Solus varians

Твоя вода здесь


white
Прощаясь, сказала:
 – Голова напоминает птичью.
Сны в моих губах,
а на глазах – вода.
Сладкий разговор цвета красного вина,
песни оттенка холодного молока.
Я люблю кричать в прозрачное небо и оставаться там подолгу, раскачивая время и растягивая пространство. Следы мои исчезают в песке, как слова исчезают после того, как закрываю рот. Если хочешь увидеть меня – пиши песню и пой ее на заре. Грудь пусть будет свободной, а волосы покрыты льняной тканью.
Если хочешь услышать меня – приходи к дому, стучи три раза, я перескажу твою песню, но дверь не открою.
Хочешь прикоснуться ко мне – набери в котел воды из горного ручья, положи туда свою храбрость и плоды вишневого дерева, что растет на крыше твоего дома. Когда вода вскипит, и плоды сморщатся – засыпь костер и отпускай свои мысли, пока не останется ничего, а потом съешь ровно шестую часть того, что в котле и ешь руками – так ты узнаешь, какая у меня кожа.
Если хочешь вдохнуть мой запах – доешь до дна. Почувствуешь, как после дождя пахнут травы и равнинные цветы – это будут мои слова.
Возьми лук и три стрелы, отойди от дома на сто шагов и повернись лицом к солнцу. Свет будет слепить глаза, но на пятой ветви вишневого дерева увидишь существо с птичьей головой. Первой стрелой заставь танцевать перья на его голове, второй – пронзи воздух слева от него. Существо замрет от страха, и тогда третьей стрелой ты пронзишь его верхнюю душу, от этого поднимется сильный ветер, и волосы упадут на твой лук – это и будет мое прикосновение.
Если хочешь узнать вкус моих губ, ключиц, пупка и колен – смотри на меня с вершины дерева. В полночь я выйду из дома и капну вина на губы, на живот, на ключицы, и в тусклом свете луны красный цвет будет невидим, но запах его, смешанный с моим, будет воспарять вверх, и воздушным течением приносить к тебе. Ты увидишь его тогда. Ночью красный особенно черен, на боках красного будет белое и черное – это мои отражения.
Если хочешь испугать меня – рычи человеческим голосом, но таким, чтобы я сомневался, что это может быть человек. Плачь, как малое дитя, но походи на кошку, стучи в дверь, как путник и ветер одновременно. Играй в своем доме на ложках и стекле, так чтобы между твоими нотами не было терций. Говори шепотом. Когда ветер дует с холма и усиливает твой голос – он окружает мое жилище из тростника и шкур, неродившихся еще зверей, и перебирает мои волосы, пересчитывает и возвращается к тебе. Ты так никогда и не узнаешь, сколько на моей голове неисполненных желаний. Не отвечай, не кричи, не сжимай ладони, как только я отпустил тетиву – тогда ты испугаешь меня.


black
Автомобиль мягко затормозил возле десятиэтажного белого дома. Я достал чемодан и сумку из багажника. Большая черная птица, оставляя впечатление кинематографичности движения, нехотя взлетела с крыльца. Ивы росли перед входом в дом. Здесь почти всегда была горячая вода, и убирали в подъездах.
 – Вы думаете, я сам не понимаю, что вы имеете в виду.
 – И что же?
 – Прошу Вас, уходите.
Звуки доносились из-за закрытой двери служебного помещения. Я замедлил шаги, направляясь к лестнице. Обо мне здесь ничего не знали. Кто-то оставался со мной незримо по правую сторону. Черная птица промелькнула в окне. Ивовые листья скрыли ее матовое тело. Уже сделав шаг по направлению к лифту, я понял, что надо обратиться к управляющему. На мой нерешительный стук после небольшой паузы ответили: «Входите, открыто». За столом в маленьком помещении сидела круглолицая, пожилая женщина, а напротив нее – мужчина средних лет в легкой, слегка мятой куртке. Я поздоровался и спросил управляющего, на что круглолицая дама мне ответила, что он будет только послезавтра, но мне можно поселиться в номере тридцать седьмом прямо сейчас. Я взял ключи, поблагодарил, попрощался и пошел наверх.


