Надья

Надья


Из словаря А. Д. Талья: «Надежда» - надоедлива, даже если ты ее гонишь, она все равно с тобой»

Надежда! Как правило, всегда появляется первой в жизни людей.
Обещание получить в подарок ружье, настоящее, дающее возможность уважать его силу, а не бегать с мальчишками, играя в войнушку, я получил в раннем детстве.  Надежда как можно скорее прикоснуться к его холодному металлу и теплому дереву жила во мне постоянно.
Отец с самого детства начал водить меня в лес. Отрывая от себя самые счастливые мгновения общения с природой, тратил время на приобщение к святости и величию познания мира, спрятанного от шума городов, перестука колес электричек, поездов и громкого шелеста автомобилей по асфальтовым дорогам. В интересы босоногого мальчишки, привыкшего только без забот гонять мяч во дворе или получать шлепки родителей за разорванные в драках со сверстниками майки, стало входить доселе неизведанное.
В городе или  деревне мы всегда на виду. Случись какая радость или маленькая, или, не дай бог, большая беда - это сразу будет замечено. Всегда ходишь с уверенностью, что кто то поможет, кто то разделит счастье или горе. В лесу иначе. Сначала он меня пугал. Безликие, похожие друг на друга огромные деревья возвышались, закрывали солнце и подавляли своей высотой и равнодушием. Мысль о том, что оставшись один в распростертом на многие километры массиве, в котором любой крик тонул не услышанным, невольно заставляла меня прижиматься к отцу или не отходить от него ни на шаг. Предполагая, что им владеют те же чувства, удивлялся зачем нужно сюда приходить. Боясь спросить его, я старался угадать причину, казавшихся мне бесполезных и даже опасных посещений. Глаза, его меняющиеся глаза, говорили и заставляли меня верить, что страхи надуманы, просто нужно больше знать и ужасное станет прекрасным. В его взгляде появлялась незнакомая мне доброта, что то новое, таинственно-торжественное, происходило с ним когда мы уходили из дома в прохладу леса. Подавляя в себе испуг я старался впитывать  все его советы, наставления и рассказы об удивительном лесном мире, который запросто может прокормить нас людей и дает жизнь не только его обитателям, но и всем живущим на земле, питая атмосферу кислородом.
Постепенно мания трусости перед мрачностью хмурого леса стала таять. Ее исчезновение было в прямо пропорциональной зависимости от количества выходов к природе, дарящих возможность все больше и больше узнавать секреты уникальнейшего населения планеты - деревьев, кустарников.
Скоро, незаметно для себя, стал с большей уверенностью ориентироваться в чаще, запоминая отличительные приметы тех или иных мест. Вот сломанное бурей, на высоте чуть более полутора метров, дерево. Легко запоминается с помощью ассоциативного мышления: и на пенек не похоже, а, причудливо торчащие в месте разрыва шипы, которые использовались нами для того, чтобы повесить на них перед отдыхом отцовское ружье и мой мальчишеский рюкзак, не позволят памяти забыть этот ориентир. В ста метрах правее от него, чуть заметная тропка, пробитая не без нашего участия, приведет к крутому спуску к лениво текущей речке. Идя вдоль ее берега легко можно попасть в нашу летнюю резиденцию - деревню. Пройдя еще метров 300 - 400 вглубь леса, посматривая на высокие стройные березы, на верхушках которых каждый год висят огромные гнезда ворон, мы попадем к одному из муравейников. Часто по несколько часов мы сидели около него с отцом, наблюдая непрекращающиеся движения маленьких, вездесущих, кусачих санитаров. Если очень долго-долго на них смотреть становится сильно стыдно за наше праздное бездельничание и хочется идти и совершать подвиги или, в крайнем случае, какие-нибудь благородные поступки. Здесь же , невдалеке, полоса черемухового ягодника. Сколько смеха нам доставляли черно-синие языки и измазанные в соке нежной черемухи губы и руки. Наградой за неудовольствие оттирать долго несмываемую природную краску было приятное сиденье у вечернего стола за чаепитием с, приготовленными мамой, пирогами или варениками. Уничтожение кем-либо заминированного неудаленными косточками вареника или кусочка пирога вызывало взрыв радости, происходило это когда в тишине раздавался хруст на зубах неосторожного едока, тут же награждаемого титулом счастливчика.          
Каждый уголок леса дарит свои подарки и делится своими маленькими тайнами. Здесь грибные места, там малинник, вот косогор, подставивший свои укрытые травой плечи солнцу, каждый год бывает усыпан земляникой. Все это стало знакомым и известным не сразу, а благодаря многочисленным из года в год посещениям кладовых природы. Уже с легкой иронией вспоминались первые страхи, знание их рассеивает как ветер утреннюю туманную дымку, упавшую алмазной росой на землю.
