания, с самого нижнего цилиндра. Но прежде всего мне нужно вспомнить, кто я такая.

Мое первое воспоминание – это кусок картона перед самым лицом. Честно говоря, картон не очень. Старик Гильом вовсе не разорился бы, если б выбрал получше. А то в этом попадаются какие-то темные вкрапления – кусочки древесины, или что-то в этом роде, я ведь не сильно разбираюсь. В остальном же, картон как картон – зеленоватый, плотный, глухо пахнущий бумажным клеем.
Света вполне хватает – где-то с боков и чуть пониже прорезаны дырки. Ума не приложу, для чего. Наверно старик думает, что это должно произвести впечатление. Что ж. Пускай.
Слышу, как старик начинает что-то говорить там, снаружи. Говорит долго, заикается, волнуется. Перешептываются дамы, мужчины стараются дышать ровно и не подавать признаков удивления. Старик ходит кругами, нагнетает атмосферу.
Мне немного скучно. Все как бы известно наперед, хотя происходит, конечно же, впервые. Тяжелое предчувствие давит на плечи, но от него становится только скучней. Все словно бы понарошку.
Старик закончил свою речь и начинает кромсать картон. Режет хитро, начиная откуда-то сзади. В итоге зеленый кусок медленно заваливается в сторону.
Огромный зал. Свет ослепляет совершенно.
- Вот она! Прошу любить и жаловать – Вероника!…

Я – Вероника. Но это не все. Не вся я. Есть еще что-то очень важное, что обязательно нужно вспомнить о себе самой…

Он стоит почти в самом углу. У него слегка заостренные ушки и просто ангельское личико. Глядя на него хочется странного – сначала ударить его, а потом попросить прощения.
- Так ты это… и вправду умеешь говорить? – спрашивает он.
Я отчетливо осознаю, что совсем не следует отвечать на его идиотский вопрос, более того, с моей стороны было бы гораздо правильнее ни слова не говоря выйти прямо сейчас на балкон и, зажмурив глаза, перевалиться через холодные мраморные перила. В сто раз правильнее, чем отвечать ему.
Да, – отвечаю я. – Умею.
Он улыбается какой-то слюнявой улыбкой и начинает медленно обходить меня слева. Я понимаю, что он напуган и молча вытягиваю вперед руку. Он приближается и опасливо дотрагивается до моих пальцев. Он напряжен, как кот, готовый к прыжку. Только вместо прыжка он при первом же признаке опасности готов задать стрекача. Он совсем еще ребенок, понимаю я.
Хи-хи, – вдруг начинает хихикать он. – Она теплая… Теплая…
Я отдергиваю руку. Он несколько секунд стоит на месте, затем отступает обратно в угол, к куче подарков.