red
Часто представляю, как опускаюсь на колени, совсем близко от тебя, на уровне живота, ощущая его тепло голубоватого цвета, его бьющийся пульс, вкладываю в твои руки нож и прошу, заклинаю убить меня, вырезать уродливое сердце, опухолью разрастающееся изнутри. Оно, словно мясистый зеленый кактус, пожирает меня, рвет грудную клетку и тянется колючими лапами к тебе, и на губах замирает последняя просьба – сделай надрез слабыми пальцами и вытащи на свет этого обжорливого уродца. Он, ласковым котенком, ляжет тебе в ладони и будет медленно умирать, бросая густые красные капли на сгорбившегося спящего человека, неловко обхватившего твои колени. На губах его улыбка, радость жизни, радость смерти, радость ожидания нового рождения и ожидания болезни сердца, пусть в теле кита, пусть в теле колибри – главное, чтобы рядом была ты: водой или светом, деревом или цветком.


white
 – Я никогда не подходил к краю обрыва и не знал, куда впадает ручей.
 – Я боюсь привыкнуть, привязаться к тебе.
 – Разве можно привязаться к воде?
 – И не пытайся.
 – Утопишь свои волосы руками и поймаешь дома рыб в вине.
 – Мне сейчас семьдесят два, через год – восемьдесят два, а спустя год, два – сколько мне лет?
 – Есть много вопросов: они слева, они справа, по центру, в другой комнате, они со мной, они отдельно, совсем не они, разговаривай во сне, летай, проникай в круг, очерченный мной.
 – Сны едят с душой напополам. Режут кубиками, добавляют амбру, подсолнечное масло, зелеными листьями покрывают и кладут в яму. Засыпают землей и разводят костер. В этом огне тогда можно прочитать буквы, которыми ткут книгу.
 – Из дыма готовят музыку, а разлетающийся пепел превращают в краски.
 – Дождик превращается в дождь, а дождь в ливень, ливень в ручей, ручей в море, растворяющее время, одинаково разное для простых и сложных смертных.
 – Не могу говорить. Сейчас не могу говорить. Не хочу говорить и потом – хочу слушать.


black
У меня отпуск, осталось чуть меньше месяца. Каждое напоминание о выходе на работу вызывает раздражение, которое подавляю черным кофе. Пока еще в мыслях, но с каждым часом бесплотный образ твой все явственнее выступает на противоположной стене. Стрелки кухонных часов отвернулись друг от друга.
Этажом выше звонит телефон.
Не у меня.
Все равно никто не подходит.


red
Белая бессловесная тварь – телефон.
Молчит.
Как же мне теперь видеть тебя каждый день и не иметь возможности коснуться руки, поцеловать в затылок, позвать тебя взглядом и ловить мгновенные улыбки. У меня тревожное предчувствие насчет завтра, насчет наших без пяти восемь.


black
Не надо рассказывать мне о своих проблемах, я и так переполнен болью. Каждый убогий оставляет во мне оттиск своей окровавленной души. Оттого у меня каждый день утром носом идет кровь, в основном красных оттенков, пенящаяся, как кипящее море. Не говори мне то, что может убить меня, говори свою жизнь – я тебе помогу, я умею снять боль, изменить ее в себе, и тихо затем засыпать в пустой кровати посреди комнаты на зеленом, как трава, ковре, в доме на земле, закрытом на железную дверь.
Говори, говори, но смотри, не ошибись насчет моей матери, потому как тогда тебе придется убить меня, чтобы остановить, когда я буду вырывать твое гневливое сердце. Так что остри, шутник, до времени, до отведенного тебе моей яростью времени. И мне совершенно не важно будут с тобой какие-то люди, оружие, машины или нет. Словно зверь – буду одержим первобытной идеей грехопадения – идеей убийства, и тогда тебе будет трудно – так, как не было еще никогда в твоей жизни, такой короткой жизни.


