Освободитель Часть 1. Герой нового времени

Освободитель

Часть 1.
Герой нового времени.

Раз, два-три, раз, два-три.
Раз – вдох, два-три – выдох. Отлаженный крейсерский ритм.
Три километра позади, осталось шесть.
Сейчас за лесочком будет спортплощадка со стадионом, за ней – метров четыреста через академический посёлок, из них около половины, где трудно избежать встреч с людьми, а потом опять по малолюдному берегу почти до самой работы.
Только на середине пути приходится сворачивать с реки и бежать через самый центр. Здесь уже никак не спрятаться от зевак, особенно на мосту.  Но, в крайнем случае, когда очень уж не хочется выделяться, можно этот сравнительно короткий отрезок пройти пешком.
А там опять по набережной, где бегуны так же привычны, как пенсионеры и безработные с собачками.
Последние несколько лет почти каждое утро он таким образом через весь город добирался до работы. Нормальный утренний моцион перед рабочим днём. А что такого, у кого-то моцион – 10 минут, а тут – около десяти километров. Время, пространство, какая разница, всё из одного источника. И материя оттуда же. И вообще, всё – иллюзия.
В армии тоже есть единица измерения - от забора и до обеда.
Там, кстати, каждое утро бежали три километра по утоптанной лесной тропе, и тот живописный дальневосточный лес и армейская зарядка запомнились на всю жизнь. Особенно восхитительным было ощущение свободы, когда перевели в сержантский состав и уже никто не подгонял. Можно было свернуть, забежать ещё дальше, срезать или вовсе не бегать, отсидевшись в роте. Но ни за что не хотелось отказываться от ощущения пружинящей лесной почвы, ранних птичьих голосов с непременным дробным сопровождением дятла, с утренним свежим морозцем, взбадривающим после сна. А главное – от ощущения почти полной свободы, особенно желанной в армии.
А что такое девять – десять километров? Самое трудное – первые полминуты. После первых пятидесяти метров ноги сами отказываются работать и надо сделать усилие, заставить их, подчинить сознанию. Первый психологический барьер преодолевается в первую минуту бега. Потом будут ещё, но они уже легче. Три минуты, и приходит ритм, перестраивается дыхание, уже не до ног. Пять минут – и, кажется, можно бежать до бесконечности. Потом, через полчаса, час, два, приходит другой враг – скука. Это монотонное «раз, два-три, раз, два-три» просто надоедает, и тут необходимо терпение.
На каком-то этапе самосовершенствования он отчётливо понял, что выносливость и физические силы вовсе не на первом месте, может быть и не на втором. Главное – психологический настрой. Ну и глубокие внутренние духовные силы.
С настроем было проще, его можно, по крайней мере, контролировать, когда он не поддавался управлению. А духовная энергия приходила сама. Конечно, что-то способствовало её приходу и уходу, но это было нечто неуловимое, не поддающееся ни определению, ни контролю, ни управлению. Один случай чуть-чуть открывал завесу этого тайного процесса.
Как-то его пригласили на собрание в группу дианетики. Он заходил к ним раньше один раз, ему почему-то казалось, что они там все – клиры. Хотелось посмотреть и пообщаться с реальными клирами, может быть удастся и самому очиститься, и он, после долгих сомнений, преодолев главное своё качество – застенчивость, заявился в их офис, нашедший заинтересованных покровителей в одном из городских педучилищ, поблизости от его работы.
Нельзя сказать, что он разочаровался. Приняли его очень тепло, он околдовал их своими рассуждениями и разговорами «за жизнь», его даже пытались подвергнуть одитингу. Но позже, взвесив всё и проанализировав, он понял для себя, что никакие они не клиры, просто хорошие ребята и девчата. Слишком молоды они были, ещё много жизненного опыта им предстояло накопить, чтобы полностью осознать то, чем решили заняться. Во всяком случае, ему они ничего дать не могли.
Но он оставил там какие-то письменные отзывы, и, время от времени, наткнувшись на эти его рассуждения, ему присылали приглашения на всякие мероприятия и процедуры. На одно из них он всё-таки по каким-то неведомым причинам явился. Ничего особого не было, что-то презентировали, что-то рекламировали, некоторые из приглашённых немного рассказали о достигнутых результатах и успехах в работе над собой по методам Хаббарда. Обстановка и атмосфера была тёплой и доброй, никого ни к чему не принуждали, не лезли в душу.
Когда он вышел от них, был вечер бархатного сезона, тепло, сухо и малолюдно, и ноги сами понесли его домой лёгким бегом. Тогда он первый раз пробежал весь этот маршрут, ставший потом таким привычным и обыденным. До этого он ему не давался, а в тот раз пробежался на удивление легко и быстро, бежал бы ещё столько, да незачем. Наверно всё-таки у этих дианетиков была какая-то заряжающая аура или открытый канал, по которому из бездонного космического источника лилась энергия.
Размышления прервал приближающийся поворот. Вообще-то он избегал поворотов, предпочитал прямые и короткие пути. Но самый короткий, проведённый линейкой по городской схеме, на довольно приличном участке проходил через одну из самых грязных улиц города, он пользовался им редко, только при вынуждающих обстоятельствах летом в сухую погоду.
За поворотом тропка бежала вдоль приусадебных дач городской администрации. С другой стороны, за шеренгой деревьев, тянулась магистраль.
Вчера где-то здесь в траве у забора он приметил краем глаза некий предмет – что-то светлое, кожаное, довольно приличное на вид. То ли футляр от какой-нибудь современной штучки, то ли бумажник. Возвращаться не стал, не в его правилах было подбирать что-то на дороге, но решил, если оно снова попадётся на глаза, то надо будет посмотреть, что это. Нельзя игнорировать знаки судьбы.
Кофейного цвета бумажник ждал его на том же месте. Это было, скорее, весьма внушительное и солидное портмоне. Все его многочисленные отделения были пусты, только в наружном, самом маленьком и неприметном кармашке, затаилась визитка:

ЗАСЛАВСКИЙ
Драгомир Валерьевич
Менеджер по консалтингу

Все реквизиты, включая емайл, были на месте.
Визитку то ли не заметили, то ли оставили за ненадобностью. Последнее было вероятней, судя по профессиональному почерку карманника. Впрочем, карманник стал лишь подвернувшимся орудием судьбы, это было ясно.
Сунув «знак» в карман, он продолжил путь. Мысли потекли по новому руслу.
Всё это явно неспроста. За таким звучным именем скрывается не меньше, чем духовный наставник, или ангел-хранитель. А что такое «менеджер по консалтингу»? Это, кажется, что-то вроде консультанта по общим или профессиональным вопросам. В современных условиях им может оказаться и пустой болтун и эрудит-энциклопедист широчайшего профиля.
Всё это очень хорошо подходит наставнику. Ну что ж, будем ждать, что за этим последует, если всё это не случайно.