Смотри, – начинает говорить он, но говорит как-то странно, словно обращается к кому-то третьему в комнате, вовсе при этом не глядя на меня. – Смотри. Это настоящий. Боевой. – в руках у него оказывается огромный красно-белый барабан. – Таким во время сражения отдают команды. Чаще, конечно, горном, потому что в бою его лучше слышно, но иногда и барабаном. Специальный человек скачет с ним по всему полю и бьет. А это, – барабан с грохотом катится по полу, – для Мельхиора. Видишь, здесь специальное тиснение и золотые заклепки. Это парадная сбруя. Мы потом сходим на конюшню, я покажу тебе Мельхиора. А это, – он уже вовсю топчется по сбруе, – настоящая дамасская сталь. Вообще-то мне раньше не особо разрешали, но с завтрашнего дня начинаются занятия – рапира и стрельба из лука, а потом еще добавятся длинный меч и конное копье, но это не скоро, через год, не раньше. А пока вот будет кинжал.
Кинжал со всхлипом покидает ножны и описывает в воздухе стремительную петлю. На мгновение лезвие, точно веер, раскрывается  в свистящий серебристый полукруг.
Некоторое время он стоит, пристально разглядывая блестящий клинок, затем звонко всаживает его в ножны и бросает в кресло. Потом осматривает ногти на левой руке, недовольно кривится и решительно выходит на балкон.
- Скажи “мама!” – громко приказывает он оттуда.
- Мама. – говорю я.
- Теперь “Ваше Высочество”! Скажи – “Ваше Высочество”!
- Ваше Высочество.
- Теперь скажи – “Ваше Высочество, я от всей души поздравляю Вас с днем Вашего тринадцатилетия и желаю Вам… э… желаю Вам стать повелителем всего мира”. И поклонись.
Я в точности исполняю все, что он сказал, а когда разгибаюсь, то вижу его стоящим у входа на балкон. Его глаза, кажется, вот-вот прожгут во мне дыру. Теперь он похож на ребенка не больше, чем старик Гильом.
- А я ведь совсем тебя не боюсь. – медленно и сладко произносит он, – Я знаю, кто ты. Сказать?
Я закрываю глаза и слышу, как он приближается, обходя меня слева. Он останавливается так близко, что я чувствую щекой его шепот.
- Ты глупая говорящая механическая кукла, которую мне подарили на день рождения. Я могу сделать с тобой все, что захочу. Если мне что-то не понравится, то я прикажу выбросить тебя на помойку, или просто проломлю тебе голову подсвечником. Старик сказал, что она очень хрупкая.
Он снова хихикает и отступает. Через некоторое время в дальнем углу раздается шум.
- Ты умеешь играть в шахматы? – спрашивает он.
- Да. – отвечаю я, – Умею.
   
