Мексика

Мы решили поехать в Мексику. Ха, вообще-то Мексика – это Хакасия. В этот раз мы решили обойтись безо всяких этих палаточно-скаутских штучек, наверное, просто постарели, жена Рауча просто позвонила на какую-то базу недели за две и забронировала нам домик на три вечера и два дня. И мы принялись ждать отдыха. Работать и ждать – хуже некуда. Я особенно выматывалась ожиданием, мне бы надо было выкладываться по полной: я делала диплом, а это тебе не просто работа, мозги должны работать не механически, а о-го-го как, а я вместо этого думала о трех днях отдыха. Думала, чего купим пожрать и побухать, думала о том, как загорю, какая красивая буду. У меня в голове куча подобной ерунды помещается, сама удивляюсь. Главное, ведь никакого толку от этих мыслей, перекатываешь их в голове как камушки, туда-сюда, а так хорошо делается. Предвкушение это называется. Отдых без Предвкушения обесвкусивается наполовину. Правда намечались месячные, и я по нескольку раз в день ласково уговаривала Бога и свой организм отложить это паганство на пару дней. Нет ничего хуже месячных, когда ты собираешься без меры бухать, жрать вкуснотищу, плескаться, загорать, блестеть аппетитной жопкой в стрингах. Как, спрашивается, можно быть беззаботным, когда у тебя кровоточащая рана между ног? С изобретением обиокеев дело конечно немного наладилось, но все равно паршиво.

Наверное я была недостаточно ласкова. Утром в день отъезда я проснулась почти свежей, мы оделись, заползли в камрюху, забитую бухлом и всяким нужным тряпьем до отказа и отчалили. На 6 утра у нас была стрелка у «Елисеевского». Я чувствовала шевеление внутри, отравители отдыха были наготове.
- Зайдем в магазин, если Раучей ещё не будет, купим мне затычек, - проскрежетала я. ****ский род, я так люблю это волшебное время, когда что-то только начинается, когда впереди вся дорога, под боком мой любимый парень, тройка приличных книжек, а весь багажник забит бухлом, но это паршивое шевеление внутри убивало весь кайф, черт, черт, черт.
Мы подъехали к суперу, Раучей ещё не было, и пошли в магазин. Кот был светел и умиротворен, я кривилась и молчала, прислушивалась к своему животу. Пройдя пару шагов по магазину, я почувствовала как из меня что-то вываливается. Началось.
Когда случается такое ожидаемое гавно, я воспринимаю это как наказание. Я была недостаточно хорошей девочкой. Знать бы еще, когда именно. Короче я стухла, забила патрон куда нужно, свернулась буквой зю, нашарила Маркеса и уткнулась в книгу. На ближайшей стоянке у грязных теток с термосами Кот купил мне двойной несладкий чай – мое обычное лекарство в таких случаях, живот поныл и затих, было раннее утро, ясно, Маркес пошел очень неплохо, стало не то чтобы хорошо, но и плохо не было.

В 11 мы были уже там. Уже въехали, миновав парочку кордонов с плавившимися от утренней жары мужиками в форме, уже всем заплатили, уже распаковали Светкин парус, уже перемазались амбресоларами, уже громоздились на катамаран с парой пив, и коробкой вина – как я на неё смотрела! – уже расслабились и настроились на отдых. Было самое начало. Солнце светило во всю мочь, на небе плавали жиденькие облачка и совсем ему не мешали. Если не считать мерзкой затычки и того, что я постоянно как бы невзначай заглядывала себе между ног – не болтается ли там чего – все было ништячок. Наши оболтусы – толстый и тонкий  - крутили педали этого доисторического животного, стирая жопы об жесткие деревяшки сидений, Светик мостилась на свой парус, спортсменка мать её, люди любопытствовали, но ветер был никакой, выпендриться красиво не особо выходило. Но все равно мы на мгновение приковали внимание публики, мы были живописны. Пока мы отгребали от берега, у неё получилось, она встала, закогтилась, поймала какой-нибудь бейдевинд или что там, я в этом не разбираюсь, и её легко унесло вперед нас. А нам что – пацаны гребли и посасывали пивко, я пила грузинское полусладкое под Маркеса, Ульянша обезумев, топталась по катамарану, выискивая себе местечко поудобнее и попрохладнее. Все равно было видно, что она, несмотря на безумную жару, радовалась. И Светка, борясь с двумя стихиями, воздухом и водой, тоже радовалась – и смотрелась красивенько, отставив свою круглую задничку. Красивая задничка. Все радовались, короче. За этим и ехали.