Но отцу вряд ли бы удалось увлечь меня только ягодниками и грибами. Как все дети, предпочитающие игру в прятки или в прятки с отягощением - войнушку, стараясь при виде «противника» тарахтеть как можно громче самодельными или купленными автоматами и пистолетами, я всегда с огромным интересом наблюдал за священнодействиями отца, снаряжавшего настоящие боеприпасы. Аптечные весы с гирьками, порох и дозаторы для него, разные блестящие мерки для дроби, «обручально - калибровочные» кольца для снаряженных патронов, гильзы, капсули, пыжи: все это неизвестное разнообразие может свести с ума любого мальчишку и отцу доставался от меня неостанавливаемо-льющийся водопад тысячи вопросов. Его глаза от этих вводных не наполнялись злобой, а добрели, видя мой неподдельный интерес, и объяснения, к которым я, было видно, не был глух, находили мой разум и сердце.          
Постепенно становились понятными привычки и повадки обитателей громадного леса. Жили в нем недоступные тогда для моих охотничьих желаний медведи, лоси и кабаны, не редки были кабарга и рыси. С хозяином-потапычем я долгие годы не встречался, а остальных не раз обращал в бегство спугивая, и сам пугаясь невольным вскриком, при неожиданном столкновении. Основным же объектом тогдашних охот, на которых меня воспитывал отец, были пернатые жители. Тетерев, рябчик, голуби, позже   глухарь и вальдшнеп. Ружье было только у отца и вот однажды, насмотревшись на мои просящие глаза, он объявил: «Следующую субботу готовься, будешь охотится сам». Казалось счастью моему не будет предела, пролетавшие раньше дни как будто остановились, вытягиваясь в нескончаемую длиннющую резину. Нет необходимости говорить, что всю неделю до охоты я был самым послушным ребенком в мире, выполняя все поручения родителей.
«Не заболел ли? Что то уж больно тихий и неперечащий стал», - интересовалась мама.
«Это он будущую охоту отрабатывает», - смеялся отец. «Иван, - озабоченно произнесла мама, - вы уж там поосторожнее». «Не беспокойся, родная, дело мне знакомое, сын теоретически готов, все будет без эксцессов. Вот только сегодня-завтра зарядим патроны послабее и в путь», - успокоил батяня.
Подготовку десятка патронов с облегченным зарядом пороха и дроби я, под надзором отца, заряжал сам. Наверное лишне говорить, что ночь перед охотой была бессонной, воображение долго не позволяло ночной хозяйке укутать мое сознание легкой и сладостной тканью сна. Но все-таки назначенное время подъема я проспал. Прикосновение и тихий шепот отца подбросили меня с кровать и заставили некоторое время до окончательного пробуждения бестолково метаться от умывальника к шкафу с одеждой, а от него к столу с приготовленным завтраком.
«Сегодня будем искать выводки рябчиков. На прошлой неделе у поворота реки, помнишь где весной промахнулся по тетереву, я заметил на опушке их было много»,- за завтраком предложил отец. Конечно же я знал это место, а рябцов, любителей посмотреть бегущую воду реки и похожих этим свойством на человека, которых туда слеталось всегда предостаточно, не один раз спугивал неосторожно перемещаясь по лесу. Правда немного обидно, что идем не на серьезную дичь - глухаря или тетерева, но обещанная возможность самостоятельных выстрелов стерла все душевные неудовольствия (только потом, много лет спустя, отец поделился небольшой хитростью, этот поход предполагал обязательное достижение результата, иначе интерес к охоте мог бы во мне погаснуть). 
Метров за сто батя вручил мне ружье. Зарядив его, я с трепетным чувством владельца смертоносной силы, впервые доверенной мальчишке, двинулся к знакомой полянке. Вот и заветный куст у края реки, но пока далеко и в трепещущей листве не различимо, что рябчики, умелые маскировщики, сидят на облюбованном ими месте. Прячась, с осторожностью Данко, несущего свет и тепло, пробираюсь к кусту с другой стороны, делая круг лесом. До рябины 20-25 метров, есть - сидит парочка. Выцеливаю, медленно-медленно жму курок. Через мгновения грохота, толчка в плече и закрытых глаз ошалело вглядываюсь. На ветке, где только что сидели рябчики, пусто. В сердцах бросаю ружье и лечу туда. Наверное только дикий возглас неандертальца, поразившего копьем мамонта в сердце, был сравним с моим криком победителя (если не по силе звука, то по силе эмоций точно), схватившего с земли первый в своей жизни добытый трофей.
В этот же день мне было обещано купить ружье. Вот так благодаря тихой ненавязчивой мудрости отца мой интерес к природе перерос в неутолимое желание стать настоящим охотником и я впервые стал пленником моей первой робкой надежды, связанной с охотой - владеть собственным оружием.
Не зря говорят, что перед смертью, или в самые тяжелые минуты жизни, в мозгу человека пролетают все когда то произошедшие памятные события, лица друзей и недругов.
Поведанные здесь мною воспоминания, это часть поневоле всплывших во мне видений, которые приходили когда я лежал задавленный громадным стволом сосны, обрушившейся в мои объятия во время отдыха.
