В обломках сна, или Чего купить

   …И слышался шум прибоя. И жаркое южное солнце обжигало тела. И чайки кричали над головами. И пальцы сплетались в кольцо, и губы, и глаза смотрели светом в глаза. Слова, слова, слова. И были ночи: с мириадами светлячков, мерцающих в черном небе, стрекочущих в траве, и шелест травы под ногами. Шепот, шепот, шепот. Робкое дыхание. Сонная Нева. Почему Нева? Нет. Море, море, синее бескрайнее, на краю земли, там, где только они. И бесконечная дорога – вьющийся серпантин, убегающий куда-то ввысь и прячущийся за поворотом. И были тайны, раскрываемые, открываемые – наедине среди горных вершин, отвесных скал, пенящихся аквамариновых волн; и были секреты, разбросанные на покрывале из подсолнухов, почему-то розовых, а затем аккуратно собранные и спрятанные от чужих глаз, съеденные за банкой тушенки; и были мечты, поведанные и услышанные сквозь рокот мотора несущегося в бесконечный горизонт автомобиля. Единение природы, единство душ… «Хочешь,  я открою тебе одну маленькую тайну с большим смыслом?» «Хочу». «Нас будет…»

   …Будет. Будильник. Будит. Чудесный, сказочный сон. Увы, как северное лето, был мимолетным гостем он.
    Подъем, Марина. Утро, работа, Юра. Или нет, лучше так: Юра, работа, утро. Подъем.

   Они познакомились давно. Как им казалось, сотни лет назад, еще в прошлой жизни, когда она была прекрасной принцессой, а он отважным рыцарем, спасшим ее от посягательств сорока разбойников. Или, может, они встретились только вчера. Точнее сказать сложно. Помнится, была весна: не то март, не то апрель. Впрочем, неважно, когда.
   Тогда она думала: расходится ли ей с очередным, так называемым, мужем, а он – сходится ли ему с очередной женщиной. Несколько коротких встреч по служебной надобности не внесли корректив в их личные жизни, закрытые друг от друга замками субординации, разве что оставили повисшие в воздухе незаданные немые вопросы, позабывшиеся тут же после вежливого «до свидания».
   Потом Марина бегала в поисках дополнительного заработка по пыльным улицам Москвы – до чего же холодным было лето, – а Юра прокладывал по карте маршруты своих отпускных странствий. Она ругала мужа, бросая на весы все его плюсы и минусы, делила и умножала их на свои достоинства – обаятельная, привлекательная, «вах, какая женщина» и недостатки – неудачный предыдущий брак, страх одиночества, проявляющийся у большинства представительниц слабого сильного пола (как она слышала) как раз в ее возрасте, и в соответствии с этим набором разрабатывала стратегию развода или дальнейшего проживания. Какое из двух зол было меньшим – уход или неуход – решено пока не было. А у Юры не было решено диаметрально противоположное, но то же самое по сути – жить или не жить (одному). Бедный Йорик (читаем Юрик) размышлял, при каких обстоятельствах в итоге он раньше превратится в белый, круглый череп, осклабившийся и безразличный к своему внутреннему содержанию вследствие безвременной кончины мечущейся души. Или все-таки не превратится – обдуваемый холодными ветрами чужих домашних забот непонятно ли любимой или уже нелюбимой им женщины? Собрать сумку и прийти к ней навсегда в неуютный чужой панельный спичечный коробок, лечь еще не сгоревшей спичкой на его дно и позволить задвинуть над головой крышку или не собирать и не приходить? На весы раздумий он бросал несметное количество хлама и всевозможных ценностей – от стирки носков и зарплаты до свободного времени и мужской гордости. Чаши весов упрямо не хотели перевешиваться ни в какую сторону, и было время купить палатку и отправится в путешествие, прицепив этот проклятый измерительный прибор за крючок к бамперу автомобиля в надежде, что по дороге он отвалится, затеряется в пыльной колее, и не придется в итоге менять привычный маршрут к родительскому дому на другой, уже почти привычный, ложится под бетонные своды коробки и ждать, пока подпалят. Весы замерзли окончательно, палатка куплена.
   С палатки, с этого уродца, полубрезентового, полубалоневого (не пойми из какого современного, якобы непромокаемого материала, на деле прекрасно собирающего всю влагу внутри), не желавшего как все уродцы соответствовать стандарту и складываться, собственно говоря, все и началось.
– Мужчина же я, в конце концов! – в сердцах воскликнул Юра, борясь посередине рабочего кабинета с гнущейся в разные стороны конструкцией зеленого вигвамоподобного предмета. Марина оторвалась от экрана монитора, увидела перед собой «в-конце-концов-мужчину», сидящего на корточках спиной к ней. «Вот бы мне такого мужа», – вдруг мелькнуло в ее голове и исчезло, умчавшись стремительно куда-то, наверно, в подсознание  и оставив где-то в груди едва различимое чувство удивления с примесью надежды. 