red
Ты звонила на работу. Полторы минуты неловкого общения в коридоре. Собираешься ехать к морю. Говоришь, что дождливо. Желаю тебе хорошего отдыха, говорю то, что полагается. Девяносто секунд дешевых фраз. Сто сорок часов без тебя.


black
Ты далеко. Рядом рюмка и жидкость в пластиковой бутылке. Много людей во мне говорят разными голосами и ждут. Ждут перемещения твоего солнца на темную половину.


red
Приехала утром. Прогноз насчет двадцати дней оказался неверным. Мы ездили покупать для тебя расклешенные брюки, в которых ты была похожа на юнгу, а потом уже дома примеряли их по очереди, смеялись, и ты хотела их подарить мне с условием, что пойду в них на работу. Готовили пиццу, чревоугодничали и предавались плотским наслаждениям. Ты не хотела уезжать, но уехала и так и не позвонила.


black
Какова моя мотивация? Зачем хочу любить? Возможно из-за воспоминаний о похожих чувствах, об их силе и способности изменять сознание и ломать мир. Почему останавливаюсь на полпути? Почему снова оживает безразличие, апатичность до неприличия.


white
Вода – хочешь, умой лицо,
вымой ноги,
говори громко на берегу,
услышишь эхо,
смотри, не утони,
не пей много – она тебя выпьет сама,
не оставляй следов – не сможешь.
Окунись с головой, забудь обо всем,
она примет твои грехи
и ничего не расскажет,
ее рты на замке.
После ее поцелуев на коже нет ничего -
лишь упавшее небо.


black
Не случайно у тебя остались
новые повторы старых фраз:
Сомма, лемма, гематома.
Кома.
Новые приключения всемирно известного героя.
Прощание на расстоянии,
записка на столе.
Трава неровного покроя.

Утро для служащего страховой компании,
восемь ноль-ноль,
утро вчерашних воспоминаний,
дополз до компа,
загружаю программу,
удовлетворяю альтерэго последних желаний,
ключ в замочной скважине,
новости с футбольных бирж,
очки – спрятать взгляды,
стать привлекательнее,
электрички с пересадками
на ремонтируемых станциях
с окрашенными стенами, запахом побелки,
с выставленными на улицу крестами.

Снова майское солнце,
в субботу жареная рыба дома,
чревоугодная – не остановиться,
разговоры и ожидания
новостей с футбольных бирж,
фильмов,
записей, основанных на сегодняшних воспоминаниях,
а также блокнот, пряники, упражнения на дыхание,
на снятие и создание напряжения,
свойственное обычному состоянию жизни,
такой иногда скучной,
что хочется застрелиться
из воздушного пистолета стоимостью в тысячу,
купленного с рук в два раза дешевле.


white
Веду крылом по небу, когда иду домой,
когда бываешь неподвижна,
играет музыка,
возьми тогда воды,
не уходи странница,
не оставляй во мне следа,
меня тошнит от еды и вина,
помоги,
подари мне поющих птиц
и беспризорную рысь,
мы будем спать с ней вдвоем
зимой под покрывалом.
Вечер будет похож на ночь,
вино на воду,
зверь будет рядом
с быстрым сердцем, мокрым носом,
глазами плута и звуком утробным.
Обнимаем друг друга лапами
и спим, уставшие от сна.


black
Из спальни видна входная дверь. Дорожная сумка и чемодан стоят рядом. В них бумаги – статистические исследования футбола за последние несколько лет, системы игры на ставках, теория вероятностей и что-то еще не отсортированное и никчемное. Сижу на полу: спина опирается на матрац большой двуспальной кровати – на ней сегодня мне уснуть ли в первую ночь? Покинуло однажды ощущение полноты жизни, да так и не возвращается.