Я кукла. Мне плохо.
Здесь душно. Наверно, если бы я была человеком, то мне бы не хватало воздуха. Я подошла бы к окну, вот так, отодвинула бы сначала штору а затем занавеску, вот так, и открыла бы окно. Вот так. И обязательно выглянула бы наружу, опершись о подоконник.
На улице ночь. Фонари похожи на застывшую в воздухе вереницу огненных шаров. Справа эта вереница почти сразу сворачивает за угол, а слева тянется долго – улица довольно длинна. В тишине над фонарями клубится ночной туман.
На противоположном доме я различаю табличку – «ул. Красильщиков». Улица Красильщиков. Это название что-то говорит мне, вот только почти невозможно вспомнить, что именно.
Красильщиков… Красильщиков… Красильщиков…

Я привыкаю жить во дворце. По коридорам я могу ходить свободно, где пожелаю, но ограничиваюсь только восточным крылом. Королева считает меня вредной и неприличной игрушкой, и я стараюсь не заходить на ту половину дворца, где хозяйничает она.
Последний поваренок знает о новой игрушке принца. Стараясь избежать излишнего внимания со стороны любопытной и надоедливой прислуги, я делаю вид, что слухи вокруг меня сильно преувеличены – хожу, глядя перед собой пустыми глазами и на все вопросы механическим голосом отвечаю: “да, Ваше Высочество”, “нет, Ваше Высочество”, кто бы ко мне не обратился.
Так проще. Скоро люди убедятся, что чудесного во мне не больше, чем в заводной кукле, которая говорит “Мама! Мама!” и перестанут приставать. Я и так для них почти что вещь. Просто ваза, которая сама по себе вдруг оказывается то там, то тут.
Меня разместили – никак не получается сказать поселили – в крохотной комнатке на втором этаже, в самом конце коридора. Здесь полно тюков со старой одеждой, а из мебели стоят громадное черное трюмо, рассохшийся стул да старый диван с треснувшим левым подлокотником. Его обивка истерлась совершенно, до потери цвета, а из многочисленных прорех выглядывают серые войлочные хвостики. По ночам я без движения сижу на нем, на этом диване. Он нравится мне, от него исходит запах напрасно прожитой жизни.
Днем я должна быть в комнате Его Высочества. Мы или играем в шахматы, или я отвечаю на его вопросы, или он прогоняет меня вон. Я вижу, как он смотрит на меня – за неделю я не то чтобы успела надоесть ему, а просто – как бы это сказать – перестала его занимать. Стала одной из тысячи его игрушек.
Иногда я хожу гулять в дворцовый сад. У задней двери постоянно сидит охранник – старый турок Мустафа. У него на голове надета одна и та же красная феска, он почти все время спит, клюет горбатым носом, словно кукла. Совершенно непонятно, зачем его держат. Не охрана, а смех один.
Однажды он меня удивил. Я шла в сад, хотела проскользнуть мимо него тихо, словно мышка. А он вдруг поднял голову и грозно так спрашивает: Ты куда? Зачем здесь ходишь? Я стала показывать на дверь, мол, в сад хочу, выпусти, а он вдруг полез в карман и вытаскивает целую горсть леденцов. И мне протягивает. Вот чудак. Как будто мне нужны его леденцы.
Еще во дворце живет духовник королевы, брат Георгий. Он худой, как жердь, глаза навыкате и всегда ходит в черной рясе, точно призрак. Я знаю, что он ненавидит меня, считает исчадьем ада и порождением Сатаны, сама слышала, как он говорил это принцу. Хотя, если честно, во дворце нету никого, кто был бы похож на исчадье ада больше, чем сам брат Георгий.
Еще есть кухарка Марта – она все время норовит прикоснуться то к моему лицу, то к волосам, словно они созданы специально для этого. И есть маленькая фрейлина Кати, такая легкая, что сама напоминает куклу. По-моему она влюблена в принца и ревнует меня к нему, и из-за этого ненавидит даже сильнее, чем брат Георгий.
В саду у меня есть свое место – старая беседка в зарослях сирени. Хочется думать, что о ее существовании знаю я одна, хотя это, конечно, не так. Однажды пошел дождь, все сразу бросились кто куда, а я сидела в беседке и закрыв глаза слушала, как стучат по деревянной крыше частые тяжелые капли. В какой-то момент мне даже показалось, что я засыпаю, это было так чудесно!
Дело в том, что я совсем не сплю. Старик Гильом лишил меня этой возможности, я даже не знаю, каково это. Но сама идея того, что время от времени ты можешь убегать в такое место, где нет твоего голоса, нет твоих рук, нет еле слышного скрипа стальных сухожилий, когда ты поворачиваешь шею, в общем нет тебя самой – ведь это замечательная идея, просто лучшее, о чем можно мечтать… 

Я пячусь от окна. Не то чтобы я увидела там что-то, что заставило меня попятиться, просто пирамида из блестящих полых цилиндров складывается все ровнее, а воспоминания выстраиваются в более или менее связную картину. И вообще, мне надоело стоять.
Спиной я наталкиваюсь на прохладную стену. Скольжу по ней, оседая на пол. В окно влетает ночной ветер, колышет занавеску. Полупрозрачный тюль похож на привидение, которое хотело влететь в дом, но безнадежно застряло, зацепившись за край рамы.
Я кукла… Я кукла… Я кукла… Я кукла… Я кукла…