   Через пару дней Марина поняла, что пропала, утонула (поэтически выражаясь) в пучине зарождающихся чувств. Эмоциональные разговоры «за жизнь», которые никогда не оставляли ее равнодушной, видно поспособствовали.  Прощаясь в метро накануне отпуска, ей хотелось прижаться к нему, в сущности, чужому человеку, и прошептать, глядя в глаза: «Возьми меня с собой». Но вместо этого она обругала себя за свой очередной кретинизм и, попрощавшись, выскочила из вагона. И плелась, волоча ватные ноги к платформе электрички, и хотелось реветь навзрыд от собственной дурости, да так, чтобы никто не видел этих слез, обидных, ненужных, необоснованных.
   Второй чувственный порыв, еще не успевший распустится бурным цветом бессонных ночей, был убит ее собственной безжалостной рукой на корню, вытоптан тяжелой поступью действительности в образе собранной Юриной сумки и его вопросов невидимой телефонной женщине «чего купить домой». Невольно слушая эту идиллию, Марина попыталась в очередной раз отыскать прелести в своей уже давно увядшей, состарившейся и одрябшей семейной жизни, но в итоге похоронила ее вместе с этими ненайденными прелестями и направила энергию на новые поиски – отдельного от супруга жилья. Тихие размеренные шаги бесед двух коллег за жизнь по вечерам, после трудового дня, превратились постепенно в уверенный шаг разговоров о личном, трудном, напряженном, затем во взгляды «где ты была раньше», «ах, зачем я так поступил», и где же то лето разноцветное, свобода поступков, отсутствие невидимых уз, прочно затянувшихся на шее мертвой петлей…
   В третий раз Марина уже не смогла задушить свое чувство, родившееся внезапно на исходе рабочего дня то ли вчера, то ли сегодня, то ли неделю назад, а может, проснувшееся после поцелуя из белых роз, подаренных «а за что? просто так». Не смогла сломать шею своему робкому гадкому утенку, обещавшему превратиться со временем в прекрасного лебедя, естественно, если не заклюют еще до того, как это случится.