red
Сестра моя, мы бледные создания
по темным коридорам ходим,
бесплотные витаем в разговорах,
беремся за руки.
Уставшими глазами,
мы, словно ветры, тянемся друг к другу
и понимаем неизбежность
того, что с нами происходит.
Мы падаем, ломая крылья,
два отступивших ангела,
опять становимся зверями,
рычим, вонзаемся когтями,
и исступленно замирая,
сестра моя, мы умираем.
Едва глаза мы открываем,
то снова бледные создания
по темным коридорам ходим...


black
Воздух опровергает меня своей влажностью и теплотой. Что-то шевелится внутри. Что-то, за что я бы отдал все, что у меня есть. Сразу и с закрытыми глазами. Вокруг звуки, вокруг шелест лиц, сапог, а память возвращается в промежуточное состояние, в момент начала любовной игры – как мне тогда было предугадать, что опять воздушные гады будут впиваться в область сердца. Один. Стальная мысль, форма, все замерло, напряжение – покроюсь тогда, как глиняный горшок, сеткой красных трещин, и останутся у меня только непроданный смех и желание идти вдвоем по лестнице, и пусть не работает лифт, и этаж моей комнаты будет сотым, пусть этот путь станет бесконечным, как незаконченная сюита оборвется, не разрешившись целой скрипичной нотой в главное трезвучие, и тогда весь – слившийся в комок из ушей, стетоскопов, эхолотов, наушников, я буду бежать за этим бесконечно затухающим звуком, пока последняя снежинка не шелохнется в ставшем безмолвным пустом, влажном и тонком воздухе, соединившимся со мной и тобой в один размер, и чудесно будет вывалиться за пределы окна не в холодную ночь, а в музыку, в ее звуки, что звучат на свидании со смертью – прекрасным, юным созданием, старой моей любовью.
Прервалась – я не могу, и ушла. Исчез предмет обожания, желания, отсутствия воли, мазохизма, как физического, так и душевного – болезнь сразила тебя в одночасье. Ты и не вспомнишь, а я слишком горд – не напомню. Как темно, и ненароком слово исчезает, и хочется кричать кому-нибудь еще живущему: «Неужели все мертвы». Где ты, любовь моя, Mortus, Morte, Марта – грубовато, Мария – лучше, мне всегда нравилось это имя. Имена в мире снов значат очень много – мне надо знать их, чтобы исторгнуть из себя очередной припадок, прихоть избалованного младенца – дайте железную рубашку, испанский сапожок, поставьте кассету, дайте диктофон – я не успеваю записывать сны. Кончик сигары смочен в коньяке – прелестные создания, нимфы волнуются вокруг. Кружить сегодня будут у двери борделя – дома моего три ангела.
Картежный стол на возвышении.
Свеча горит, не затухая, уже вторые сутки.
Розана – тоже имя, вполне красивое для написания поэмы.
Мне нравится, как шарик бьется о поверхность гравировки,
не скажешь, словно вычурный какой.
Ты весела и заразительно твое веселье,
мне хочется гореть, пусть не с тобой, а рядом,
в дурном похмелье помолчать,
когда не движется вокруг почти ничто
летим, объединившись, сквозь туман.
Куда? А нам-то что с того?
Ответа жду. Со мною рядом
живое что-то дышит и молчит
и шевелит во сне руками.
А если сон плохой – бормочет и кричит,
и шепот ласковый нежнее листьев хвойных
мне лижет тело, ноты, знаки, письмена
и тайную тетрадь, где два письма и фотография твоя, моя?
Кто-то еще? Зачем храню – не знаю.
Мне холодно, тебе тепло – температура.
Так далеко в пространстве друг, подруга,
и пальцы ритмом шепчут в темноте,
я в диктофон хриплю послания.
Шансон включаю, воду пью (не дождевую) -
обычную. Открыл окно и с ним ко мне
ворвалась улица, слова,
ударные, частотка по каналам, имена,
пусть поглощают не тебя,
аплодисменты, люди и толпа из них
уже почти отведали меня.
Прости, my morte, избавляюсь от тебя,
свидания с тобой.
Приятно быть убитым
учтивым полисменом в грудь. Навылет
пробила два крыла свинцовой пулей.
Ничтожная my life несет воды и смех.
Откуда? Кто же тут еще?
Смешно, но это так, я знаю,
наследственный алкоголизм.
Ген. Фенотип. Как просто все списать на случай.
Как осьминог пытаюсь поглощать акульи перья
рассвет и ты,
лежишь, почти нагая, рядом,
все сразу стало далеко, путь между нами –
два миллиметра покрывала.
My heart пытается прижаться к Вам,
быть недостаточным.
Быть рядом много надо?
Рычу, пускаю слюни, словно пес,
сжимаю – не отдам под покрывалом,
я буду рядом вместе с духом,
как дуновение холодных крыш,
лобзание отвергнутых ветров
поможет встать мне на колени прямо в луже
и заскулить на вечер, на луну. Я жду конца кассеты.
Мне тычется ко рту горячая рука сигары,
прости, ты не одна такая. Счастлив я вполне,
ведь у меня два литра есть в сарае,
и огурцы у девушки напротив.
Крутись, визжи и пой – si наша песня будет бесконечно,
все жду Уотерса – он будет скоро,
Mortema, так теперь зовут тебя,
пою и порываюсь встать -
прирос к седлу,
сигару прикурил и жду.
Amour, ты улетала соловьем,
Mortema, милая моя, не надо.