Сегодня случилось то, что рано или поздно должно было произойти. Уже несколько дней взгляд Его Высочества горел страстным интересом. Я просто ждала, когда же это случиться. Рано или поздно так бывает почти с любой игрушкой, и так должно быть, в этом нет сомнений. Но почему именно я?.. В общем, одним словом, желание узнать, как я устроена, возобладало, наконец, в душе Его Высочества над боязнью лишиться дорогой и редкой вещи.
Мы играли в шахматы. На двадцать седьмом ходе я поставила Его Высочеству мат. Несколько секунд он внимательно разглядывал фигуры, а затем без всякого предупреждения одним быстрым движением подхватил со стола доску и наотмашь ударил меня ею по лицу.
 Со мной случилось что-то странное. Я успела заметить, как во все стороны фейерверком брызнули белые и черные фигуры, затем почувствовала – нет, не боль, я ведь совершенно не чувствую боли – а что-то вроде глухого удара колокола внутри собственной головы. И тут же чей-то голос стал громко тараторить какую-то бессмыслицу, какое-то жуткое дру-ду-ду-ду-ду. Он говорил это так громко и с такой невероятной настойчивостью, что мне стало страшно почти сразу, еще до того, как я поняла, что издаю эти звуки сама. Тогда же я поняла, что лежу на полу, и что рядом валяется опрокинутый стул, и что ноги мои непроизвольно двигаются в том же ритме, что и безумное дру-ду-ду.
Все еще двигая ногами, я попыталась встать. Удалось не сразу. Трясущийся принц стоял у стены и держал шахматную доску перед собой, точно щит. Видно, он не ожидал ничего подобного, да и я, признаться, тоже не ожидала. Я пошла мимо него по направлению к выходу, шатаясь из стороны в сторону, точно пьяная, и резко дергая головой. Его Высочество даже не попытался остановить меня – так он был напуган.   
Пока я спускалась по лестнице и шла по коридору второго этажа к своей каморке, то успела несколько раз упасть, чудом в последний момент избегая удара головой в пол. Ноги и руки просто не хотели слушаться меня, а голова постоянно запрокидывалась куда-то назад, делая точку обзора очень неудобной.
В комнатке я села перед трюмо и мне стало лучше. Откинувшись и установив голову так, чтобы она больше не запрокидывалась, я принялась рассматривать последствия удара.
Через всю левую щеку шла извилистая уродливая трещина. В районе виска – это было видно, если откинуть в сторону волосы, – она разветвлялась в целую сеть более мелких трещинок. Здесь же была заметна довольно глубокая вмятина – судя по всему, удар пришелся точно в висок.
Прошло довольно много времени. За окном начался закат. Он был неестественно красен и слишком долог для заката, его словно бы растянули. Я догадалась, что принц никому не рассказал о своей проделке – видно, испугался наказания. Вмятина в виске все никак не давала мне покоя. Если бы удар был чуть сильнее, - думала я, - то голова раскололась бы, как арбуз. Эта мысль вытянула за собой целую череду других мыслей, последняя из которых была такой – а что, если Его Высочество не позвал никого из старших вовсе не потому, что испугался наказания, а потому, что собирается с наступлением темноты прокрасться в мою комнату и завершить начатое.
От этой мысли в голове у меня словно бы снова ухнул колокол, но не так, как в момент удара, а глуше и спокойнее. На какое-то время я почти отключилась, а когда пришла в себя, то уже твердо знала, что должна делать. В ушах звенело и я, превозмогая головокружение, встала со стула. Я должна была отомстить.
Из комнаты принца доносилось ровное дыхание. Я слушала его минут десять, если не больше. Принц спал. Тем лучше.
Дверь открылась почти бесшумно. Я, стараясь не дергать слишком громко головой, проскользнула к ковру, на котором на двух гвоздиках висел тот самый кинжал.

Серебристый свет фонарей едва рассеивает тьму. Медленно, медленно я смотрю по сторонам. Где-то слева разобранная постель мерцает белым надгробием. Темные пятна россыпью бегут по складкам простыни, щедро стекают на пол, смешиваются там с узором ковра. Ведь это те же самые пятна, что и на моих руках, понимаю я. И в следующую секунду замечаю, как у самой ножки хищно блестит тяжелое лезвие.
Голова начинает кружиться, но я быстро беру себя в руки.
Красильщиков…

