Пыль в глаза

   Я узнала ее. И хотя мой автобус стоял на светофоре меньше минуты, а в окне отсвечивала ночь, у меня не возникло сомнений, кому принадлежала эта норковая шуба, белокурые длинные волосы, рассыпанные по плечам, слегка склоненная набок и одновременно вскинутая вверх голова,  выставленная вперед правая нога. Это была Алька. Мне даже показалось, что я слышу ее голос, с характерной только для нее интонацией манерного мяуканья. Владелица отеля «Плаза», недавно построенного и подаренного ей последним бой-френдом, стояла на крыльце парадного входа. Сложив руки на пышной груди, она о чем-то оживленно беседовала с группой молодых хорошо одетых людей. Такой ли жизни хотела ты, Аля, 10 лет назад, когда мы были подругами «не разлей вода»?

   И я вспомнила Алину-школьницу, влюбленную в соседского мальчишку. В то время, когда наше хождение друг к другу в гости переросло в дружбу (до сих пор не знаю, почему это произошло), ее роман подходил к концу. Она сильно переживала и частенько приходила на уроки с опухшими глазами. Антон был курсантом военного училища, виделись они редко, а в короткие встречи либо целовались до посинения губ, либо ссорились, тем более что поводов для выяснения отношений было предостаточно. Ведь, несмотря на то, что Аля носила очки с толстыми линзами и периодически сидела на диете (из-за чего жутко комплексовала), это не мешало ей иметь толпу поклонников, в чье искреннее расположение она верила мало, всего лишь по одной простой причине: считала себя непривлекательной для… Впрочем, для Антона, как ей казалось, она тоже была недостаточно хороша. Ее роман с Антоном закончился тогда, когда мой, благодаря совместным усилиям этих горе-влюбленных, только начался. Мы никогда не делили с Алькой мужчин, но я всегда знала, что лучше этого не делать…

   Вова, высокий голубоглазый блондин, на фоне своих щуплых сверстников казался просто исполином, сказочным принцем, несбыточной мечтой многих девчонок-подростков. К тому же он уже окончил школу, и был человеком достаточно самостоятельным. Владимир дружил с двоюродным братом Алины.
Знакомы Аля и Вова были давно, чуть ли не с самого детства. Но когда именно вдруг Алька решила, что  Вовчик ей небезразличен, сказать сложно. После каждой поездки к брату она приходила все мрачнее, ее роман с Антоном приобретал все более бесформенные очертания, а спустя некоторое время она сказала, что, похоже, влюбилась. «И что мне делать? – недоумевала она. – Он такой… такой…, а я… еще и в очках». Расцветала она накануне выходных. В пятницу все разговоры у нас были только о Вове и о том, что она оденет (а одевать было особо нечего – каждая обновка как праздник), и как причешется, чтобы покорить своего принца. В понедельник она приходила, как правило, с зареванными глазами, потому что Вова жил своей жизнью, встречался со своей очередной подругой и относился к Але исключительно, как к сестре брата. К следующей пятнице Алина приходила в себя, и все повторялось снова. Так проходили месяцы.
   Алька изменилась, ее ветреность и беззаботность сменились задумчивостью. Она увлеклась поэзией, где-то находила совершенно необыкновенные по красоте и содержанию стихи, начала писать сама, причем, как мне показалось, получалось у нее неплохо – искренне, мелодично и содержательно. Помирилась с Антоном, попросила его научить ее играть на гитаре и снова записалась на танцы. К тому же, как только в семье стало легче с деньгами, Аля упросила маму приобрести ей линзы и с радостью сменила надоевшие очки на красные от раздражения глаза. Пока шел период привыкания к новому инородному предмету, подруга не показывалась у брата, а мысленно готовилась к предстоящей встрече с Вовой. Примеряла наряды, строила перед зеркалом сама себе глазки и репетировала жесты.  Ей казалось, что теперь, когда она без ненавистных очков, предмет ее воздыханий обязательно должен обратить на нее свое мужское внимание.
   Стоит ли говорить о том, что этого не произошло? Не случилось это и через год. Шел второй год алининых томлений. Она стала нервной, дерганой, более неуверенной в себе. Я все чаще видела ее плачущей днем и с опухшими веками по утрам. Она начала покуривать, а на левой руке появился тонкий шрам из четырех букв, от которого впоследствии осталась едва заметная буква «В». Но, несмотря на частые нервные срывы, которые у нее стали проявляться в виде лежания в кровати с отсутствующим взглядом при температуре под сорок в течение нескольких дней, ее желание завоевать Вову все крепло и крепло. Это уже была не совсем любовь, а, наверно, спорт. «Если я не добьюсь его, я престану себя уважать», - сказала мне она однажды, и я увидела в ее глазах наравне с решимостью такую боль, которой не видела прежде.