#   #   #

В офисе он появлялся за 15 минут до официального начала рабочего дня. Приходить по звонку он, мягко говоря, не любил. Так же, как и уходить. Быть в толпе, в «коллективе», в строю, в тусовке, в группе товарищей, среди «сопровождающих лиц», в свите и вообще в любой системе было противно его натуре. Он был ярко выраженным индивидуалистом.
 Его натуре было бы предпочтительней приходить на час – полтора позже, как привык на прежних своих трудовых фронтах и как было бы естественней, но в старых конторских стенах царил дремучий махровый совок, и при таком режиме легче было вставать в седьмом часу и заявляться ни свет, ни заря, чем привлекать к себе повышенное внимание частыми опозданиями.
- Доброе утро, Генрих Генрихович, – вахтёр в это время обычно выходил в коридор размять суставы.
- Здрасьте, - он прошмыгнул к лестнице.
Эти несколько минут одиночества были ему необходимы. Он успевал сделать всё, что нужно, чтобы сесть за свой компьютер и не вставать до конца рабочего дня. Суетиться в присутствии других, вызывая участливые советы, беспредметные вопросы и предложения помощи не хотелось. А так он, проделав назревшие перестановки, что-то прибрав, выставив или выбросив, забирался в свой отгороженный угол, откуда он видел всё, а его самого за огромным монитором почти не было видно, особенно, если он этого хотел, и углублялся в свои личные дела на весь день. Беспрестанные чаепития он игнорировал, потребностей в еде, питье и других в течение нескольких часов работы у него практически не возникало.
Выходил он, только если куда-то вызывали, а это случалось всё реже и реже. Вся эта бурная деятельность, окружавшая его, была никому не нужной суетой, и пользы от неё было намного меньше, чем вреда. То, ради чего был создан этот микроскопический филиал дочерней компании большой энергетической системы, делали самые нижние подразделения, а вся надстройка, сидя у них на шее, больше мешала им, чем помогала. Вред выражался в пустой, практически хищнической и слабо контролируемой, если даже не поощряемой, растрате ресурсов, материальных, трудовых и человеческих, прежде всего моральных. Всё делалось в сумбуре, суматохе, без малейшего рационального подхода и планирования, с нервотрёпкой и давлением на психику.
Попал он в этот котёл случайно, в результате революционных перестроечных катаклизмов, буйствовавших в те времена в великой, как потом выяснилось, до этого спящей империи и разрушивших её, в конце концов,  до основания.
Начиналось всё относительно неплохо. Он работал в некой наладочной фирмочке и по роду деятельности имел много контактов в самых разных организациях. Одному из обслуживаемых им заказчиков выпал счастливый шанс и возможность организовать свою фирму в производственной схеме большого завода. Этот новоиспечённый свободный капиталист и пригласил его за здравые экономические взгляды, мобильность и лёгкость в общении, своим первым помощником. Вторым директором, а, фактически, главным действующим лицом. Недолго думая, Генрих согласился.
Судьба этому не противодействовала, во всяком случае, никаких предупреждающих знаков не подавала. Или, может быть, он их не видел. А, возможно, она считала, что ему надо пройти через всё это, получить и такой жизненный опыт.
Они начали разворачиваться. Занимались тем же, чем и все – писали программы, покупали-продавали компьютеры и оргтехнику, обслуживали, чем могли, большой завод, при котором образовались. За компьютерами он ездил в Ригу, тогда ещё легко доступную.
Начали налаживаться первые робкие международные контакты. Пока только с Китаем. Контакты могли вылиться, как минимум, в халявные визиты в Поднебесную. Один как-то стихийно уже случился, правда, ограничился обильными гостеприимными «знакомствами», но обоюдостороннее стремление было явным и непременно к чему-нибудь привело бы. Обошёлся «контакт» очень дёшево, практически, даром.
Но, довольно скоро, у его шефа открылись глаза, и шеф, несмотря не свою сермяжную ограниченность, понял, кто тут, фактически, главный. И напугался. Чего –  вряд ли сам смог бы объяснить, это был, скорее, животный, инстинктивный страх, ревность к «своему детищу». Наверно он просто выстроил цепочку наиболее вероятного, на его взгляд, развития событий, в результате которого он оказывается на улице голодный и обобранный.
Явно, в прямых действиях, его сомнения никак не выразились, но всё и без этого было очевидно – во взглядах, в манере общения, в вольных и невольных жестах, в конце концов, в неосторожных словах. В воздухе повисла напряжённость, ничего доброго не предвещавшая.
Было ещё одно обстоятельство, пожалуй, значительно весомей: изрядно потолкавшись в «деловых кругах», Генрих понял, что представляет собой «российский бизнес» в период своего младенчества. Самым дорогим качеством в нём, приносившим наибольшую прибыль, была наглость. Беспредельная наглость приносила беспредельную прибыль. На этом росли «МММ», Русский дом «Селенга», Хопёр, и нет им числа. Они были только видимой верхушкой айсберга. В этом стихийно развивающемся рынке царили драконовские законы джунглей, и, как минимум, требовалась решительность и твёрдость, когда надо было кого-то оттеснить или что-то всучить.
Этих качеств он был начисто лишён. И в обычной, бытовой жизни, когда затевалась какая-то конкуренция или просто делёжка, он сразу отходил в сторону, заранее отказываясь от своей доли. Даже в общественный транспорт он заходил последним, когда уже не было претендентов на место.
Все эти обстоятельства привели к тому, что он тихо ушёл из «научно-производственной» фирмы, проработав там ровно год, день в день. Почти сразу же умерла и сама фирма.
Приютили его друзья, с которыми работал в институте ещё в студенческие годы. Они тоже по-малому занимались бизнесом, свои материальные запросы вполне удовлетворяли, видимо, рассчитывали, что и он будет себя обрабатывать сам под их крышей. Он был в их глазах серьёзным авторитетным бизнесменом, с широкими связями (в том числе и с международными).
Но он, как пришёл к ним и сел за компьютер, так из-за него и не вставал, пописывая бухгалтерские программы. Фактически сел им на шею наравне с немногочисленным обслуживающим персоналом – секретаршами, водителем, сторожем и техничкой. К телефону – первому и главному инструменту бизнеса, практически не подходил, хотя к развёртыванию своего дела были все условия.
Нахлебавшись «деловой жизни», вынырнув из этого водоворота, он приобрёл новые принципы и в целом получил хорошую школу. Эти новые принципы, объединившись со старыми качествами его натуры, сразу зажили своей жизнью, взяв всё управление в свои руки. Они не подпускали его к телефону, блокировали слабые попытки принять участие в каких-то делах.
Друзья терпели его довольно долго. Но к этому времени в стране стали привычными и нормальными новые производственные отношения, во всём мире всегда считавшиеся самыми дикими и крайними – стали задерживать или просто не выплачивать зарплату. Поскольку в дележе материального фонда он участия не принимал, с ним стали поступать так же. Это была для них вынужденная мера.
Пройдя все круги безденежья, он как-то позвонил ещё одному старому другу, небольшому начальничку. У того тоже сохранилось в памяти впечатление о Генрихе, как о деловом, грамотном и трудолюбивом кадре, кстати, и штатную единицу удалось выбить без особого труда. Платили здесь стабильно и вполне прилично, по крайней мере, до этих пор. Так Генрих попал в эту шарашку.
В офисе было ещё два рабочих места. Официально за ними работали его подчинённые, они тоже считали себя его подчинёнными, да и все так считали, кроме его самого. Он так за всю жизнь и не понял – как это – говорить взрослому человеку, образованному и обученному специалисту, что ему делать, а чего не делать. Сам он так и прожил всю жизнь – делал то, что считал нужным.
Явное противоречие он разрешал просто: если от него требовали делать что-либо ненужное, и он не мог это проигнорировать, то делал это так, что оно становилось нужным.
В соседних комнатах тоже было несколько его подчинённых, но с ними, ввиду их удалённости, проблем было ещё меньше. Правда, женщины очень долго не могли с этим смириться, им надо было, чтобы он их контролировал, когда они приходят и уходят, чем занимаются в рабочее время, о чём говорят и что думают. Вероятно, им просто хотелось внимания, но он так и не смог себя преодолеть и подладиться под это.
Комнатушку называл офисом только он, по привычке, так как до этого он сам работал в приличных офисах, и по роду своей деятельности ему приходилось бывать в основном в офисах, часто в очень шикарных.
На самом деле вся контора размещалась то ли в каком-то бывшем складе, то ли в бывшей насосной, освобождённой за ненадобностью от оборудования и кое-как приспособленной под новые нужды.
Новая организация среди многочисленных служб, в основном не нужных и далёких от выполнения основной задачи, для которой и была создана, имела и службу ремонтов. И за всё время своего существования эта ремонтная бригада, копошась день за днём по всему зданию, что-то где-то пристраивая или перестраивая, настолько его преобразила, что в нём уже очень слабо угадывалась прежняя архитектура. Впрочем, лучше оно не стало, скорей наоборот, поскольку отделывались и приспосабливались в основном внутренние помещения. Местный народ под ремонтом понимал, прежде всего, ремонт  квартир, в данном случае своих кабинетов, такие заявки в основном и поступали в ремонтную службу. А маляры да столяры – народ простой. Что скажут, то и делали. В результате из бывшей насосной получилось невесть что.
Внутри были и красивые обои, и плитка, местами даже паркет и кафель, особенно, как водится, сияли приёмная и директорские апартаменты. Но при этом, когда недалеко по путям мчался грузовой железнодорожный состав или просто по улице проезжал грузовик, на столах вполне заметно качались мониторы. А этажи и лестницы, их соединяющие, были расположены как в домике из детского конструктора…
Зазвонил телефон.
- Да.
- Геныч, ты? Привет. Прокопьич не заходил?
- Нет ещё.
- Ну, блин, Прокоп, лысый чёрт. Договаривались с утра на склад съездить, а он, как всегда, то ли забыл, то ли проспал – Гоша-водитель ещё долго не мог успокоиться, перемывая кости бедному Прокопьичу. Впрочем, самому Прокопьичу Гоша благоразумно ничего не скажет.
Явился Аркаша-программист.
- Доброе утро, Ген Генович.
- Здорово, Аркаша.
Он включил компьютер, взял стакан и убежал за чаем.
Ещё пара минут одиночества.
Вошёл Чип – ещё один программист.
- Добрый день, Генрих Генрихович
- Здорово, Саша.
Народ собрался. Рабочий день начался.