Вода поначалу казалось холодной, собственно я купаюсь в любой, мне по фигу, я и в Енисей забиралась, бывало, но после часа на катамаране я начала плавиться, ещё же и вино было. Вялый ветер доконал Красивую Задничку и она вернулась к нам, к вину, парус вместе с лодкой жалко тащился за катамараном. Пацаны продолжали стирать жопы и получать невиданную нагрузку на свои ленивые ноги автомобилистов. Это вам не газ-тормоз жать. Вода манила. Мерзкие месячные, мерзкие, мерзкие, я знала, что все равно рано или поздно заберусь в воду, но пока терпела. Изредка окунала в слабосоленую прозрачность часть себя. Вода становилась все теплее. Ещё вина. Ещё Маркеса. У того тоже было жарко, там Пруденсия Линера молилась и страдала в Неапольском порту, под палящим солнцем в монашеской одежде, которую пообещала носить после смерти мужа до тех пор, пока господь ни ниспошлет ей благодать увидеться с Папой. Что-то не ладилось, и свидание откладывалось, и Пруденсия прела на солнцепеке, и у меня тоже был солнцепек, я прела за нас двоих. Ещё вина. И ногу по колено в воду. До чего теплая вода, прелесть, можно дальше – держась на руках, опускаю почти половину себя за борт, божественно, и вот уже больше чем половину, а, все, спасай обиокей, я плыву. Я плыву, вокруг прозрачно и прохладно, это кайф. Катамаран остался позади, где-то далеко впереди светлые берега, за ними волнами пологие горы, одна перетекает в другую. Одна из гор в форме груди увенчанной соском, ырротично, нам – туда, там, обещала Красивая Задничка, плоские белые камни, тяжелый  песок немутящий воду. Там нет людей. Плыву туда, плыву без устали, я хорошо плаваю, я могу проплыть километра полтора за раз, у меня сильные длинные ноги, широкая пловчихина спина, длинная шея, я держусь на воде практически без усилий, поэтому все усилия идут на продвижение. Два круга руками, два ритмичных взбрыка ногами, тонущие мошки только успевают мелькать перед глазами. Я бы хотела посмотреть на себя снизу, со дна. Я думаю, это красиво.


Я бы доплыла до берега, устала бы, но доплыла. Впрочем, на катамаране было вино, люди, которые мне симпатичны, Маркес. К тому же я почти доплыла. Залезла на катамаран, бухнулась на пол, задышала, устала как собака, оказывается. До берега было метров 30, Кот и Светик скинулись в воду, поплыли, Ульянша заскулила, засуетилась, и хочется прыгать за мамочкой, и воды боится,  - я помогла собачке, подпихнула под зад, Ульяна бухнулась и поплыла.
Кот заругал меня, мол, зачем, ведь собака с испугу и от неожиданности могла набрать в уши воды, а когда собакам в уши попадает вода, они начинают трясти головой, забывая плыть, и тонут.
- Но она же плывет?  - сказала я, хотя стало немножко стыдно на себя и зло на Кота, умеет сказать гавно не к месту.
Тем временем Света и собака удачно доплыли до берега, и Света повернула обратно к катамарану. Оставаться трусливой Ульяне одной на берегу было невыносимо, и, несмотря на ужас от недавнего заплыва, она ринулась за мамочкой. Уля стремительно приближалась к катамарану. «Лови её» - сказали мне. Я подошла и смотрела на её работающие лапки, на её грустные глаза. Я представила, что катамаран для неё, это спасение, счастье, благодать божья, ковчег с Папочкой и Мамочкой, и она проплыла бы ещё много, лишь бы доплыть. Уля доплыла, царапнула лапами по катамарану, и её стало стремительно относить. «Лови!», - закричали мне. «Как?» – мелькнуло в голове, я не знаю, как её ловить? Мгновенный страх, что сейчас она утонет, и я умру от стыда и вины. Она была похожа на раненого мотылька, печального и безучастного, после того как её лапы соскользнули с катамарана, она сделала пару судорожных движений, не издала не звука, зацепилась, как могла за борт, вытянув изо всех сил голову из воды.  «Я доплыла, - говорила её мося,  - я доплыла, я доплыла»…  От жалости и беспомощности меня заклиникло. Подбежал Кот, известный собачник, вытянул Улю. Она дрожала, но, кажется, не обиделась. Я тоже дрожала.