   Не заклевали, наоборот. Обогрели, взрастили, выпестовали, расправили крылья и отправили в дальние странствия – мечтать о счастье, не спать ночами, видеть эротические сны, бежать на работу, как на праздник, ненавидя каждый выходной, сначала проводимый в кругу своего чужого мужа, затем в гордом одиночестве (нашла все-таки квартиру и покинула неуютный остывший дом).
   И мечталось, и не спалось, и воображалось. Крылья вырастали каждое утро и складывались каждый вечер в заплечный мешок с сомнениями и ревностью. Ревность, глубоко затаенная, лежала на самом дне, плотно придавленная сотнями улыбок на все случаи жизни с отговорками в стиле «нормально-параллельно».
   А время шло. А время идет. А время будет двигаться вперед, оставляя позади встречи урывками, фразы – обрывками, фантазии – отрывками. Куда, куда бежите вы, стрелки, приближая полночь, когда карета превратиться в тыкву, а кучера в обычных мышей-полевок? Потеряется хрустальная туфелька, окончательно растает воздушный замок, растворившись в тумане несбывшихся надежд. Сказка станет былью, пылью истлевших страниц ляжет на полку с воспоминаниями. И признаться в ревности, окаянной, нет желания – гордость не велит. А каждый звонок чужой женщины, каждая фраза Юры «чего купить домой» режет все больнее и больнее по живому, трепещущемуся сердцу. Не скрыться, не сбежать от этого прыгающего внутри стучащего комка боли. Неправильно все это. Не звони, не звони ему! Слышишь? Это мое сердце бьется в такт его – хочет крикнуть Марина грязно-синей телефонной трубке, лопочущей что-то о своих бедах в Юрины уши. – Исчезни, уйди. Зачем ты появилась, зачем ты материализовалась? Я забыла о тебе, незримая женщина, я приучила себя думать иначе, верить, что есть только мы вдвоем, что я у него единственная, что не третья в чужой семейной жизни. Зачем ты звонишь? Ты звонишь ему, но на самом деле – мне, – чтобы напомнить о себе, напомнить – мне, что надо купить домой.
   Марина надевает наушники, чтобы не слышать больше ничего, кроме того, что хочется слышать или берет свое сердце в руки и идет с ним, истекающим злостью, обидой, тоской, нерастраченным теплом, в уборную – набрать в чайник воды. Мой, мой… – стучит каблук вниз по лестнице. Эта внутренняя истерика в очередной раз, как снежный ком, снесла на своем пути все тщательно возводимые укрепительно-оборонительные сооружения. «У тебя плохое настроение сегодня…» «Все хорошо, тебе показалось». Дура, дура, дура. Не может быть иначе, не может по-другому. Он – там, ты – здесь в другой, вами придуманной жизни, нарисованной красками на полотне несбывшихся раннее желаний, несложившихся браков (да уж хорошее дело таким вот двусмысленном словом и в правду не назовут).

   Мечется женское тело с растрепанной головой в холодных, скользких от слез оковах, стянутых к каменной стене толстыми крюками. И нет возможности кричать – кляп во рту, завязанный на шее грубым узлом. Ноги босы, изранены воткнувшимися в них шипами роз. Глаза, ввалившиеся в темные глазницы, бессмысленно распахнутые, блуждают невидящим взглядом по бурой осклизлой стене. Кругом пауки, пауки, пауки. Они протягивают свои волосатые лапы, плетут над головой сеть, шепчут, опускаясь на своей липкой паутине к самому уху, залитому эпоксидной смолой «шшто купиить… шшш…»; змеи лезут из узла на шее, сплетаясь в кольцо, сдавливая горло своими сильными, ледяными объятиями «харашшшо», с потолка капает вода «нет, нет, не твой». Мой, мой! Хочется крикнуть, но крепки оковы, глубоко вошли в ноги шипы, въелся кляп в сухие, почти мертвые губы… Молчание – золото. Принц сам, может быть, прибудет на белом коне и, возможно, спасет еще живое тело, отогреет еще бьющуюся в конвульсиях душу… А может, оплачет уже бездыханное тело и прикроет осыпавшимися лепестками роз без шипов (шипы в ногах остались той, что не трепещет уж от боли)… Мрак. Шшшш.
   Дзинь. Дзинь. Дзззииииинь. Что это за звук? Откуда он?
Включите свет! Включите же кто-нибудь свет!


   Несколько вариантов финала:
Вариант 1.
- Алло! Сплю. Хорошо. Сон дурацкий приснился. Ушел? Куда ушел? От нее ушел? Поздравляю.
ЗАНАВЕС.

Вариант 2.
Глаза Марины ищут какую-нибудь знакомую точку, сосредотачиваются на ней, потом находят звенящий предмет – спасительный круг в виде будильника. Сон. Всего лишь сон. Утро. Работа.
КОНЕЦ.