#   #   #

Проблемы, чем заняться, у него практически никогда не было, хотя от всех производственных дел он давно отстранился. Когда-то, в молодости, он был очень активным, всё делал бегом, с полной отдачей, прикладывая все физические и интеллектуальные силы.
Но всё-таки, наверно, каждому человеку отмерена своя мера вклада в преобразование окружающего материального мира. Выполнив норму, он переходит в некоторую иную фазу развития, это выражается в изменении его мировоззрения, взглядов на окружающую действительность и на себя в ней, в отношении к своим действиям. Взгляд поворачивается с внешнего мира в себя.
Если человек не поверхностный, если он ставит вопросы и ищет на них ответы, то, в конце концов, понимает, что преобразовывать нужно не мир, а себя в нём, это самый эффективный путь найти себя и выполнить своё предназначение в этом мире.
Глубокие размышления над этими глобальными вопросами привели Генриха к печальному выводу, что вся деятельность человечества в целом и каждого человека в отдельности, направленная вовне, на переделывание окружающего мира под свои нужды и потребности, неизбежно ведёт в пропасть, и, чем больших успехов достигает человек, тем быстрее он мчится к своей пропасти. Продуктивна только внутренняя работа над собой, поиск своего места в мире, усилия в гармоничном вписывании себя в мир, и, если заниматься этим настойчиво, только это приведёт к всеобщей гармонии.
Наверно Генрих очень активно взялся за первую часть и довольно быстро выбрал свою норму. Он уже давно перешёл в следующую фазу и, воспринимая всё расширенным сознанием, ясно понимал, что духовная работа над собой, познание себя и самосовершенствование не имеет конца, в отличие от материальной деятельности.
На своём конкретном месте он постоянно убеждался в справедливости своих рассуждений и выводов. Всё, что делалось вокруг, все эти задания-поручения он видел не оторванными от истоков и последствий, как обычно их воспринимают исполнительные (и не очень) работники, а как звенья всей цепи или ячейки полной сети, во всех их взаимосвязях с предыдущими, вызвавшими их, и с последующими, к которым ведут они сами. Он ясно видел их цену и значение.
Получалось, что в среднем 95% того, чем они тут все занимались, бесполезно и ненужно, а больше половины просто приносит вред.
А ведь когда-то, видит бог, он честно пытался выполнять всё, что от него требовали, хотя уже понимал, что всё это, в лучшем случае, бесполезно, а часто и просто вредно. И каждый раз, сразу или немного позже, убеждался воочию в верности своего хода мыслей.
Вот такой простой расклад – чем больше работаешь, тем больше приносишь вреда. Эта ситуация была подобна государственной экономической системе в целом в период зарождения свободного предпринимательства в условиях новой, ещё несовершенной спекулятивной налоговой системы. Тогда честные и законопослушные директора и менеджеры барахтались в водоворотах противоречивых законов и постановлений. Чем больше они выпускали продукции, тем большие убытки терпели после выплаты всех налогов. Так самые принципиальные и последовательные приверженцы «честных» отношений с государством один за другим и утонули – это была меньшая часть, а основная масса, кто как смог, приспособились и стали вести дела с государством так же, как и оно с ними.
Долго он боролся с собой, пытаясь преодолеть вредную страсть к добросовестной работе. Здравый смысл был его самым верным союзником в этой борьбе, постоянно одёргивая – «не нарушай гармонию, не порть окружающую среду, совершенствуйся, а не деградируй». В итоге его железная воля взяла верх – себя он побеждать умел. Воля его уже была закалена в борьбе с ненужными привычками, пристрастиями к миражам и заблуждениями.
Здесь, на этом месте он смог, наконец, подняться над суетой. Его статус – промежуточного начальничка – хорошо позволял отстранённо «канализировать» задания и результаты их выполнения сверху вниз или снизу вверх. Многие, уже отлаженные производственные цепочки он вообще замкнул между собой, исключив своё звено, и они его не касались.
Формально он работал, как все – приходил-уходил вовремя, весь день находился на рабочем месте. Только самые проницательные понимали, что с ним что-то не так. Его непосредственный начальник – Прокопьич – хоть и не был ни умным, ни проницательным, тем не менее, тоже подозревал, что он занимается чем-то не тем, но ясно не мог сформулировать свои претензии.
Какое-то неуловимое сгущение в атмосфере над ним медленно, но верно накапливалось, и он знал, что рано или поздно оно сконденсируется. И ударит либо дождём, либо грозой, а может быть и громом с молнией. Потому что дело было не только в этом.
Впрочем, его это мало тревожило, потому что он знал всему цену, знал, где реальность, а где иллюзия, где сон, а где явь, или менее глубокий сон.
А скучать без дела он уже давно не умел. Как можно скучать, если перед тобой раскрыт твой внутренний мир, эта беспредельная вселенная.
К тому же у него был Интернет. Их головная компания в пору своего подъёма, когда с ней ещё в срок и сполна рассчитывались за продукцию и услуги, как шубу с барского плеча уступила им немного от своего широкого канала. (Этот подъём  продолжался недолго, вскоре все поняли, что можно не платить за то, что не могут не дать – а энергосистема не могла прекратить работать и предоставлять потребителям свою жизненно необходимую продукцию, и процветание компании очень скоро переросло в катастрофическое падение. Прекратился рост зарплаты, она стала отставать от инфляции и от возросших за время процветания потребностей, а скоро её к тому же перестали платить в срок, и задержки росли до бесконечности. Кроме того, оно – процветание – окончательно отучило толково хозяйствовать, забывать и терять навыки всегда легче, чем учиться и приобретать их, Да никто и не стремился к этому. Отцам-руководителям, директорскому корпусу, который при желании и умении вполне мог бы навести порядок, на их баснословные зарплаты, которые они бесконтрольно сами себе устанавливали, вполне хватало, а серую массу очень быстро приучили бесконечно затягивать пояса. А многие руководители, сваливая всё на тяжёлые времена, на нерассчитывающихся потребителей, на плохие и не работающие законы, пользовались моментом и изо всех сил гребли под себя всё, что можно и сколько можно, обеспечивая свои семьи, включая будущие поколения, всем, что удавалось урвать. Это был коммунизм для отдельных личностей. За счёт остальных).
Как бы то ни было, Интернет с тех времён остался, правда был он в конечном пункте канала и не очень хороший, потому что халявный. По всему протяжению широченного канала на нём висело столько халявщиков, что никакой его мощности не хватило бы. (На дворе стояло время Лёней Голубковых). Бывалые сёрферы не смогли бы в нём работать. Но у Генриха терпение было беспредельным, и он без особого напряжения приспособился к наличным ресурсам. Где требовалась голая текстовая информация, отключал графику, в иных случаях, пока шла перекачка картинки, сёрфил по другим адресам.
Интернет для него тоже был Вселенной. Если знать, что тебе нужно, он никогда не даст скучать. Интернет так же, как и всё окружающее, помогал Генриху познать себя, но с ним это было намного эффективней и глубже. Ответы на многие свои вопросы он нашёл в этом бездонном океане информации. Прикладывая к ним в полной мере свои аналитические способности, он всё ближе подбирался к Истине.
Зазвонил телефон.
Аппарат стоял посередине, примерно в геометрическом центре комнаты, чтобы всем было до него одинаково близко, или одинаково далеко. Но фактически получалось так, что одинаково близко от него было Саше с Аркашей, а одинаково далеко – Генриху, потому что дотянуться до него из своего угла он не мог, ему надо было обойти свой необъятный, как футбольное поле, стол.
Честно говоря, так им и было задумано. Общаться с телефоном он не любил, потому что с другого конца чаще всего обращались с каким-нибудь идиотским или пустяковым «производственным» вопросом, который не стоил даже того, чтобы сотрясать из-за него воздух.
Это сатанинское изобретение использовалось здесь именно в таком качестве, как и было задумано его главным автором, стоящим за спиной Белла и других инженеров, материализовавших его дьявольскую идею.
Здесь хватались за трубку (преимущественно женщины) по первому импульсу, ещё не выяснив для себя, что им надо спросить или сообщить, не сформулировав ни слов, ни мыслей. И начинался долгий и нудный процесс выяснения цели звонка.
После обязательных витиеватых приветствий - дань «вежливости» и условностям – (при этом нередки были случаи, когда за приветствиями уходили в личные беседы и забывали, чего было надо), следовал многоступенчатый подход методом итерации, как сказал бы математик, к существу вопроса.
Обычно Генриху уже после того, как он по голосу узнавал собеседника (-цу), всё становилось с той или иной степенью точности ясно – что хотят знать и как ответить. Ясновидения здесь не требовалось, достаточно было знать - кто чем занимается, на каком этапе сейчас это дело и что представляет собой позвонивший – по характеру, интеллекту, темпераменту, семейному положению, увлечениям и т. д.
Но мистические свойства телефонной связи выражались в том, что это не помогало, ни на секунду не сокращало разговор, скорее наоборот, его попытки сразу всё разъяснить и растолковать уводили в тупики, из которых непременно должен был последовать возврат на первоначальную витиеватую колею путаного диалога. Здесь умели говорить только так.
Не все, конечно, были такими, но большинство приучило к подобной манере ведения беседы всех, кто попадал в ауру конторы. Генрих тоже так и не смог преодолеть это давление. Вот поэтому он и избегал телефонных разговоров.
Ну а Саша, как и Аркаша, с этим вполне мирились, даже не замечая почти полного отсутствия здравого смысла в местных порядках и негласных правилах.
Но сейчас они оба «выскочили» по утренним делам – Аркаша готовил себе чай, а Чип, кажется, кому-то что-то включал. Или пропал в туалете. А может быть уже перекуривал.
Генрих взял трубку.
- Да.
- Привет, Акакич, - это был Коля-электрик. – Как слышно?
- Нормально.
- У вас с телефоном всё в порядке? Вызов идёт?
- Идёт.
- Ну ладно. Тогда отбой.
Следовало спросить – «а в чём дело?», или «а что случилось?», и завести долгий технический разговор с отклонениями на личные темы. Это было бы в духе местного кодекса вежливости, но он предпочёл в очередной бесчисленный раз показаться невежливым, чем затевать тягомотный, выматывающий пустой диалог.
Все уже привыкли к нему и давно считали его «не таким», ему от этого было только легче, больше покоя.
Коля был интересный тип. В культурных кругах его считали бы снобом, но в таких кругах он не вращался и, скорей всего, такого слова не знал. Всё, что не вписывалось в его мир, он считал ненужным, глупым и нарушающим порядок. А мир его был очень узок.
Многие его откровенно не любили, особенно женщины. Он мог без капли сомнения брякнуть что-нибудь, с его точки зрения, если и не остроумное, то, по крайней мере, вполне приличное. Но в тонкой женской психологии он совершенно не разбирался, и поэтому частенько попадал впросак. Впрочем, по простоте своей, он и этого не замечал.
Имя «Генрих Генрихович» тоже не вписывалось в его мир. Его снобизм выражался ещё и в том, что он, едва познакомившись с новым человеком, тут же переходил на фамильярные отношения, независимо от возраста, и, даже, от положения. Табель о рангах – эта условность была выше его понимания. Всех он звал по коротким отчествам, и этим заразил многих подобных себе.
«Генриховыч» - это было неимоверно сложно для него, и в запоминании, и в произнесении. Он пытался переделать это во что-нибудь приемлемое, с его точки зрения, но дальше, чем Геныч, Иваныч и Петрович его фантазия не доставала.
Генрих решил ему помочь, избавить его от болезненных и даже смертельных для него творческих мук, как когда-то Сирано де Бержерак своих убогих насмешников, и дал ему большой список допустимых имён.
В нём были, среди прочих, Акакий Акакиевич, Алистарх Алистархович, Ассистент Ассистентович, Ассенизатор Ассенизаторович, Зосим Зосимович, Никодим Никодимович, Поликарп Поликарпович, Полиграф Полиграфович, Армагеддон Армагеддонович, Апокалипсиус Апокалипсиусович, или, попроще, Апоплексис Апоплексович, и много других. Причём, время от времени, при случае, этот список пополнялся. Для Коли это было фантастическим расширением кругозора.
Предвыходной рабочий день катился по обычной накатанной колее. Аркашу поминутно выдёргивали то туда, то сюда, загружая разнообразными, в основном пустяковыми, вопросами и заданиями – так здесь имитировали кипучую деятельность.
Справляться со своими проблемами самому, без громогласного её озвучивания, было не принято, о ней должны были узнать все окружающие, и, очень желательно, разрешать их должен был кто-то другой. Аркаша хорошо подходил на эту роль. Он был молодым, отзывчивым и коммуникабельным. Большего и не требовалось.
Чип был посолидней, но в отсутствии Аркадия всё это ложилось на его плечи. Он с этим мирился.
В отсутствии обоих отдувался Генрих. Особенно интересные ситуации складывались летом, в сезон отпусков. Уже не раз случалось так, что Генриху приходилось подменять до пяти – шести человек, почти весь свой отдел.
Но в последнее время его почти не дёргали. В конце концов местный народ понял, что он думает обо всём и обо всех.
Ни в коем случае нельзя было сказать, что он выражал это как-то внешне, он всегда с готовностью откликался на призывы, охотно отвечал на вопросы, особенно, если они были по существу. Однако при этом в разговорах обходился без пространных отклонений и сам ни к кому за помощью не обращался.
Его затаённые мысли материализовались сами и создали вокруг него разряжённое пространство. Чуждая среда его отторгала, он это знал и ощущал.
Ближе к обеду стало выясняться, что сегодня – укороченный день. Завтра то ли какой-то отраслевой юбилей, то ли профессиональный праздник. Короче, Совет Директоров головного управления подарил всему коллективу, начиная с себя, несколько дополнительных часов отдыха к уикенду.
Негласно подразумевалось, что руководство, кадровый состав и прочие примкнувшие патриоты, особо влюблённые в свою профессию и в своё предприятие, используют это время, чтобы отметить наступающий праздник в коллективе, в тесном кругу коллег, хотя официально распитие алкогольных напитков на рабочем месте с некоторых пор настрого запрещалось.
Это означало, что садово-огородная братия ещё с обеда разбежится по дачам-фазендам, а остальные, отоварившись в обед всем необходимым, разбившись по подразделениям, отделам, службам и группам, составив столы в самой большой или самой приспособленной комнате на своей территории, рассядутся сразу в начале второй половины дня за праздничными столами.
Процедура была отработана годами, даже десятилетиями, и слаженность действий и организованность всех участников в реализации этого мероприятия могла сравниться только с запуском космической ракеты с космонавтами на борту или с чем-нибудь подобным.
Этих праздничных обедов Генрих тоже уже давно избегал. Когда-то в самом начале, когда он только входил в коллектив, сторониться всего этого было нельзя. Его бы не поняли и не простили. Это выглядело бы как неуважение всех и каждого в отдельности, презрение к обществу, гнусное предательство и оскорбительный плевок в душу коллектива.