Белые камни оказались – большими кусками мягкого и приятного на ощупь песчаника. Песок был обыкновенный. Сырокопченая колбаса, нарезанная крупными кусками, в миг прокоптилась её больше и потемнела, а ещё через миг мы её сожрали вместе со свежими огурцами и хлебом. Вино ещё не кончилось, я его пила с нежностью. Это все ещё было начало. Я вновь забралась в воду, окатила себя, выходила из воды счастливая и чуть остывшая, смотрела на всех с умиротворением. Светлана как-то быстро оказалось рядом, и, сделав серьезнее глаза, прошептала – веревочка - и показала глазами вниз. Веревочка, ого. Я принялась запихивать веревочку куда надо, стараясь придать себе максимально непринужденный вид. Хорошо, что с нам Раучи, я их почти не стесняюсь. В руку скользнула кровавая капля, сползла по среднему пальцу в ладонь. Вот гавно. Захватив новый патрон я полезла в поисках безлюдного местечка, я не стесняюсь Раучей не настолько. Берег был метра три почти ровный, а потом столько же почти ровный, но вверх, плоские куски камня торчали из отвесного склона, делая подъем возможным, почти легким. Я забралась, и, прокалывая пятки степными колючками, прошла метров 10. Красивый вид. Вода. И Земля. И солнце. И я притаилась на корточках. Красиво и величественно все вокруг. Багровый тампон зарыла в какой-то колючий куст. Простите меня, хакасские степи.

Спустилась довольная, хлебнула вина, намокрилась и упала на землю, на горячую острую землю всю в кусках мягкого песчаника. Кот обгорая, валялся поблизости, спал. Я смазала его моську защитным кремом, он смешно морщился, ей-богу, как сын, намокрилась и снова упала. Никаких подстилок. Закрыла глаза. Тепло земли подо мной. Тепло солнца надо мной. Прохлада воды и ветерка. Ленивая я тварь, мой личный рай должен быть таким.

Я заснула,  клянусь, заснула так крепко, что, открыв глаза, пару секунд соображала, кто я и где. Кот рядом, спит, больше никого. Катамаран где-то метрах в ста, пустой. Я опять намазала Кота, его лицо так стремительно алело, что я, типо, беспокоилась. Сожрала последний кусок колбасы, запила вином. Скучно, а все равно хорошо. Из-за пригорка показались Раучи. Спустились, залезли на катамаран, подгребли. Рожи были довольные. «Наебались», - догадалась я. «Ох, озорники!», - подумала вдогонку, и с тоской посмотрела на Кота. Нам не светит эта радость. И что я такое натворила, а, Боженька?

Эти засранцы действительно потрахались и не скрывали этого, но и не бравировали. Просто они взрослые, и любят друг друга, хоть и собачатся временами.  А мы тоже любим, но у Кота совсем другой темперамент, а у меня месячные. Чего уж тут поделаешь. Облом.

Возвращаться было куда ленивее. Я вызвалась покрутить педали и стерла свою худосочную – по сравнению с парнявыми – задницу очень скоро. Но даже после этого я ещё крутила и крутила, сдуваться так быстро было стыдно, я делала довольное лицо, цедила вино, и крутила вонючие педальки. Света оживила парус, пару раз грохнулась, а потом поймала попутный ветерок и в два счета донеслась до берега, я к тому времени перестала делать довольно лицо и свалила, и завистливо смотрела, как наяривает Светланка. Надо бы научиться, что ли, подумала я. Мы таки доплыли. Вывалились, было около шести, в шесть у нас начиналась путевка, но домик ещё не освободили. Мы недолго подождали, Светланка махнула в сторону рощи, сказала, что там водятся белые совы. Хорошо бы посмотреть. Нам просигнализировали, что пора. Подъехали к нашему будущему месту обитания. Большой дом на три разных входа, рядом ещё один, ещё, ещё. ***ва туча людей, кошмар, кошмар, пропали выходные. Я старалась не обращать на них внимания. Мы занесли свои гигантские хабари добой, расположились, в доме были стены из кругляка, мило. 
К вечеру пошел дождь, быстрый и мокрый. Мы только разбодяжили мангал, он грозился потухнуть. Перетащили под навес. Куринные крылья вывалили на решетку, масло капало на угли и горело, приходилось заливать его водой. Крылья горели и воняли, но это так всегда, а потом все равно вкусно. «Ого, а ведь живописно», - подумала я и принесла фотик. Отключила автовспышку и сделала несколько выстрелов. Пара фоток вышли аппетитными, как и хотела, остальные – гавно. Ну да и фиг – у профессиональных фотографов, говорят, считается нормой, два хороших кадра из 36. Я даже круче, получается.