red
Скомкано прощаюсь с тобой. Ты спешишь, убегаешь в снежный и мокрый день, называешь меня по фамилии. Ухожу в никуда, включаю счетчик трехсот сорока часов до возможной будущей встречи, ускользает очередная минута – и я в автобусе с глазами, полными жизни.
Позже пью водку в поезде, выхожу в тамбур курить и с ужасом понимаю, что уносит железнобрюхий мое проглоченное тело каждую секунду на десятки шагов все дальше и дальше от тебя.
Ложусь спать, нагруженный спиртным, и в этой духоте, на твердой верхней полке, под отсчет колес обнимаю тебя за ноги и живот.


white
Как в октябре,
но с другим подтекстом,
с настроением скорбным,
с поиском любви,
с адресом радости лета,
ты тогда приходи,
скажи слово и -
Ли, молчи громко,
как два столкнувшихся облака,
как в руках обожженная глина.


black
 – Кто здесь?– голос был мой. Я это понял спустя минуту, как перестал улавливать дыхание занавесок. Это был шепот. Почему была произнесена мной эта фраза?
Время былое – одиночество не пугало, а привлекало меня, когда жил вместе с родителями – такой тишины не было никогда. Здесь я говорю все, что думаю, тело освобождается от тяжести, стоимость жизни растет, акции свободы взлетают вверх.


white
Пусть женщина изловит тетерку. В двенадцать часов ночи она свяжет птице ноги, положит ее на пол, накроет льняным платком, будет водить зажженной свечой вокруг ее головы и говорить:
"Как этой птице не кричать, так и я сниму эту печать".


red
Проводник будит еще за час до прибытия. От этого мерзко – зачем так рано? Триста двадцать три часа. Вокзал, напоминающий тот, что в городе, где встречу смерть. Идет снег, но мне жарко. Замерзшая вода покрывает волосы и медленно, нехотя, тает, прыгая вниз к ногам.
Дешевый гостиничный номер, с видом на Волгу. Пишу тебе письмо, вдыхаю дым и вливаю пиво. Я первый жилец. Скоро прибудут остальные. После завтрака иду звонить на местный почтамт. Поздравляю отца с днем рождения. Ты, наверное, уже на работе.


white
Подкрадись ко мне со спины,
так, чтобы я заметил,
влей в кровь болезнь,
температуру подними,
разлей мне слабость пополам
с портвейном,
я сделаю тебе массаж змеи
и меда с молоком медузы.