Тогда он временно перебил хребет своей застенчивости и стал первым человеком в этом процессе – приносил самые лучшие закуски и салаты, приготовленные его женой-искусницей, активно участвовал в подготовке, а уж за столом был вообще самым главным – все смотрели ему в рот и слушали все его речи. При необходимости он мог себя заставить поддержать любой разговор или завести его самому.
В сущности, с его приходом здесь установились новые стандарты этих  гулянок. Другие отделы и службы завидовали им, как красиво, вкусно и душевно проходило всё в их информационно-техническом центре.
До этого всё сводилось к традиционным попойкам, где спиртное лилось рекой, и к нему были тощие бутербродики с нарезанной колбаской и сыром, если удалось найти нож, и, может быть, пара помидорок да огурчиков от чьей-то щедрости. Пили из чайных-кофейных стаканов и чашек, которые были у каждого.
Сейчас же докатились до фужеров и хрустальных рюмочек (у него дома их скопилось от раскомплектованных наборов довольно много, они пылились по углам шкафов и занимали место, и он их все собрал и принёс) и салфеток – неслыханное дело.
И никому не приходило в голову, как всё это его угнетало. Значительно позже стали замечать, что он не только практически не пьёт, но и почти не ест, в то время как другие за обе щёки уплетали всё, что он приносил. Тем более это было странным потому, что финансовое участие – на спиртное, бутерброды и прочее - он принимал полное, наравне со всеми, и отказывался от денег за всё, что приносил.
А он просто откупался, усыплял бдительность. Когда необходимый контакт был установлен, и он стал даже в какой-то степени душой коллектива, он, наконец, смог себе позволить постепенно вернуться к своему естеству.
Он стал «выступать» только тогда, когда без этого нельзя было обойтись, а это было, обычно, только в начале застолья. После третьей - четвёртой, как это всегда бывает, никому ни до кого уже не было дела, все разбивались на микрогруппы по интересам и обсуждали свои узкие темы. Он оставался один в уголке, делая вид, что с интересом слушает.
При первой возможности незаметно выскальзывал и прошмыгивал к компьютеру, возвращаясь к своим делам, или просто уходил домой.
В конце концов как-то получилось, что эта его обособленность уже никого не смущала, его давно приняли за своего и стали прощать молчаливость и скорые уходы, воспринимая это  сначала как неотложные дела, а при устойчивом повторении как мелкие, простительные причуды.
На самом деле он всё контролировал и предугадывал, и точно вычислил момент, когда смог вообще уворачиваться от этих пьянок. Он это честно заработал.
Аркаша с Чипом, по уши задействованные в подготовке к застолью, ушли ещё в начале обеденного перерыва. На всякий случай он их предупредил, что его не будет. Закрыв за ними дверь, он вернулся к прерванным делам.
Надо было просмотреть служебную почту. Вообще-то она его не касалась, все входящие просматривал, сортировал, рассылал и разносил специальный человек, но это была ценная для него информация, и поэтому он сделал себе доступ к ней, как, впрочем, и ко всей другой мало-мальски важной, курсирующей в локальных сетях. Зная её, можно было держать руку на пульсе всего предприятия, быть в курсе всех дел.
Бухгалтерские базы данных, ведомости, документооборот, приказы и инструкции всех уровней – всё это и многое другое он мог без особо сложных манипуляций посмотреть или скачать. Что-то было доступно без всяких ухищрений, а то, что ему не положено было знать, пришлось взламывать хакерскими методами, впрочем, для него это не составило труда.
У руководства было много секретов от простых смертных, например, их безалаберные и безграмотные методы ведения дел, объясняющие все болезни компании. Строго секретной, была также любая информация об их зарплатах, премиях и всевозможных подарках, которые они при каждом удобном случае дарили себе, эту форму оплаты можно было вывести из под налогов.
Уже давно первые руководители филиалов, тоже относившиеся к номенклатуре, получали зарплату в управлении, конечно вовремя и сполна, чтобы даже их бухгалтерии ничего не знали о её размерах. Это было одним из первых пунктов коммерческой тайны – явления новой экономики, сразу ставшего так необходимым и спасительным для горе-бизнесменов.
Он при необходимости входил не только в закрытые локальные сети стоявшей над ними дочерней компании, но и в главное управление. Там царила та же бюрократическая косность и рутина, угнетавшая его здесь. Впрочем, оттуда всё и шло.
Сейчас особенно важно быть в курсе всех новостей – на дворе стоит время преобразований, реорганизаций и реструктуризаций, и, как следствие – сокращений. В когда-то спящих конторах стали разыгрываться бурные представления всех жанров, от трагедий до комедий.
Бок о бок соседствовали для кого-то крах всей жизни (в его представлении), а для кого-то - фантастический взлёт карьеры.
Один из курьёзных спектаклей косвенно задел и подразделение Генриха.
Некий ушлый начальничек среднего звена из вышестоящей дочерней кампании во всём этом перестроечном кипении и бурлении разглядел для себя удобный момент повысить свой ранг, перескочить на пару ступенек вверх, превратиться из просто начальника в директора, не важно чего.
Он написал объёмистый доклад, ключевыми фразами которого были: «централизация и укрупнение», «в целях повышения эффективности», «для усиления отдачи», «чтобы поднять на более высокий уровень», «…не отстать от научно-технического прогресса», «в ногу со временем», «…экономический эффект…» и ещё много страниц подобной бюрократической словесной трескотни.
Раздул он этот мыльный пузырь размером с дирижабль, преследуя одну единственную, сугубо меркантильную личную цель. Со стороны это было видно невооружённым глазом, многие, в первую очередь искушённые в аппаратных играх, сразу всё поняли. Но он сумел раскрутить вокруг этого целую кампанию и вовлечь всех, кто мог играть здесь какую-то роль.
Сработал эффект толпы или уличного митинга – каждый отдельный субъект сам по себе нормальный и здравомыслящий, а все вместе, как стадо идиотов. Каждый понимает, что в целом это абсолютно ненужно и даже абсурдно, но, когда его втягивают в обсуждение деталей, изнутри видит всё по-другому, и, поддавшись магии толпы, вместе со всеми совершенно серьёзно обсуждает вещи, которые издалека выглядели пустыми и несерьёзными.
Субъективно он был готов убедить всех, но требовалось соблюсти одну формальность, без которой ни один бюрократ ничего бы не подписал – для директорства не хватало штата.
Вот тут-то и была идея, на которой он всё построил.
Он командовал относительно небольшим информационно-вычислительным центром в дочерней компании, имеющей около десятка субдочерних филиалов, каждый из которых тоже имел свой информационный центр, или просто людей, связанных с компьютерами. Где-то эти группы были крохотными – два, три человека, а где-то и вполне приличными.
Идея состояла в том, чтобы всех программистов, пользователей, операторов, специалистов, в той или иной мере занятых обслуживанием и работой на информационно- вычислительной технике, и вообще всех, кого удастся, передать в его подчинение. Вот тогда-то и собирался так необходимый ему штат.
Всех главных, начиная с генерального директора, он по одиночке уболтал, расписав каждому радужные перспективы задуманной им инициативы. При этом его ничуть не остановило то, что к каждому пришлось подбирать свой ключик. По его мнению, дело стоило того. Впрочем, может быть, это филигранное лицедейство даже доставляло ему удовлетворение, может быть как раз в этом он и был специалистом, это и было его призванием.
Обработав надстройку, он перешёл к базису, непосредственным исполнителям, своим потенциальным кадрам. Ведь в конечном итоге всё зависело от них. Если бы они заартачились, принудить их он не мог, не было у него пока таких прав и рычагов. Тогда бы он не набрал штата, и «добро», полученное с такими хлопотами у начальства, ничем бы не помогло.
Тут уже каждого уговаривать было нереально, он собрал всех скопом, даже не всех, а только руководителей подразделений. Может быть, он уже слегка выдохся, может быть не смог достойно оценить их, а, возможно, просто не стал себя утруждать перед низшими звеньями, посчитав их по привычке всех совковых начальников глупей себя, грубо говоря, быдлом.
В этом был его просчёт, чуть не нарушивший все планы. Программисты – народ умный, как правило, много умней своих руководителей. Почти все сразу всё поняли, не поддавшись его велеречивым байкам о пользе для всего общества и для каждого в отдельности.
Его проблема была ещё в том, что он не мог их ничем заманить: сохранить фонд зарплаты на прежнем уровне – это было одно из главных условий всего предприятия.
Тем не менее, подавляющее большинство возражать не стало, каждый по своим соображениям. Нашлись, конечно, и яркие индивидуалисты, ни в какую не поддавшиеся уговорам.
У них тоже были свои соображения. Одни вообще всегда были против, особенно когда у них спрашивали согласия, а не ставили перед фактом, другие были слишком принципиальными и не могли поступиться принципами, третьи – просто упрямыми, ведь в данном случае упрямство никак не наказывалось.
Человеческая душа бесконечна, а у компьютерного народа, частенько пропадающего в виртуальных мирах, часто ещё и непредсказуема.
Единственный аргумент отказавшихся, который Генрих готов был признать, как существенный, это простое отстаивание человеческого достоинства, ведь все они в данной ситуации были пешками, разменной монетой в чужой игре, «компьютерным мясом».
Генриха эти соображения ничуть не волновали, он прекрасно знал себе цену, а остальное – суета.
Его тоже втянули в это. К тому времени он уже всё знал, понимал, видел истоки, движущие силы и, будучи достаточно хорошо знакомым с типом, затеявшим всё это, предвидел, чем оно закончится.
Когда он получил директиву – составить список всех сотрудников, работающих в их филиале с компьютерами, он уже знал, что делать. Этот список, независимо от того, понравится он кому-то или нет, будучи документом, скорей всего и станет ориентиром, на который все будут ссылаться.
Список он составлял по единственному принципу – как можно меньше суеты вокруг него, её и так уже было сверх всякой меры. Всем вписанным он был готов аргументированно объяснить, на каких основаниях это сделано, если бы об этом зашёл разговор. Не вписанным, если бы среди них нашлись желающие – тоже.
Особый вопрос был по нему самому. Он мог бы одинаково убедительно обосновать и своё присутствие в списке, и наоборот. С одной стороны, он был тесно привязан к компьютеру, а с другой – входил в нижний слой номенклатуры филиала. И то, что он всё-таки вписал себя, ни у кого не вызвало вопросов и сомнений, уже по тому только, что это стало фактом.
Для себя решающее достоинство своего перехода он увидел в том, что фактически в данном случае для него, как и для других, ничего не менялось, ни в зарплате, ни в работе, но при этом начальство отодвигалось далеко, и все они, согласно списка, оказались недосягаемы. Впрочем, и дела до них никому не было, они были нужны лишь как штатные единицы.
А прежнее, близкое начальство всё чаще посматривало в его сторону, недовольное его независимостью, обособленностью, исключённостью из общего бедлама.
Отдалённость от начальства могла дать ему то, что он считал самым ценным в этом мире – внутреннюю свободу и покой для главной позитивной и созидательной деятельности – работы над собой.
В обширной почте среди служебных распоряжений и циркуляров было несколько личных писем.
Он пока ещё был фидошником - участником «компьютерной сети друзей». Эта очень популярная во всём мире сеть в доинтернетовские времена была самым разветвлённым и известным средством связи для приверженцев виртуального компьютерного общения.
С приходом Интернета для Фидо настали тяжёлые времена - все поуходили в более продвинутые сети. Но установившиеся знакомства и связи остались, они сами по себе имели высокую ценность. Уже хотя бы потому, что распространялись на весь мир.
Для Генриха они сыграли свою особую роль. За границей жила его мать-старушка.
Относительно недавно он помог ей перебраться на родину предков. Как любящий сын, он активно поддерживал с ней связь. Так как обычная почтовая его не очень устраивала по своим черепашьим скоростям, он разыскал недалеко от неё бывшего фидошника и договорился с ним как о передаточном пункте связи. Он отправлял ему «мылом» письма, тот их распечатывал и отдавал маме. Так же и её письма шли сюда «мылом».
Все фидошники, бывшие и нынешние – друзья, это был главный закон сети, поэтому о подобных услугах договаривались легко. Тем более что старушка была очень рада такой быстрой и тесной связи и щедро вознаграждала «друга». Телефонные разговоры всё равно обходились дороже. Оперативность этого способа общения не шла ни в какое сравнение с почтовой перепиской.
В почте было очередное письмо от неё. Ничего особенного, последние незамысловатые новости, описание тамошней жизни, приветы для всех знакомых и родных. В каждом письме между строк ощущалось тайная надежда на то, что и он когда-нибудь переберётся к ней.
А он ещё не созрел для этого. Известное выражение – «Хорошо там, где нас нет», он воспринимал во всём его глубоком смысле, к тому же был искренне убеждён, что будущее России светло и прекрасно и что именно из России придёт спасение мира.
Ещё в почте из документов, курсирующих по управлению, явствовало, что готовятся новые сокращения. Надвигалась следующая волна лихорадок, трагедий и подковёрных интриг. Простой народ, которого, как обычно, в первую очередь касались все события с отрицательным знаком, хуже смерти боялся сокращения, хотя, в сущности, в этом не было ничего трагического.
Увольняли в системе пока ещё с полным соблюдением законов – с заблаговременным предупреждением, с выплатой всех пособий, с неоднократным предложением альтернативных рабочих мест. Если не терять от страха голову, то на каком-то этапе легко можно было найти вполне приемлемый выход. Да и службы занятости функционировали уже вполне исправно.
А если отнестись к этому с полной серьёзностью и отдачей, побегать и поискать, воспользоваться доступными связями, то вообще можно было вынырнуть из этого водоворота с хорошим прибытком, найти что-нибудь лучше и ближе.
В общем здесь, как и везде, все страхи люди создавали себе сами.
И ещё в ворохе служебных распоряжений среди прочих прошло незамеченное многими коротенькое сообщение о том, что когда-то переведённые в штат управления программисты и работники информационных служб переводятся, согласно приказа такого-то, на свои прежние места.
Всё, «компьютерное мясо» отыграло свою роль. Теперь за ненадобностью их сбросили с игровой доски. Должность получена, за прошедший плодотворный год отыскались и тщательно сформировались другие, более надёжные подпорки, и вся эта братия стала не нужна, да и вообще, хлопотно с ними было.
Генрих с самого начала знал, что рано или поздно последует такой обратный ход конём, сбрасывающий с доски всех пешек. На его подготовку понадобился ровно год.
У него лично вся эта мелкая суета, подковёрные аппаратные игры с секретами Полишинеля ничего, кроме смеха и презрения к её авторам, не вызывали.
А вообще тот факт, что рядом, в одном пакете, оказались три таких разных сообщения, наводило на глубокие размышления. Где-то там, в других мирах, они были тесно связаны и образовывали объединённый знак, указатель, и Генрих уже знал, что он означал и куда указывал. 