Перед сном мы пытались играть в преф. Вот же злоебучая игра – столько мозгов надо, чтоб в неё играть, кошмар. Я отвратительно играю. Раучи поспособнее. Кот – лучший. Он всех дрочит постоянно своим учительским голосом. Я помню только «под вистуза – с туза, под игрока – с семака». Но почему - не понимаю. Кот, думаю, думает, что я совсем тупая. Мы чуток поиграли, но спать хотелось так, что даже те мозги, что есть, не соображали. К тому же мы нажрались жареных крыльев, напились чинзано с колой, да и устали за день, встали-то рано. Я дочитала Маркеса, даже слезы навернулись, душевный дядька, и предложила в ультимативной форме спать, никто не возразил. Рауч что-то бормотал про групповушку, но никто его не поддержал, все быстро бухнулись и уснули. Я позасыпала Кота, потом перебралась к себе и тоже уснула.

Когда я открыла глаза, шел дождь. Я закрыла их, и открыла снова через пару часов, но дождь все шел. Я пошевелилась, внутри что-то захлюпало. Засунув руку в трусы, я очень осторожно встала. Сделала два шага. Все спали. Рука наполнялась кровью так быстро, что я едва успела дошкрести до рулона туалетной бумаги, отмотать одной рукой порядочный шмат и засунуть его себе между ног. Паршивое положеньице. Я чувствовала, как бумага напитывается кровью, отмотала ещё бумаги, добавила. Так и стояла, широко расставив ноги с комом бумаги в трусах, боясь пошевелиться. В животе тонко ныло. Перспектива идти в далекий вонючий неудобный деревянный туалет угнетала, я пыталась к ней привыкнуть. Ох, хорошо же я где-то напортачила наверное, месячные в дороге, мало того, в домике без удобств и с деревянным туалетом через дорогу, – это наказание высшей категории. Ещё и дождь. От моих шорохов Рауч шевельнулся,  - я замерла с рукой между ног – сонно подышал и затих. Как хорошо, что все спят.

Дождь так и шел все утро и часть дня. Мы пожевали сыра, овощей и фруктов, снова напали на вино. Как только дождь утих, Светлана захотела продолжать битву со стихиями, надела гидрокостюм, мы помогли унести ей парус к воде. Мы мерзли на берегу, Светлана развлекала отдыхающих, слышно было, как  расплывшиеся тетки с пузиками жопами и ляжками говорили «это сколько силы надо, она же его руками держит» и всякое такое, лестное, я была горда, вроде как я тоже причастна немного к этому вниманию, парус несла и все такое. Ульяна тоже отрабатывала по полной: она была красивой, спокойной девочкой, чуток бестолковой, но беззаветно любящей своих Мамочку и Папочку, к тому девочкой старенькой, так что загорающие задницы она не беспокоила ни лаем, ни беготней. Напротив привлекала своим спокойствием и грустным взором. Все беспрестанно спрашивали: «Это какая порода?», или же, того хуже, проходили, нарочито громко говоря про ротвейлеров, хотя Уля наша была никакой не ротвейлер. Она была шотландский гордон-сеттер. Просто упитанный.