   Мы уже шили платья к выпускному вечеру и кидали жребий, кто будет танцевать вальс на последнем звонке, когда я заметила, что во взгляде Алины появился, наконец, блеск. Наша дружба к этому времени дала серьезную трещину, у каждой был свой круг общения, но, несмотря на это, самым сокровенным – мыслями о Вове – она продолжала делиться со мной. После двух лет ожидания в их отношениях наметился сдвиг в сторону дружбы и взаимовыручки, которая выражалась больше во внимании Али к Вове, нежели наоборот, но она была рада и этому. В апреле Алина пропустила две недели занятий, а когда пришла, ее глаза светились тихим счастьем. На перемене она подошла ко мне и сказала почти шепотом: «Ты знаешь, он меня любит. Мне даже не верится». И рассказала, что у Вовы, оказывается, умер отец, и она всю прошедшую неделю провела вместе с братом у него. На десятый день вернулась домой, а на двенадцатый приехал Вовчик и сказал, что не может без нее жить, что любит ее, оказывается, и какой он был дурак, что не замечал ее чувств почти два года.
   К концу подходили выпускные экзамены, я скучала на какой-то очередной консультации, когда в класс вошла Алька. Точнее, вплыла. Что-то изменилось в ней: взгляд стал более глубоким, движения плавнее, и походка мягче что ли…Она кивком поздоровалась со своими подружками и почему-то направилась ко мне «на галерку». Я уже знала, какую новость мне сейчас сообщат: Алька стала женщиной. «Я так счастлива с ним. Мы решили пожениться, когда мне исполнится восемнадцать», – прошептала она. Глаза ее светились.

   Прошел год.
   В дверь позвонили, на пороге стояла Алина, почти в вечернем наряде, тщательно причесанная, с безупречным макияжем, укутанная в плотную шаль духов. Я поняла сразу, что ей несладко, раз она так «расфуфырилась». Значит, что-то пытается скрыть.
   Она прошла в комнату, села в кресло, мурлыча, что мы давно не виделись, что я не изменилась совсем, что ей всегда нравилось бывать у меня… Пока я расставляла на журнальном столике чашки для чая, она рассматривала мой фотоальбом. «Как  у тебя дела с …? – спросила она о моем друге, с которым сама же и познакомила. – Я его давно не видела. Он не приходит к нам во двор». «Все по-старому». Мы обе знали, что означает эта фраза, поэтому спрашивать подробности Аля не стала. Она долго смотрела на меня, временами отхлебывая из чашки, затем, слегка склонив голову набок, произнесла: «Я не сомневалась, что ты сможешь его утихомирить, когда знакомила вас. Во дворе до сих пор говорят мне «спасибо» за то, что стало спокойно, носов разбитых нет, тишь да гладь». Мы обе улыбнулись. «Так это ты сделала с умыслом избавить себя от такого беспокойного товарища?» – слегка удивилась я. «Не без этого». Она замолчала, молчала и я. Но это молчание не было каким-то тягостным и неуместным. Допив чай, она медленно отставила чашку, посмотрела мне в глаза и почти прошептала: «У меня никогда не было такой подруги, как ты, и не будет, наверно. Мне очень не хватает тебя, и пойти не к кому, поговорить не с кем. Поэтому я пришла к тебе». Я видела, что ее что-то гложет, но молчала, не спрашивала – сама скажет, лучше не сбивать. «Мы расстались с Вовой». «Как?!», – этот факт я ожидала услышать меньше всего. Но она не обратила на мое восклицание внимание, потому что была уже где-то далеко, я видела снова перед собой Алю-школьницу, безнадежно влюбленную. «Я предала его. И я не прощу себе этого никогда». Она надолго замолчала, а потом пулеметной очередью выпалила: «Я не хотела этого. Был конец рабочего дня, водитель должен был отвезти меня домой. В машине сидел человек, которого я тоже знала. Он протянул мне открытую баночку с соком. Я выпила, ужасно хотелось пить. И больше ничего не помню. (…) Я чувствовала себя грязной, подлой. После этого случая мы расстались. Он так и не узнал, что со мной произошло, никто не узнал. Одно время мне хотелось посадить этого козла, но потом я представила, что обо всем узнают Вова, мама, соседи. Я не смогла. Прошло уже полгода. А Вова до сих пор приезжает и звонит, недоумевая, что произошло. Что я ему скажу? Она плакала. Я принесла ей воды. Мы обе молчали. «Аля, ты же понимаешь, что не предавала его, что ни в чем не виновата». «Понимаю, но принять не могу. Не надо, не утешай меня, мне нужно было это кому-то рассказать, тяжело с этим грузом жить, а ты, я знаю, поймешь».