#   #   #

Бывшая насосная уже гудела. Можно и нужно было уходить.
Погода стояла прекрасная, надвигался тёплый летний вечер. Он решил прогуляться до дома, насладиться свободой и одиночеством, расслабиться после постоянного внутреннего напряжения, никогда не отпускавшего его на работе.
Пошёл он по прямой короткой дороге.
Он очень мало пользовался транспортом, искренне не понимая, какой смысл тесниться в трясучей вонючей железной коробке, обрекая мышцы на медленное атрофирование, лёгкие на дыхание скверным отравленным воздухом, а нервные клетки на массовую гибель в атмосфере стрессов, скандалов, ругани или оглушающей безвкусной музыки, почти всегда царящей в общественном транспорте.
Можно ещё как-то мириться с маршрутками, в них намного спокойней и быстрей. Ими он и пользовался, когда очень уж спешил. Такое, хоть и редко, но случалось. Но в последнее время, когда стоимость проезда там и там почти сравнялась из-за безголовой хозяйственной и экономической политики муниципальных транспортных начальников, в маршрутках всё чаще стали появляться неприятные малокультурные особи, вносящие дисгармонию в прежний порядок.
Особенно подвыпившие молодые мужики и парни, дойдя до кондиции «гулять, так гулять» и «море по колено», норовили в качестве продолжения гулянки шикануть в заключение поездкой до дома в шикарной обстановке. При этом считали обязательным продемонстрировать своё состояние и хорошее настроение всем окружающим.
Минусы транспорта переходили в плюсы при пеших передвижениях на свежем воздухе, и в восклицательные знаки при лёгком ненапряжённом беге берегом реки и лесочками.
О том, как добирается до работы, он особо не распространялся, хотя и не скрывал. Его и так во многом не понимали, а это было вообще не постижимо. Подавляющее большинство даже одну остановку считает большим расстоянием, а он регулярно проходил двадцать две.
Совсем непонятным это было тогда, когда у них ходила дежурка - служебный ПАЗик. Можно было ещё допустить, что он экономит на транспорте, это бы все поняли, хотя, непременно поиздевались бы. Там, где можно что-то высмеять, всегда всем всё понятно. Но служебная маршрутка была бесплатной и доезжала до его дома.
Некоторое время он ею пользовался, пока до него не дошло, что он сам себя обрекает на полуторачасовое дополнительное лицезрение и общение с субъектами, надоевшими ему за весь день. И к тому времени, как дежурку отменили за неимением средств на горючее и ремонт (при этом почти каждый начальник повыше имел служебную легковушку, на которую средства были), он уже давно ходил своим ходом.
Ясное, безоблачное небо, солнце, уверенно склонявшееся к горизонту, лёгкий ветерок вызывали расслабление и ощущение полного покоя. Он мог бы уснуть, если бы не был на марше.
Да и мысли ворошили сознание, не выпуская его в свой ментальный мир. Им было за что зацепиться.
Значит, выстраивается такая цепь событий:
- распоряжение об обратном переводе компьютерного народа приходит в контору. Отдел кадров берёт под козырёк и исполняет приказ. Все его прежние титанические усилия по сокращению штатов вылетают в трубу, потому что нежданно-негадано сваливается ещё несколько кадров. Они, конечно, свои, но кто же тогда лишний? По всему получается, что при новой волне сокращений они – первые кандидаты. Или, по крайней мере, кто-то из них.
- немного погодя, в соответствии с принятым стратегическим планом реорганизации и реструктуризации из главного управления катит следующий вал сокращений. Докатывается до низа. Как это ни тяжело, приказ надо выполнять. А кандидаты уже есть. Подать их сюда!
Генрих по многим параметрам подпадал под эту роль.
Он был уверен, что, если бы не эта длинная рокировка длиною в год, его бы «освободили» гораздо раньше. Слишком инородным телом был он в этом театре абсурда.
В этом смысле вся эта история с заячьими прыжками туда и обратно сыграла свою положительную (а, может быть, и отрицательную, хотя по самому большому счёту всё-таки положительную, потому что всё к лучшему…) роль, оттянув момент расставания, тогда он ещё не был готов, не созрел.
А сейчас созрел? Хотя почему сейчас? Это так быстро не делается. С полгода, минимум месяцев пять ещё есть на дозревание и подготовку.
Дозревание до чего и подготовка к чему? Как это чего-чему? Его же тоже земля предков ждёт, зря, что ли сегодня письмо от мамы пришло?
Надо уметь разбираться в знаках судьбы. Комбинация с пешечным гамбитом была знаком судьбы, три сегодняшних письма были знаком, почта, Фидо, мама, да всё окружающее – знаки. Вон вечер тёплый, тоже знак. Плохая погода, дождь, тоже знак. Даже красный свет светофора тоже знак, как и зелёный. Надо только видеть их  и понимать.
Со светофором проще, красный – стой, зелёный – иди. А как с другими, более скрытыми и сложными? Даже если его видишь-слышишь и ясно понимаешь, что это – знак, то как разобраться, о чём он? Стоять или идти? Куда идти? Или вообще о чём-то другом?
Да если бы слышать все знаки, разбираться в них и жить по ним, то в течение одной жизни можно получить всё, о чём мечтаешь, стать совершенным и спасти страну, народ, да и всё человечество.
Мысли улетали всё дальше, заводили всё выше. Что за прелесть, этот вечер!
Где-то глубоко в душе крохотной искоркой разгоралось ощущение, что грядут большие перемены, и что всё будет очень хорошо, да иначе и быть не может.