С кинжалом в руке я тихо покинула комнату. В коридоре был туман. Вообще-то, я заметила что-то подобное еще находясь внутри, но подумала тогда, что мне показалось. Я стала спускаться по лестнице и дошла почти до первого этажа, как вдруг услышала, что кто-то идет по коридору прямо к лестнице. Туман к этому времени стал уже очень густым, поэтому я решила, что вполне сумею спрятаться за большой мраморной статуей.
Выглянув из-за статуи, я увидела, как по лестнице поднимается худой и черный брат Георгий со свечой в руке. Видно, ему тоже мешал туман, потому что он странно водил рукой, словно разгоняя его.
Дойдя до пролета, он остановился всего в двух шагах от статуи и поставил свечу на пол. Я вся напряглась, испугавшись вдруг, что он обнаружил меня, и мне теперь не сдобровать. Он же, оказалось, остановился совсем не для этого.
Наклонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то далекому, он достал из кармана маленький блестящий предмет и с хрустом сунул его себе за ухо. А потом начал вращать им, будто хотел просверлить там дырку. Я не видела отчетливо, что он делал, он стоял неудобно, а мне не хотелось высовываться, да к тому же мешал туман, но когда он ушел, мне прямо-таки стало не по себе, словно я увидела что-то, чего мне совсем не полагалось видеть.
Когда его шаги смолкли наверху, я вышла из-за статуи и пошла вниз, а затем вперед по коридору.

Цилиндры, цилиндры, цилиндры… Пустые блестящие цилиндры. Осталось всего ничего. Осталось взгромоздиться на них так, как это делал безумный циркач.
Да, кажется, вот оно.
Вот оно…

Старик Мустафа сидел на своем месте. Но он не дремал, как обычно, а смотрел в клубящийся над полом туман и задумчиво поглаживал бороду. Я остановилась всего в шаге от него и поняла, что слабею, а ведь самое главное было как раз впереди. Наверно, виновата была разбитая голова, но мир вдруг стал рассыпаться, словно карточный домик, словно блестящая пирамида под ногами акробата.
- Эй! – окликнул меня Мустафа. – Ты куда это на ночь глядя?
Его голос привел меня в чувство. Я вспомнила, зачем я здесь, и снова, как и в тот раз, стала молча показывать на дверь: Выпусти! Выпусти!
Расплывающееся лицо Мустафы заулыбалось. Широко, по-южному.
- Ай-ай! Как не стыдно! Думаешь, Мустафа совсем глупый, думаешь, не видел, что ты  под платьем несешь? А ну-ка говори – зачем несешь? Против кого плохое задумала?
Несколько секунд я дрожала, готовая вот-вот заплакать от того, что меня так быстро и глупо разоблачили, но потом подумала, что, может быть, это даже и к лучшему. Вдруг Мустафа согласится помочь мне? Нужно было спешить, потому что туман наползал волнами, поднимаясь все выше и выше.
- Скажи мне, Мустафа, - попросила я его. – Скажи мне, где живет старик Гильом? 
Мустафа вдруг стал серьезным.
- Я скажу тебе, но прежде ты ответь мне – что ты сделала с принцем?
- Он спит, Мустафа! – почти радостно воскликнула я. – Он спит, как спал в тот миг, когда я вошла к нему в комнату. Едва кинжал оказался в моих руках, как я поняла, что вовсе не несчастный ребенок должен стать моей жертвой. Пропусти меня, Мустафа. Я должна расквитаться с Гильомом за то, как он поступил со мной. Посмотри на мое лицо! Кто просил его создавать все это? Кто?
И тут случилось неожиданное. Мустафа вдруг стал плакать. Он уткнул лицо в ладони и затряс плечами, он ревел навзрыд, словно трехлетний ребенок, всхлипывая и сморкаясь.
- Ты даже не знаешь, как ты права! – сказал он, отплакавшись. – Как ты права, называя Его Высочество несчастным. Мы ведь все здесь несчастные – и ты, и король, и королева, и кухарка Марта, и бедняжка принц, и брат Георгий, вынужденный заводиться каждые три часа, и вот… я…
С этими словами Мустафа сорвал со своей головы феску – под ней в темени оказалась небольшая звездообразная пробоина, темная и жуткая на фоне глянцевого фарфора.
- Иди, иди – проговорил он, делая разрешающий жест. – Иди и поступи с ним так, как считаешь нужным. И знай, что мы все надеемся на тебя. Он живет на улице Красильщиков, почти в самом конце. Ступай.