Охота с ночевкой, далеко в лесу, да еще в начале снежной зимы была для нас с отцом редкость, но была. В пятницу утром, отпросившись с работы и, осчастливив себя обещанием отца присоедениться в воскресные дни, поехал в родную деревню пострелять тетеревов на задснежных лунках. Забежал на несколько минут в холодный дом. Прихватив лыжи и еще часть вещей, необходимых на охоте, только во второй   половине дня я смог направиться в сторону леса. Встретил он меня, как обычно, радостно, подмигивая искрящимися снежинками. Несильный ветер при движении вглубь леса совсем перестал меня беспокоить, волнуя лишь верхушки деревьев.
До преобладающей в лесу березово-ольховой широченной полосы, где в прошлые годы мы отмечали скопление косачей, балующих себя обильным питанием, поедая замерзшие березовые сережки и ольховые шишечки, было довольно далеко. А встреча с доставляющими удовольствие утренними снежными всплесками разбуженными нами косачами требовала промежуточной остановки. Место ночевки для нас с отцом всегда было определено. Могучая сосна, переломленная бурей, опиралась комлем на свой же пенек на высоте чуть менее метра, создавая при этом идеальное укрытие от возможного ненастья. Нам приходилось поработать не более получаса, что бы свежим лапником залатать небольшие дыры и устлать для мягкости землю, позволяя себе в теплоте тлеющей надьи, всю ночь наслаждаться оттаявшим запахом хвои.   
Ближе к сумеркам погода стала обещать испортиться, но я уже забрался в импровизированную берлогу и, сморенный усталостью дороги и предвкушением удовольствия  в тепле провести зимнюю ночь, тихо заснул.
Открыть глаза заставили уши. В них ворвался ужасный вой ветра, скрежет и грохот гнущихся столетников. Наверное такой бури я еще не видел. Что-либо предпринимать не было смысла, такое ненастье можно только переждать, надеясь, что  оно будет недолгим. Я высвободил руки из спальника и опять попытался задремать. Вздрогнуть заставил хруст ломающегося, буквально в нескольких шагах от ночлега, дерева. Громадная сосна, приносившая до этого нам столько приятных минут, сбитая с пня свалившимся на нее рядом растущим деревом, захотела стать последней женщиной, попавшей в мои объятья.
У нее были для этого шансы.
Очнулся я уже когда было светло. Сильнейшая боль сдавила мне грудь, попытки шевелиться, мгновенно увеличивая ее до невозможного, вновь бросали меня в бессознательное состояние. Только через несколько раз, мне удалось понять, что самое простое и возможное в такой ситуации - это  общение со своими мыслями.
Надежда, Любовь, Вера - обычно именно в такой последовательности они завоевывают людей. Любовь - плод сердца. Вера - плод разума. Надежда, со своей неразлучной подругой Разочарованием - вечная спутница человека. Все трое прекрасны и желанны. Ни один из живущих на земле не обходится без их участия. Почти всегда человек может, используя силу любви и веры, достигнуть свершений, которые будут предметом желаемого достижения многих миллионов. Иногда же бывают ситуации, в которых ему остается только надеятся.
Моей «нелюбимой» жене становилось лежать все более удобно. Всплески пробуждения между потерями сознания становились все реже, каждая струйка воздуха попадавшая в легкие, казалось, совершала громадную работу, давая мне надежду жить. Но спасение невозможно, отец или не приедет на охоту, или уже опоздает. С каждым разом отсутствие в изменении обстановки при пробуждении увеличивало Разочарование. Оно уже становится огромным и всесильным, оно уже командует: «Прочь Надежда!». Вторя ей мой обессиленный мозг заставляет шептать: «Надежда, уходи!»
Вот лица моей мамы, бабушки - это лица Надежды, никто  так самозабвенно и самоотрешенно не любил меня как они.
Вот лица диких зверей, незачто избивших когда то моего ребенка, закружившись в хороводе хохочут и смеются закрывая все видимое пространство, вновь отправляют меня в беспамятство. Вот их помощники, дающие им возможность спать спокойно, похохатывая безликими губами радуются произошедшему.
Последнее, что я помню. Это Надежда - озабоченное лицо отца. То, что оно реально подтвердили слова: «Эко тебя угораздило».
Как то охотясь в последствии я забрел в заброшенную деревушку. На лавочке сидела бабушка, ей далеко за восемьдесят и, судя по виду, уже давно совсем не легко передвигаться. Каждая морщинка на лице, как годовые кольца деревьев, была отметиной нелегких деревенских жизненных событий. Разговорились. Одна она, без родных в деревне. Я не стал спрашивать, возможно она их похоронила или растеряла по городам. Сейчас заботится о том, чтобы посадить пять соток картошки. «Может я помру этой осенью и зря сажаю. А вдруг еще проживу, - с надеждой в голосе шепчет она, - как же я буду без картошечки то?»
Надежда! Как правило, всегда покидает нас в последнюю очередь.