#   #   #

Дома никого не было. Он уже довольно давно жил один. Дети выросли, и у них была своя жизнь. Жена опять гостила у стариков-родителей в другом городе.
Она была свободна и могла себе это позволить.
Её НИИ ГИПРО НЕЧТО развалился сразу вслед за Советским Союзом. Она пыталась чем-то заняться. Как многие бывшие коллеги, да и весь интеллигентский корпус бывшей державы, оставшийся не у дел, привозила откуда-то, в том числе и из-за рубежа, всякий ширпотреб и продавала его из арендованного контейнера.
Это был тяжёлый хлеб, адский и рискованный труд. Генриху было очень жаль её, да и всех их, как и весь многострадальный народ самой большой и богатой территории, но она была самостоятельной и не нуждалась ни в советах, ни в жалости.
Однако и это продолжалось недолго. Государство и рэкет, помогая друг другу, в конце концов победили челночный бизнес, он стал слишком убыточным и опасным.
После этого, не желая мириться со статусом иждивенки, она ещё долго барахталась, пыталась торговать своими изделиями - шитьём, вязаньем, кулинарией, она была большой мастерицей. Но государство было тоже непревзойдённым мастером бить по головам и рукам всех думающих и работающих, требуя от них всякие лицензии, разрешения, налоги с несуществующих прибылей, и бедная женщина, наконец, сломалась и сдалась.
Исполнилась его давняя мечта – он всегда хотел освободить её от унизительного труда. Денег им на достойную жизнь хватало, всё необходимое они имели. При их рациональном отношении к расходам им всегда хватало – и в самом начале совместной жизни, когда он учился на вечернем отделении, а днём работал лаборантом в том же институте, получая за это мизерный лаборантский оклад, и во всякие другие безденежные периоды, которые время от времени случаются во всякой семье.
Были периоды и больших заработков, особенно, когда он мотался по северным командировкам, налаживая там сложную электронику. Баснословные по тем временам деньги тоже расходились полностью, и, пожалуй, тогда их ещё больше не хватало.
Позже он понял, что дело не в количестве денег, а в разумном отношении к ним и к своим потребностям. А от больших денег больше вреда, чем пользы.
Он постепенно понял ещё многое, например, что количество произведённой работы не коррелированно с полученным за это вознаграждением, проще говоря, можно пахать до темноты в глазах и ничего за это не иметь, а можно, перекладывая бумажки с одного края стола на другой, иметь всё.
Ещё он понял, что всё это суета сует, как и вообще всё в этом мире.
Дома он тоже никогда не скучал. Его внутренний мир всегда и везде был при нём. Кстати, дома у него тоже был Интернет, причём бесплатный, и значительно лучший, чем на работе.
Было бы, наверно, несправедливо, если бы ему, долго занимавшемуся «наладкой и обслуживанием средств вычислительной техники», как было записано в трудовой книжке, не удалось подключиться к всемирной паутине.
Опять же помогли старые знакомства. Один крупный вуз, где он сначала запускал, а потом обслуживал компьютерный зал, получил в своё время Интернет по гуманитарной программе Сороса. Сотрудникам, имеющим какое-то отношение к компьютерам, помимо неограниченного доступа с рабочих мест давали некоторое количество часов ежемесячно в личное пользование. Можно было войти в сеть откуда угодно, достаточно было знать номера телефонов, логин и пароль.
Это время чаще всего не использовалось, им Интернет надоедал на работе. Один из этих сотрудников, хороший знакомый Генриха, отдал ему всё своё время. Времени было не то, чтобы очень уж много, но при умеренном использовании, как дополнение к рабочему Интернету, его вполне хватало. По крайней мере, было чем заняться по выходным и иногда по вечерам.
А одиночество он любил. Оно давало ему ощущение полной свободы мыслей и действий. Никто не мешал, не стоял за спиной, он знал, что никто его не оторвёт от дела, ни о чём не спросит, ничего не скажет и не предложит. Даже если кто-то всего лишь присутствовал рядом, не обязательно в той же комнате, он уже чувствовал себя скованно.
Его мечтой было – уединиться в глухом месте, в непроходимой тайге или в горах, в избушке или пещере, погрузиться в самосозерцание и коротать там дни, пока не придёт прозрение, или пока не надоест.
Надолго ли его хватит, он не знал, но пережить такой опыт ему хотелось.
Дома он освежился под душем после долгой прогулки под ещё жарким предвечерним солнцем, погрел скромный ужин, он же завтрак и обед, и, включив кухонный телевизор, удобно расположился напротив, совместив приём физической и духовной пищи. Смотрел он только новости, да и то не всегда.
Иногда он начинал скакать по программам, но надолго его не хватало. Одиннадцати каналов для него было слишком много. Обычно он ни на чём не задерживался, никакие программы его не привлекали.
А выпавшие в последнее время как из канализации всевозможные ток-шоу да сериалы вызывали у него непреодолимое отвращение. Заглядывание в окна и за стёкла, стирки грязного белья, глубокомысленные бесконечные публичные обсуждения одних и тех же самых низких человеческих страстей, всё это крутилось вокруг тем, лежащих на уровнях не выше пояса. Ведущие соревновались между собой, кто вынесет на всеобщее обозрение такую грязь, которую никто до него не выносил, кто вызовет ещё большее отвращение у публики.
При этом все они вторили друг за другом – «Зрителю это нравится», и верили в то, что таким путём повышают рейтинги своих программ.
Генрих всегда полагал, что масс-медиа вообще и телевидение в частности - очень мощное и очень опасное средство. С его помощью можно поднять массы до духовного совершенства или опустить в самую непотребную грязь и невежество, разрушить самую монолитную крепость или построить хрустальный храм.
Невыносимо горько было наблюдать, как оно превратилось в оружие массового оглупления и всеобщей дебилизации. Как великий народ великой страны обобрали, превратили в рабов, а теперь всеми средствами, вкладывая в это многие миллионы, отобранные у него же, превращают его в послушное стадо дураков с животными инстинктами.
Он бы вообще никогда не включал телевизор, в конце концов все новости можно было узнать из Интернета, они размещались на многих сайтах и их даже не надо было искать – сами лезли в глаза. Но бывали редкие удачи, когда он, обычно случайно, натыкался на талантливо сделанный фильм, или какой-нибудь грамотный аналитический обзор, а иногда и просто удавалось послушать умного, духовно богатого человека – уже этого было достаточно.
Тогда у него просыпалась надежда, что не всё ещё потеряно, есть ещё люди, которые когда-нибудь - придёт время - спасут этот мир.
На всякий случай пощёлкав по программам, он неожиданно попал на «Непутёвые заметки» Дмитрия Крылова. Сейчас было не её время. Это была, очевидно, запись с эфира. Какой-то из частных каналов гнал её в своих, скорей всего, рекламных целях.
«Заметки» были одной из очень немногих программ, которые Генрих мог смотреть без раздражения, часто даже с удовольствием. Некоторые сюжеты открывали что-то новое, надолго запоминались.
Так он часто вспоминал большой – на две передачи – сюжет о крошечном Брунее. Это был пример того, какой достойной может стать жизнь народа, если богатства его территории и недр используются в его пользу.
Примерно то же произошло и в Арабских Эмиратах. К сожалению, это были редкие исключения, гораздо чаще богатства становились проклятием и несчастьем для народа, проживающего на территории, где их обнаруживали.
Так, для России плохую службу сыграла сама необъятность её территории, воспитав в поколениях ощущение неисчерпаемости любых ресурсов и сформировав национальный характер, одной из первых черт которого стала беспечная расточительность в отношении ко всему окружающему.
Сам Дмитрий Крылов тоже был очень симпатичен с его искренним и добрым отношением ко всем, кто попадал в видоискатель его камеры, к своим зрителям, да и, похоже, к жизни вообще. Уникальное явление для современного телевидения.
На этот раз он рассказывал о Баден-Бадене. Это тоже было интересно по многим причинам, среди них – сравнительно недалеко оттуда жила мать Генриха. Хотя недалеко было по сибирским масштабам, в Европе они другие.
Но сама вероятность того, что, может быть, когда-то придётся там побывать, вызывала повышенный интерес. Да и место заслуживало внимания, и то, как Крылов рассказывал обо всём, объективно, непредвзято, с теплотой и нескрываемым восхищением.
Если какие-то места особо заинтересовывали Генриха, то он шёл к компьютеру и там выяснял интересующие его подробности. Наверно не было уже в мире города, не имеющего своих сайтов в Интернете. У многих их было множество, официальных, любительских, политических, ведомственных, каких угодно.
Многие можно было посмотреть «живьём», с помощью вебкамер, установленных где-нибудь на высокой точке или в интересном в архитектурном, историческом или ещё каком-то смысле месте.
Как-то Генрих набрёл на сайт некоего любителя этих живых картинок. Тот специально коллекционировал адреса страниц с вебкамерами и вставлял в свои ссылки, да ещё и классифицировал их по странам, местностям, и давал коротенькое описание.
Генрих частенько заходил к нему, обсмотрел с его помощью всю планету. Были там камеры, установленные даже в Антарктиде, правда, в их картинках было, конечно, мало интересного.
Одна камера гнала картинку из какого-то маленького уличного итальянского кафе в Генуе, направлена она была прямо на выставленные столики, за ними была видна улица. Это уже было интересней – далёкая чужая жизнь, как она есть.
В городе, где жила мать Генриха, тоже была камера. Она стояла на самом высотном отеле, и ею даже можно было управлять, менять направление обзора, масштаб. Правда, это было возможно только при незагруженном канале, а это случалось редко.
Он ввёл её в фаворитные адреса и частенько заглядывал туда – какая там реальная погода. Иногда ему удавалось, набравшись терпения, развернуть её в район дома, где жила его мать. При максимальном увеличении можно было разглядеть её окна. Это создавало непередаваемый эффект присутствия.
Кстати, надо было ответить на её письмо. Он не любил задерживаться с ответами. Если конкретных новостей не было, он рассказывал о текущих событиях или просто рассуждал о житье-бытье.
Только надо было всегда быть очень осторожным, взвешивать каждое слово, ясно представлять, о чём можно писать, а о чём нельзя.
Старушка, как и все матери, переживала за детей по всякому пустяку. Ему очень долго пришлось приноравливаться к её сверхмнительности, следить за каждой своей интонацией, жестом, выражением, чтобы избавить её от пустых и вредных переживаний, сберечь её покой и здоровье.
В свои годы он уже понял, что стариков надо принимать такими, как они есть, прощать им всё, как и маленьким детям. Здесь должна работать человеческая воля, сознание. Природа не заложила в человека такого инстинкта – беречь чужую старость.
Когда жизнь повернулась так, что ему пришлось взять на себя заботу о матери, некоторое время понадобилось ему для того, чтобы осознать свою новую роль, найти стратегию и тактику поведения. Он опытным путём подобрал для себя надёжный и безотказный метод - каждый раз, когда не мог понять, почему она действует так, а не иначе, не находил никакой логики в её словах и поступках, он просто представлял её своим маленьким ребёнком, вспоминал, как он поступал со своими маленькими детьми, терпеливо и с любовью приспосабливая их к непростой жизни в этом многообразном мире.
И ещё он всегда помнил, как много пришлось хлебнуть ей в юности, да и вся её жизнь была слишком тяжёлой, даже для того, полного горя и несчастий, времени. Она иногда говорила, читая чьи-нибудь воспоминания, что с её жизни тоже можно написать целую книгу.
Вообще она очень много читала. Тяга к одиночеству была у Генриха, наверно, наследственной чертой, ей гораздо приятней было проводить время с книгой, чем в пустых разговорах с другими старушками.
Не откладывая, он сел за компьютер и стал сочинять письмо. Это было совсем не просто. Письмо должно быть жизнерадостным, но не содержать слишком волнующих надежд и возможных грядущих счастливых событий.
Он бы написал, что, возможно, в недалёком будущем они увидятся, но это было бы грубейшей ошибкой. Она бы начала ждать с завтрашнего дня и это ожидание не грело бы её, а, наоборот, вызывало переживания – почему он так долго не едет, отнимало бы все силы и здоровье.
Так допоздна он и просидел за письмом. Была уже ночь, когда он его отправил. Зато у неё время только подходило к вечеру.