Под вечерок даже солнце вылезло. Грязно серые тяжелые облака казались мне неподъемными, и тихо матерясь, я пыталась смириться с тем, что погоды больше не будет, однако их вдруг растащило, а солнце начало греть как будто никуда и не исчезало. Потеплело, захорошело, запахло летом, вино стало вкуснее. Солнце, запах лета делает кислое вино вкуснее, недожаренное мясо съедобным, уродинок загорелыми и приятными наощупь, приятным летним днем меланхолия вполне сойдет за мудрую грусть, а нервная злоба при желании легко трансформируется в страсть. Ах, Лето, я люблю тебя. К тому же мое вино не было кислым, я была не зла и не меланхолична, и я читала Буковски, он был на очереди после Маркеса, и если Маркес был как маленькие бутербродики из черного хлеба с сыром и зеленью или семгой и лимоном, изящные такие, то Буковски был зловещей смесью, салатом с мясом, соусом и ещё кучей всякой неполезной дряни, но вкуснющий. Урод, матершинник и алкоголик, он заинтриговал меня до крайности. Он трахался почти на каждой странице и пил, пил, пил, но сквозь паршивую носатую наружность проглядывало что-то, женщины лезли на него, а ещё он был лиричен. Потеряться/ может быть даже окончательно свихнуться/ не так уж и плохо/ если можешь таким и остаться/ непотревоженным/ Это мне подарил Нью-Орлеан/ Никто никогда там не звал/ меня по имени. Муха ****ская, ну не было там рифмы, не-бы-ло, но она мне чудилась, я её ощущала почти физически, и тоже тянулась к этому носатому. Романтика и секс, - и погрубее, поносатее рожа, которая символизирует мужественность что ли, а заодно выгодно оттенит любую невзрачную бабенцию, - вот что нужно женщинам, что бы они там не говорили. С берега пахнуло кострами – вечер субботы, середина мира, все уже обжились, перезнакомились, бухло ещё не кончилось, сейчас или никогда. Человеки вывалились на полянки около домиков, палили костры, жарили мясо, пили алкоголь, стремительно косели и лучились добродушием. Наша умильная-спокойная собака подружила нас с соседями пикникующими, и я разглядывала соседних дам на предмет красавиц. Одна была очень ничего на мордочку, большая, губастенькая, уверенная в своих силах, мы окинули друг друга мимолетным взглядом, как поздоровались. Смешно все это.

Мясо было жестким и чуть подгорелым, но я съем любое, если не тухлое. Я читала Буковски, пила вино, жевала мясо и была на пределе своего человеческого счастья. Мы прикончили вторые три литра очень незаметно, ребята кинулись на Чинзано, разбавляя его, водкой, соком, швепсом и лаймом, звучит дерьмово, но на вкус, уверяю, вполне. Мы вспомнили про Преферанс. Нашли вчерашний листик с незаконченной игрой. Кот уморился и ушел спать – «мой друг, он не такой как все, он работает в офисе», по моему эта работа когда-нибудь его доконает, - а мы решили попрактиковаться. Мы пили и играли, и матерились как сапожники, просто так, в удовольствие – я всем рассказа про Буковски и даже вычитала пару названий типа «Ебливая машина» или «И какой ****ы не пожелаешь». Тем вечером мат был разрешен и даже одобрен к употребелению.
- Что за гавенные карты ты мне сдал, Раучиндос?, – орала я сладостно. - Зловещая ***ня!
 На душе было легко и весело.
Таким макаром я даже умудрилась разглядеть у себя мизер и даже отыграла его, хоть они и легли, пытаясь меня поймать, я нигде не прокидалась и аж сама от себя охренела.  Побежав в очередной раз вылить выпитое и сменить этот чертов обиокей, я занеслась к Коту и, целовая его в сонное обожженное лицо, ликующе прошептала
 – Я сыграла Мизер, прикинь, прикинь!
Он улыбался сонно и непонимающе, такой милый был. Я его люблю, кто бы там чего не думал. Однажды, мы были в Белокурихе с девченками, муж одной из них огорошил меня прямо в лоб – люблю ли я Кота? Я замолчала, - а он, смазливенький засранец, разулыбался, как будто все понял про меня. Это слишком серьезно, хотелось мне сказать ему, понимаешь? Это слишком серьезно, задавать такие вопросы вот так в лоб, вот так за столом, где вино вперемешку с пивом, пьяный гогот, всякие дурацкие беседы. Нельзя спрашивать посреди дурацкой беседы «любишь ли ты того-то?», если тебе важно узнать ответ. Для влюбленного юноши было бы непозволительно замолчать, как мне. Но я не влюбленный юноша. Мне 26, у меня целлюлит и морщинки вокруг глаз, я много чего повидала – а много чего нет, я уже пятый год живу с моим парнем, и я не люблю врать. У меня нет заученных ответов на вопросы. Мы редко спрашиваем друг друга об этом, и каждый вопрос - это настоящая посылка внутрь, а не просто какая-то там обманка для успокоения совести – «любишь? – да». Я  отправила это вопрос в себя, по всем инстанциям, и слушала, что я скажу сама себе в ответ. Я умею врать, но не люблю. Мне потребовалось много времени на ответ. Я часто злюсь, нервничаю, я часто не понимаю этого человека и бешусь от него, но ни с кем и никогда я не была так продолжительно счастлива. Может быть, мы скоро расстанемся, а может никогда.
Я растолкала Кота и отправила ещё за вином.
Впереди были ещё поллитра «бянко» и полторы водки, и магазин работал почти круглосуточно, все у нас получится.