Пирог с вином в уставший вечер,
можем растягивать время,
растворяться в словах,
жаром проскальзывать под одежду,
раздевать тебе прежде,
чем успеешь сказать.
Вечер сегодня медленный,
как мед падает с опрокинутых
в лужу сахарных звезд,
как капля за каплей по лбу
расползается слабость.
Вино.
Я упираюсь лбом в живот,
он прохладнее, чем моя голова,
он тверже, чем стиснутая рука,
он вкуса меда и сухого вина,
ты говоришь, что уже пьяна,
а я редко бываю трезв,
понимая с полуслова,
можно выпить еще и отказаться от открывания рта
для создания разговора,
закрывая губы частями тел,
от недержания языка.

Оставь открытой для укусов грудь,
с моей стороны – нос и голова,
прижатая к тебе,
наполненная болью, как
ополовиненная бутылка вина.


black
Очнулся. Глаза открыл.
Лампа под потолком – я не могу отвести глаза
от ее разлитого повсюду тепла.
Руки неподвижны,
и нет тебя ближе одного дня,
рассыпанные таблетки,
в стакане теплая вода,
колени поднести к животу.
Липкий пот на коже у виска.


red
Я не приемлю другого ответа, хотя вполне представляю его себе, представляю пустоту, которая сожмет сознание в маленький алкогольный шарик, истекающий влагой при воздействии снаружи. У меня есть вариант действий, есть варианты бездействия. Скоро все заметят, это будет видно. Все равно. Мне все равно. С одной стороны – жизнь, восхитительно весенняя ее сторона, с другой стороны – отречение, аутизм, занятие зыбкими, преходящими делами, надоедающими и вновь возникающими из хаоса сиюминутных интересов.


white
Возьми у меня воды – я смогу, даже иссохший с вогнутым животом. Пей мою воду в обмен на музыку женского сердца, но не упусти меня, пока пьян, не отпусти к ложу, смотреть на огонь и жарящееся мясо, спать и смотреть, спать наяву и смотреть сны, там я буду живой водой, мертвый, как подкова на счастье в твоей хижине с Иисусом в правом углу.
Вода душит меня.
Дай полотенце, женщина,
к которой оказался ближе.


red
Здравствуй, единственный вариант. Здравствуй, тревожная моя. Здравствуй, женщина с глазами маленькой девочки, взглядом белой рыси.
Сижу в пустом номере с видом на Волгу, поправляюсь с утра пивом и скулю жалобно, как брошенный пес. Пытаюсь убежать, забиться в угол, спать, с тобой во сне прижавшись потерять себя, смотреть на твои танцы. Я вдруг обнаружил у себя сердце – оно большое и угловатое, бьется где-то в левой стороне под ребрами, неровно гоняя жидкость, имя которой – кровь, и слова его темно-красные скатываются по внутренним сторонам глаз. Злой шутник внутри натянул струны, перебирает по ним и песни поет на цыганском. Я узнаю только музыку, узнаю только ноты, нотку, ноту «до». Сам превращаюсь в «ми-бемоль» и «соль», и вдвоем замираем в минорном трезвучии. Я снова жив. Приеду – зацелую тебя до чертиков – нормальный вариант, ты согласна?


white
Но я уже больше не могу -
просто ждать.
Кто-то меня убивает навзрыд -
спать.
Там мне неправедные мысли,
искаженный мир,
рассказ о нем, а не сам он,
как следствие – проигрыш,
и вместо мяса – хлеб,
вместо вина – чай,
вместо танцев – дым.