#   #   #

Ясное субботнее утро. Обычно по выходным Генрих не бегал, вполне хватало беготни по будням. Но утро было таким замечательным, он представил, как сейчас хорошо в лесополосе, в которой пролегал его обычный маршрут, и решил всё-таки пробежаться. К тому же срочных дел никаких не было.
Недалеко от его огромного дома-муравейника, вмещавшего около тысячи жителей, за трактом, раскинулись поля опытного хозяйства. Они были по линеечке разделены лесополосами, всё там было аккуратно, рассчитано по науке, правда, немного грязновато. Рядом раскинулся густонаселённый микрорайон, и его жители частенько «отдыхали» в лесополосах.
Говорили, что в своё время все эти земли, ещё по декрету, подписанному Лениным, были закреплены за сельхозакадемией, уже тогда действовавшей в городе. Если бы не эта легенда, город давно бы оттяпал у академиков их ухоженные облагороженные земли. Впрочем, он уже начал отщипывать уголки с краешка. Микрорайон выстроили на этой, политой потом и кровью академиков, земле.
За полями, за дачами, за деревенькой  раскинулось большое городское кладбище. Обычно до него он и добегал. Там, в самом дальнем угловом квадрате, была могилка его отца.
Иногда у него возникало желание пробежать марафон. Тогда он миновал кладбище и по тракту мог бежать хоть до бесконечности. Машины ездили в основном по другим дорогам, этот тракт был не разбит и практически свободен. К тому же по километровым столбам можно было прикидывать расстояние.
Вообще-то он довольно точно без всяких вспомогательных приборов, по внутренним ритмам, отслеживал время, расстояние и своё самочувствие. Бывали дни, когда он, только добежав до лесополосы, минут через пять – десять ясно понимал, что сегодня – не беговой день, и возвращался домой.
А бывало наоборот – пробегав едва ли не полдня, возвращаясь и уже приближаясь к дому, чувствовал, что мог бы пробежать ещё столько же. Всё зависело от внутреннего настроя.
В этот раз он, легко преодолев восьмикилометровую дистанцию, обогнул территорию кладбища и зашёл с дальнего угла. Отыскав могилку, присел на скамеечку, в тишине посидел несколько минут, глядя на фотографию отца. Отец с той стороны строго и пристально смотрел на Генриха.
Вообще он всегда был молчаливым и самодостаточным. Они оба были как две замкнутые вселенные. Вряд ли они знали, что друг у друга на душе.
Отцу тоже выпала нелёгкая жизнь, она его трепала до самого конца. Его сердце не выдержало очередного инфаркта, подъехавшая бригада неотложки не смогла помочь.
Хотя всё было не так просто. Сердце окончательно встало после укола излишне эмоциональной медсестры, пропустившей мимо ушей его слабое напоминание о том, что у него аллергия на нитроглицерин, и не увидевшая это в карточке, но, даже, если бы оно устояло и на этот раз, было бы ещё хуже. В его много испытавшем теле дозревали и другие, значительно более тяжёлые недуги. Но так получилось, что его смерть оказалась очень лёгкой, буквально за один вздох.
При таком его здоровье мать всю их совместную жизнь была за ним как за каменной стеной, и после его смерти это роль легла на Генриха.
Посидев в молчании, восстановив дыхание и силы – предстоял ещё обратный путь - он прополол травку вокруг оградки захваченным ножиком, почистил участочек, осмотрел, что где надо подкрасить и подправить.
Недалеко был сильно запущенный колодец, но воду из него можно было добыть, хоть и не без труда. Принёс ведёрко с водой, полил ландыши и другие цветы на холмике. Помолчал, стоя, ещё пару минут, попрощался, и лёгкой трусцой двинулся в обратный путь. 

#   #   #

На больших дистанциях он менял темп с «раз, два-три» на «раз, два». Энергия приходила с дыханием, и её приток при таком темпе немного увеличивался. Он уже миновал дачи, пустынную дорогу и бежал лесочком, приближаясь к полям.
Солнце поднялось, становилось жарко. Вот поэтому он больше любил бегать в межсезонье, когда ещё не дошло до морозов, но уже не жарко.
Мороз тоже был не страшен. Он уже знал, что, даже если очень холодно, то через десять – пятнадцать минут бега внутри появляется тепло. Сначала согреваются внутренние органы, потом закрытые участки тела, а при долгом беге уже лицо, конечности, пальцы полыхают жаром и их не берёт никакой мороз и ветер.
С жарой бороться трудней. Он боролся мысленно, представляя, как сейчас окатит себя парой вёдер холодной воды, и потом будет долго стоять под душем, отходя от бега и перегрева.
По-хорошему водой надо было обливаться на улице, в снегу, но он не мог себе представить, как выйдет раздетый в мороз с ведром воды и посреди двора, на который были обращены окна ещё четырёх больших домов, выльет эту воду себе на голову. Народ здесь был разный, в основном простой, и в лучшем случае его бы не понял.
Среди нескольких тысяч наверняка нашёлся бы какой-нибудь сердобольный доброжелатель, и тут же вызвал бы скорую. Это для многих было привычней зрелища закаливающегося человека. Кто-то мог бы и милицию вызвать, это тоже делалось запросто.
Генрих не любил привлекать к себе внимание и даже у подъезда никогда не задерживался. Прошмыгивал мимо постоянно занятых разношёрстной публикой скамеек, бросая на ходу «здрасьте», даже не приглядываясь, кто там сидит на этот раз.
Впрочем, скамеечные завсегдатаи менялись редко, обычно сидели одни и те же компании, в зависимости от времени суток.
Если бы не его общительная и компанейская жена да не дети, с которыми он частенько выходил во двор, когда они были маленькими, его бы вообще никто не знал.
Из-за жары его начала доставать и монотонность бега. Когда ему что-то надоедало, он уходил в размышления. Строил своё будущее. Он верил, что, если о чём-то думать, ясно и отчётливо представлять его образ, оно сбудется.
Думал он о своей школе, в которой будет учить людей счастью и гармонии, рассказывать им о простых законах жизни, возвращать их к духовным истокам, спасать от беспросветной суеты и бесконечных проблем.
Это были воздушные фантазии, замки не песке. Для себя он уже давно всё объяснил, но объяснять другим - это совсем не то. Каждый человек живёт в своём мире, и, если хочешь, чтобы он тебя понял, надо войти в его мир, говорить с ним его словами, его понятиями и образами.
Сейчас он не был готов к этому, ему самому не хватало совершенства, но он верил, что будет жить долго, и его жизни хватит на то, чтобы научиться проникать в мысли и чувства окружающих и передавать им сокровенные знания. Тогда он станет Освободителем.

