Апокалипсис. Последний год. Святой

Святой спал стоя. Спал он не так, как другие. Впрочем, он всё делал не так – пил, ел, дышал… Говорил не так и не то, и очень редко, думал не о том, вообще жил не так, а главное – не столько. Ему шёл сто пятьдесят седьмой год – последний. Главной составляющей этой жизни с незапамятных времён стало стремление не выделяться из общей серой массы. Это и определяло значительную часть её житейской суетности.
Серая масса ничего не замечала в своей слепоте и ни о чём не догадывалась. Для неё он был тихим неприметным старичком, от которого ни вреда, ни пользы. Живёт себе и живёт, сам себя кормит и содержит, ни у кого ничего не просит, да и у него, наверное, что-то просить бесполезно, что у него может быть? Были, конечно, и более совершенные челы, которые не только смотрели, но и видели. Самые прозорливые и умные догадывались о его «паранормальных» способностях. Но при необходимости он пользовался этими способностями, чтобы всё скрыть – прятался за «серой пеленой», отматывал время назад, или просто стирал файл в чьей-то памяти.
Что же ему снилось? Был период в его жизни, когда ему снилось то, что он хотел. Началось с того, что на каком-то этапе самосовершенствования его сны стали осознанными. Постепенно он научился управлять ими, менять, а потом и задавать сюжет. Это была очень увлекательная игра, настолько увлекательная, что он иногда даже среди бела дня, бывало, садился в удобное кресло в чистом от чёрных и серых энергий месте и улетал в свои фантазии.
Но был он тогда уже не молод, материальных потребностей у него почти не осталось, и он, следуя генеральному принципу минимизации проявлений в физическом (а потом и во всех нижних) мире, свёл эти «улёты» к необходимому минимуму. Только в случае крайней нужды он менял в каком-нибудь обычном сне траекторию движения, перемещался в нужное место или ситуацию, выяснял там требуемую информацию или оставлял её в чьей-то памяти, и возвращался. Бывало, оставлял какой-то неприметный материальный след для надёжности.
Всё это было лет сто назад, сейчас всё представлялось по-другому. Другие уровни, другие задачи, другой мир.
Приближался последний момент. Остался год, максимум - два. Он знал, чувствовал это.
Его всё больше охватывало беспокойство – может быть он слишком затаился, может быть, он перестарался с уровнем непроявления и его давно вычеркнули в небесной канцелярии? Хотя всё говорило о другом. В последнее время у него сложилось ощущение, что остался только он один из тех, кто может исправить что-то в этом мире. Казалось, все последние мировые кризисы, стремительно и неизбежно ведущие к глобальному концу, приходилось разрешать именно ему. Он даже как-то сумел специализироваться в этом деле. После нескольких серьёзных катастроф, которые он по недостатку опыта не смог предотвратить вовремя, без жертв, ему пришлось напрячься, сконцентрироваться, ещё глубже развить некоторые свои способности. Зато всё это научило его обнаруживать назревающие бедствия уже не в ментальном, а в кармическом мире, а иногда и ещё выше.
Союз Девяти, тысячи лет спасавший человечество, уже не доставал. Но где Махатмы? Что и говорить, сейчас совсем другой уровень науки и технологий, другие горизонты, неизмеримо больше точек соприкосновения  несовершенного человеческого ума с непознанным. Бурный расцвет нанотехнологий, смена кремниевого интеллекта биотехнологическим, психоэнергетика, раскрытие чёрных дыр, проникновение во фридмон и разрушение его замкнутости, едва не приведшее к новому Большому взрыву - всё это пришлось направлять в безопасное русло и корректировать в критические моменты уже ему.
Он с улыбкой думал, как это делали Знающие до него. Они предотвратили когда-то генетическую катастрофу, за ней – ядерную и термоядерную, ещё позже – информационную, технократическую и экологическую. Генетическую угрозу предотвратили тем, что просто отправили в тюрьму учёного, вплотную подошедшего к её практическому применению. При том режиме это стало бы планетарной катастрофой. Пришлось пожертвовать жизнью талантливого и, в общем-то, хорошего человека. Режим очень скоро уничтожил его, как и многих других талантливых и хороших своих современников. Зато рождение генной инженерии сдвинулось во времени и пространстве  в другие, более приемлемые условия и вопрос быть или не быть человечеству, сменился другим – морально это или аморально?
А ядерный конец чуть было не упустили. Он вырвался в мир, были огромные жертвы и только животный страх перед личной неизбежной расплатой сдерживал тех, у кого была кнопка. Похоже, Знающие долго не знали, как к нему подступиться, и мир всё это время висел на волоске. Зато потом, когда, наконец, нашлись силы и способности, кризис тихо и быстро угас, будто и не держал в страхе всю планету десятки лет.