   Прошло пять лет.
   Я собиралась переезжать в другой город, поэтому активно ходила в гости ко всем, с кем когда-то дружила. Пришла и к Альке. Я знала, что она вышла замуж, у нее родилась дочь.
Она сама мне открыла дверь. Алина изменилась – больше позерства появилось в ее движениях, а на лице – косметики, прическа стала еще более ухоженной, а взгляд из открытого превратился в надменный. Я пожалела, что пришла. Но отступать было поздно. Она пригласила меня на кухню, грозно скомандовала младшей сестре забрать дочь и занять ее чем-нибудь. Закрыла дверь. Закурила. Мы болтали о том, о сем, она выразила мне свои сожаления по поводу того, что моя личная жизнь не сложилась. «Зря я тебя с ним познакомила», – искренне сказал она. Зазвонил телефон. «Я тебя просила не звонить сюда больше. Вова, ну сколько можно. Пожалуйста, я замужем, у меня ребенок». Она положила трубку. И я увидела снова «свою» Альку, как будто с нее содрали все маски, сняли тонну косметики и килограммы золота с шеи и с пальцев. «Аля, ты счастлива?» – спросила я. Она не стала отпираться. «Максим хороший человек и помог мне здорово, мне ведь тогда ничего не хотелось. А он был рядом. Все время был рядом. Я работала в их фирме бухгалтером. А потом  я забеременела, мы решили пожениться. А Вова, он до сих пор ждет, что все изменится. Но не изменится, потому что уже поздно менять. У меня семья. После того случая, он каждый день приезжал ко мне, ночами стоял под окнами, а я не смогла переступить через эту грязь. Глупо все. Не знаю, сколько мы еще проживем с Максимом. Зато фамилия у меня теперь – Светлая. Как будто отмылась. (Ухмыльнулась). Вот мой муж, –  она показала на невысокого мужчину на фотографии, совсем не в ее вкусе. – Не люблю я его, и он это чувствует. А Вова остался светлым воспоминанием». На кухню забежала дочь, прелестное белокурое создание, похожее на мать. Алина схватила ее в охапку, посадила на колени, прижала к груди и сказала: «Вот моя единственная радость!» Она опустила ребенка на пол и снова стала чужим мне человеком. Я поняла, что мне пора уходить.

   Наверно, мы больше не встретимся с Алиной. Когда я приезжаю в родной город, до меня доходят слухи о ее личной жизни, но встретится с ней у меня нет желания. Та ночь с чужим мужчиной растоптала не только ее чистое чувство, за которое она боролась, но и вывернула наизнанку душу. Алька всю жизнь стремилась к счастливой семейной жизни с любимым человеком, потому что выросла без отца, и деньгам, так как все детство в них нуждалась. Первое  не сложилось, осталось второе, зато с лихвой. И кому есть дело до того, каким путем. Если это дает ей уверенность в себе и наполняет жизнь смыслом… Говорят, она очень горда и довольна своим положением владелицы отеля. Только слишком разодета  была Алька в ту ночь, когда я видела ее из окна автобуса, и слишком тщательно причесана…