#   #   #

Генрих удобно расположился напротив монитора, придвинул клавиатуру, рефлекторно проехал туда-сюда мышкой. Компьютер попищал, пошуршал, поприветствовал  хозяина фанфарами и развернул свои облака.
Настроение было приподнятое после утренней разминки, освежающих водных процедур и ощущения свободы на два предстоящих дня.
Привычно загрузил домашнюю страничку Интернета, просмотрел самое необходимое: новости, почту, заказанные конференции.
Когда-то он впервые услышал фразу – «Мой дом там, где мой персональный компьютер». Её произнесли довольно давно, когда начали появляться первые компьютероманы, спавшие и принимавшие пищу у своих компьютеров. Он чувствовал, что со временем это изречение станет таким же фундаментальным лозунгом и девизом (сейчас бы сказали – слоганом), как, например, многовековое «Мой дом – моя крепость».
Во всяком случае, он уже понял весь глубокий смысл, который вкладывали в эти слова те, кто их произнёс. Он тоже мог проводить за клавиатурой весь день и всегда знал, чем заняться. Порой так расходился, что не хватало дня, и он засиживался допоздна.
При его неприхотливости, понимании суетности всего материального, ему и в самом деле ничего не было нужно.
Спать он пока ещё предпочитал в постели, но принимать пищу ему уже удобней было напротив монитора. Если бы он ел как все, то, пожалуй, тоже делал бы это за обеденным столом. Но для него еда сводилась к трём-четырём стаканам чая на весь день с чем-нибудь лёгким - бутербродом, печеньем или каким-нибудь пирожком.
Изредка, в охотку или больше для разнообразия, он готовил себе что-нибудь незамысловатое. Но очень редко.
Потягивая чай, он обычно раскладывал какой-нибудь пасьянс, это было для него отдыхом, сменой занятий.
При такой жизни недолго превратиться в компьютерный придаток, самые развитые органы у которого – пальцы, глаза и, может быть, ещё голова, этакое высокоинтеллектуальное периферийное биологическое устройство. Наверно он в своё время и занялся бегом, чтобы избежать этого.
Впрочем, зарядкой, гимнастикой, он занимался всегда, уделяя внимание не только мышцам, суставам, физическому телу, но и энергетическому.
Проделав на компьютере все дежурные манипуляции, он стал вспоминать, что же он хотел сделать? Что-то на нём висит. Кажется, что-то важное…
А не попить ли чайку-кофейку?
Пока кипела вода, он включил кухонный телевизор. Субботние программы отличались от будних, на тех по утрам обычно гнали повторы вчерашних передач, а в выходные они показывались первый раз.
Он переключился на канал «Культура». На других в это время шли сериалы, ненавистные ток-шоу, розыгрыши лотерей и миллионов и прочие дебиловки. На «Культуре» легче было найти что-нибудь удобоваримое.
На экран выпрыгнул символ Великого Предела, китайская монада, эмблема Дао. Надо послушать, может быть расскажут что-то дельное.
К сожалению, в последнее время этот простой знак, выражающий всю мудрость даосизма, затаскали и опошлили. То и дело он мелькает тут и там, в рекламках, в «гербах» и логотипах всяких фирмочек, в визитках. Так что вполне возможно, что и тут происходила та же суета.
 Говорили об учении Дао, причём на довольно высоком уровне. Немного послушав, он вник – передача была о человеке, «мастере Лао». Не о том Лао-Цзы, который стоял у истоков учения, а о современнике.
Судя по рассказу, человек и в самом деле был выдающийся. Уже в шесть лет его обучили науке медитации. Постигнув учение в совершенстве, он ушёл в мир, много лет провёл в гуще жизни, учился на Западе, стал учёным, философом и много кем ещё.
Но в зрелые годы вернулся к даосизму, сталь учить и лечить людей. Создал школу, помогал ученикам постигать премудрости древних знаний и совершенствовать тело и дух.
Рассказ сопровождал видеоряд – мастер Лао помогает ученикам очищать энергетические каналы для свободной циркуляции энергии «ци».
Передача была интересная, в конце выяснилось, что это сюжет из цикла «Неизвестная Земля». Возможно, и не канал «Культура», а, впрочем, какая разница.
С Дао Генрих был, конечно, знаком и полностью признавал это учение. Некоторые изречения он всегда помнил, они хорошо совмещались с его личными наблюдениями и выводами, например «знающий – молчит, говорящий – не знает», или «победу приносит не преодоление, а следование».
Глядя эту передачу, вспомнил, что хотел написать письмо Драгомиру Заславскому. Это было взаимосвязано.
Впрочем, он и не забывал. Он едва не забыл другое – попить чайку. Привычный к буднему режиму питания, при котором первый раз брал что-то в рот только вечером, после работы, он и сейчас настроился обойтись без утреннего чая, а горячий чаёк был очень кстати после пробежки и освежающих водных процедур.
Что же ему написать? Что-то абсолютно нейтральное, безличное. Единственная цель пока – получить ответ и определить, что он за человек? Или не получить никакого ответа, это тоже результат, из которого будет ясно, что это не тот человек.
Письмо должно быть таким, на которое обязательно захотел бы ответить нужный человек.
Генрихом двигала какая-то сила. Он чувствовал это, с этой силой он был уже давно знаком. Ей он никогда не сопротивлялся, наоборот, он всегда ждал её, пытался уловить, услышать. Ведь именно она вела его кратчайшим путём к той цели, которая была предназначена ему в жизни.
Он очень надеялся достичь когда-нибудь такой остроты восприятия, при которой постоянно смог бы слышать голос этой силы, ведущий его к совершенству.

#   #   #

«Hello, Драгомир Валерьевич,
судьба распорядилась так, что ко мне в руки попал ваш бумажник, увы, пустой, если он представляет для вас какую-то ценность, или просто дорог, как память, я мог бы вам его вернуть, вообще-то он красивый, наверно, вы к нему привыкли…
Best regards,
Генрих Грин»

Вот такое сообщение сочинили они с почтовым роботом.
Генрих поколдовал над письмом, снабдив его «крючками», щёлкнул мышкой на «send» и с этого момента стал ждать.

#   #   #

Почти весь день Генрих провёл за компьютером. Отправив письмо, он запустил в сети поиск материалов по даосизму, ему захотелось ещё раз вернуться к этому учению, вспомнить, что оно из себя представляет.
В Интернете эти вещи очень популярны. Его завалило адресами сайтов, содержащих заданные им ключевые слова. Он долго выбирал наиболее интересное и потом очень долго всё это изучал, извлекал и сохранял.
Получилось много сотен страниц текста. В таких случаях, когда перед ним был необъятный текст, и не хотелось тратить много времени на чтение, он концентрировался, отвлекался от всего окружающего и, пользуясь методами скорочтения, разделывался с ним за пару-тройку часов.
Так же он поступал и с толстыми книгами, особенно с взятыми на время. Он не любил их долго держать, всегда старался побыстрей отдать, удивляя всех такой скоростью чтения.
Некоторые не верили, считали, что он сочиняет, хотя никаких причин для этого не было. Содержание он запоминал полностью и в подробностях, мог ответить на любые вопросы по прочитанному.
Но в обычных случаях он читал без всяких хитрых приёмов. Во-первых, потому, что и так у него получалось очень быстро, а, во-вторых, он избегал отклонений от естества. Да и скорочтение получалось только с художественной литературой, с беллетристикой, а всякие научные мудрёные книги сами требовали сосредоточения на своём содержимом и концентрации на всё не хватало.
На этот раз ничто не мешало, но долго сидеть не хотелось, ведь он решил посмотреть это из простого любопытства, и, напрягшись, он прочитал всё не отрываясь и на едином дыхании за несколько часов.
Ну что ж, он ещё раз убедился в бесконечной мудрости древней китайской философии, в её непреходящей ценности и важности для человечества. Он обратил внимание, помимо множества других мудрых мыслей, ещё на такую: «кто принял на себя унижение страны - становится государем, и кто принял на себя несчастье страны - становится властителем. Правдивые слова похожи на свою противоположность».
Чем они привлекли его внимание? Наверно, актуальностью.
 Но человечество в массе своей ещё не доросло до этой философии и трудно сказать, приближается оно к ней или отдаляется.
У Генриха было своё мнение: единицы – приближаются, а масса удаляется. Так, пожалуй, было всегда, начиная с эпохи открытия этих знаний людям.
Работает извечный закон природы – прорастает и продолжает жить лишь несколько семян, а всё остальное служит почвой и удобрением для них. Как у деревьев в лесу и вообще во всей природе.
Единственное, что можно сделать, это - чтобы таких «единиц» или «проросших семян» стало как можно больше. Вот этим и занимался «мастер Лао», вероятно это и было целью его жизни.
Генрих думал об этом человеке.
Наверно ко всем этим знаниям и к созданию такой школы его вела судьба. Даосы не делают ничего сами, не борются, не преодолевают, они только следуют. Значит, так распорядилась его судьба, а он мудро следовал указанным ею путём.
Ещё оставался интересный вопрос: а каков результат, насколько успешна вся эта его деятельность? Но это был уже чисто земной, суетный вопрос. Результат, безусловно, был, даже если о нём никто не объявлял и никто его не видел. Возможно, результатом была подготовка к чему-то грандиозному, назревающему, что должно изменить ход развития человечества.

#   #   #

«Здравствуйте, Генрих Грин.

Спасибо за письмо и за хлопоты.
Я мог бы прожить остаток жизни без своего пропавшего бумажника.
Но раз уж он нашёлся, пусть играет свою роль до конца.
Давайте договоримся о встрече, если не возражаете. Жду ваших предложений.

P.S. Судьба избегает случайностей, не правда ли? Я думаю, вы меня понимаете.

Всего доброго,
Д. В. З.»

Примерно такого письма он и ждал. Это был тот человек, во всяком случае, пока ничто не говорило, что он не тот.
Очевидно, вчера вечером он прочитал письмо, и утром ответил.
Эти несколько слов, как и сопутствующие обстоятельства, очень многое сказали о нём.
Генрих когда-то давно размышлял о том, как происходит процесс сближения двух людей, под одним из них имея в виду себя. Предположим, незнакомец только приближается, он ещё не вошёл, его не видно. Но уже слышно. По шагам, по походке, может быть по дыханию, если оно не совсем тихое (сам Генрих дышал бесшумно, чем пугал тех, к кому подходил) уже можно что-то определить.
Человек вошёл. По тому, как он вошёл, по манере, осанке можно уже что-то сказать о его характере, состоянии. Очень многое говорит внешний вид, одежда. Но далеко не всё.
Если он по какой-то причине повернётся и уйдёт, многое останется не ясным.
Но вот он заговорил. И всё, на 99,5 % он познан. В первых словах, произнесённых незнакомым человеком, и по тому, как он их говорит, Генрих видел всю его суть. Его интеллектуальный уровень, воспитание, характер и наклонности, прошлое, настоящее и частенько – будущее.
Заславского он ещё не видел. Но письмо почти всё о нём сказало. Его слова дополнили образ, сложившийся из его имени, дорогого пижонского бумажника (мог ведь быть традиционно чёрным, а не кофейно-шоколадным, да ещё с латунными уголками под золото) и оперативности, с которой он ответил на письмо.
Это были хорошие признаки. Иногда, бывало, Генриху приходилось подолгу ждать ответа, и потом оказывалось, что тот, кому он написал, электронной почтой пользуется очень редко. Сам Генрих предпочитал этот вид связи всем другим, особенно телефонной.
У него были корреспонденты, проводящие за компьютером весь день, как и он. С ними он общался с удовольствием – получив от него письмо, они тут же на него реагировали, и в течении нескольких минут получался полный диалог, почти как в чате. А чат он не любил по определению, ещё больше, чем телефон.
Ну что ж, замечательно. Продолжим процесс.

 «Hello, Драгомир Валерьевич,
благодарю за оперативный ответ, сразу видно делового человека, в принципе я готов встретиться в любое время в любом месте, но лучше сузить пространственно-временные рамки, мне было бы удобно в районе центра завтра часам к шести (18) или немного раньше…
Best regards,
Генрих Грин»

Генрих ощущал всем нутром – накатывается что-то особенное, значительное. Новый жизненный опыт.
Объективной причиной, кроме всего прочего, был и многообещающий пост-скриптум полученного письма. Конечно же, я тебя понимаю, Драгоша. Ты не представляешь, как я тебя понимаю.
Открывалась новая глава в книге жизни.