Но какой сумбур творился тогда у Знающих! Так легко справившись в конце концов с ядерным кризисом они всей своей мощью и со всем своим приобретённым опытом взялись за термояд – намертво заблокировали все работы по управляемой термоядерной реакции. Результат был почти в руках, учёные ежегодно совершенствовали «Токамаки», вплотную подойдя к решению проблемы, считали месяцы и дни до начала практического использования нового вида энергии, и так и не поняли, что за непреодолимая стена встала перед ними. А ведь первые атомные электростанции получились так быстро и легко, где-то даже быстрее бомбы…
Во сне Святой искал Сигнал. Он чувствовал, что пришло время очень важной команды. С незапамятных времён он жил по сигналам, приходившим из Универсума. Сигналы указывали, как действовать в той или иной ситуации. Они подсвечивали как дорожные знаки хайвэй к Совершенству. Нужна была незаурядная тренировка для их распознавания и правильной интерпретации. Далеко не всем дано их восприятие, для этого должен быть достигнут некоторый уровень совершенства. Хотя, в сущности, всё вокруг состоит из них: птичка чирикнула из-за дерева, какая-то микроскопическая мушка, неизвестно откуда взявшаяся, вьётся перед носом, встречный прохожий многозначительно оглядел вас…
Попробуй разберись во всём этом. Святой разбирался прекрасно даже на уровне подсознания, как опытный оператор в матрице. Знал, что к чему относится, что последует далее, и многие знаки и события предвидел. В житейских вопросах он сам строил свою жизнь, как когда-то сны…
Снились ему ряды кресел, как в древнем кинотеатре его детства. Большинство его снов было из детства. Старикам, чем они старше, тем более ранние периоды их жизни вспоминаются и снятся. Старики впадают в детство, это закон человеческой природы. Он не сопротивлялся этому закону, как и всему, что не мешало жить человечеству. И сейчас он знал своё детство, северный город, в котором родился, речку, на которой бегал босиком по льдинам, помнил почти каждый день начала своей сознательной жизни, все мало-мальски значительные события.
Горькая ирония жизни в том, что чаще всего ничего из того, что помнят старики, уже давным-давно не существует. Он убедился в этом, когда, будучи ещё довольно молодым стариком, побывал в черноморском городке, в котором ему довелось прожить год в школьное время. Этот год стал событием в его жизни, он навсегда запомнил его и всю жизнь мечтал навестить тот маленький, уютный курортный городок. Когда эта мечта осуществилась, он ничего там не узнал. Школа, её территория, жилые и сопутствующие корпуса почти не перестраивались, но в его памяти всё это сохранилось в преобразованном его детским восприятием виде. Не трогайте ностальгию, не разрушайте её грубой реальностью! Пусть живёт в своём хрупком ментальном мире и скрашивает вашу старость.
Итак, во сне он сидел в большом зале где-то во втором-третьем ряду. За ним наискосок сидела пара дедулек, ещё какая-то разношёрстная публика свободно распределилась по залу. Перед рядами кресел квадратное пространство, спереди на нём нечто, похожее на квадратный стол, хотя он свою роль не сыграл. На этом пространстве кучковалось несколько человек, что-то вроде обслуживающего персонала. Их начальные действии осознались нечётко. Они что-то обсуждали, клубились вокруг центра, совершенно не обращая внимания на публику или не замечая её, и вскоре разошлись. Остался один, парень или мужчина, в длинной, кажется, шинели, и вообще вроде бы охранник. Худенький, среднего роста. Что-то он то ли ел, то ли готовился есть. При этом все его манипуляции были какие-то замысловатые, он что-то как-то складывал, заворачивал, при этом весь изгибался и всё это делал очень увлечённо. На его лице и во всех его действиях было предвкушение огромного удовольствия. Публики он не замечал, а она его видела как на ладони. При его извилистых манипуляциях шинель иногда распахивалась снизу, и был виден висящий огромный чёрный пистолет с длинным стволом. Похоже очень старинный. Один из дедулек его узнал, то ли это было его оружие в гражданскую войну, то ли он как-то ещё сталкивался с ним в незапамятные времена. Они с другим дедом переговаривались об этом и посмеивались.
Зрители их слышали, и этот факт всех заинтересовал. Постепенно все стали негромко смеяться. Молодой человек, абсолютно не замечавший публики, понял, точней, увидел, что он не один и что за ним наблюдают. Это его страшно смутило, почти до потери сознания, он стал закрываться, прятать лицо. Святому стало его очень жаль. Настолько, что он решил вмешаться в сон. Обдумав своим бодрствующим сознанием, какими простыми словами мог бы его успокоить, громко сказал:
- Парень, да ты не смущайся, тут все свои. Тут нет чужих.
И продолжал думать, какие слова успокоили бы парня ещё лучше.
Тот продолжал закрывать лицо руками, но сквозь пальцы смотрел в зал. Смех плавно утих. Нависло общее сочувствие, все зрители как бы мысленно присоединялись к словам утешения, одобряли их. Некоторые в знак поддержки поворачивались в его сторону, желая выразить согласие взглядом. Но по их блуждающим глазам он понял, что его не видят, хотя сидел он в хорошо освещённом месте.
- Не тушуйся, – добавил он, уже для того, чтобы проверить, действительно ли его не видят.
Парень на сцене, кажется, что-то говорил, но его не было слышно. Зрители уже все вертели головами, искали на потолке, на несуществующих балконах, явно не видя его.
- Откройся, - прозвучал тихий голос.
Зазвучал «Вальс цветов» Чайковского. Это был его мобильник, как он по старинке называл коммуникатор.  Непрошенной реальностью из 22 века врывался он в сон. Ни в 22, ни в 21, ни даже в 20-ом веке музыку писать уже не умели. Чайковский, Бетховен, Бах, местами Моцарт, Григ, кое-что из Боккерини, Равеля, Шуберта согласен был он только зарядить в свой коммуникатор. Медленно таял сон, ненавязчиво проникали звуки материального мира. Он вошёл в себя.
- Я, – сказал он, допуская мобильник в своё сознание. Тот молчал. Он прислушался, но в ушах звучало только «Откройся», то ли из сна, то ли эхом из мобильника. Это был Сигнал.

#   #   #
…Откройся – это ясно, кому – не ясно…