red
Вчера, после того как проводил тебя, пел в полный голос, чуть не плясал, кричал, общался по телефону, рассказывая взахлеб новости, а сейчас шесть вечера, и я почти в нокауте. Вот такие с тобой, милая, американские горки.


black
Слушая Вагнера,
я оглядываюсь, и страхи
напоминают сито,
шевелятся в нем муравьи,
ключи в двери,
неслышные шаги –
медленно выплывает из-за угла тело,
сжимает меня,
бесится из центра в края,
дает мне вдоволь насладиться гормоном страха –
музыкой.


white
Листья красные, густые словно снег,
осенние засыпали лицо,
меч одиноко лежал на земле,
ты убила меня плоским клинком.


black
Легкие сомнения – не позвонить ли? Описание внутренних помещений, большая кухня, два балкона. Чисто, без посторонних запахов – убирали, наверное, вчера. Много открытого пространства – это хорошо, и со скудным моим гардеробом вряд ли будет полнее.


white
Я съедал твою боль,
пил твою радость
из бокалов высоких,
запускал с высоты твои сны.
Их ловили собаки, кусали за дымчатые углы,
мы болтали ногами,
словами обменивались наперегонки,
и ветер, врываясь в окно,
срывал нас с насиженных мест,
узлом заплетал руки нам,
крутил до беспамятства – беглый торнадо,
как птичьи ненужные перья,
мы жались друг к другу
и жалобно пели.
На ночь накрывали тряпкой клетку
и громко рядом храпели
существа огромные без перьев.


black
Утро. Боль. Раздражение слезных мешков. Успокаиваешь – тише, тише, гладишь, лучше. Завтрак – приятный, свежий, легкий. Невидимая схватка, выяснение, неудовлетворенность, растущее раздражение, боязнь уколоть, масло на шипящую сковороду. Хочется выпить. Пружинные весы. За и против. Желание определенных эмоциональных состояний. Начало болезни – возможность напиваться без меры и при этом чувствовать веские на то основания. Жалеть себя. Жалеть. Завтра.
Завтра, может быть, решусь разорвать обычность, чуть-чуть сместиться, найти лучшее сочетание звуков, образов, фотографий и шахматных композиций.
Пусть несколько красным будет взгляд внутрь,
на обратной стороне век,
без страха взлететь, отдавшись безотчетно
новому для себя ощущению.


red
В междуречье увидел тебя, смотрю в окно, полное разноцветных внизу огней, и твои сильные касания уносят меня во времени назад, на десять дней, когда засыпали слитые воедино, как разрубленная пополам скульптура, еще не обглоданная ветром, склеивается намертво, только соедини – камни потянутся друг к другу, они еще чувствует общую неостывшую плоть. Память, отбирающая у настоящего минуты и часы, возвращает меня в скомканный день, в твой стеснительный стук в дверь, в обычные слова, в истории нашего прошлого, непохожие и чем-то общие, и твою мгновенно возникающую и также неуловимо прячущуюся улыбку, которую я фотографировал внутренней стороной глаз себе на будущее. С ней мне будет так здорово, так каменно невозмутимо в пустом тамбуре вагона, в гостиничном номере, наполненным разными людьми. Она сильнее, чем следы твоих ногтей, неглубокие и оттого пропавшие уже на третий день. Она – твоя суть, говорящая о тебе честнее, чем хриплые крики в постели, которые, впрочем, тоже ты, как и задумчивый остановившийся взгляд, как волосы, собранные в хвост, что делает тебя похожей на девчонку, что заставляет меня протягивать к тебе теплые пятипальцевые нити, прямо к щекам, шее, отчего у тебя сбивается дыхание, и тогда я беру твое сердце, оно почти снаружи, я чувствую его левым ухом, вижу, как оно улыбается, виляет хвостиком, как собачонка скулит, покусывает за пальцы и поет негромко песню тишины. И бесконечно прокручивая эти картины, засыпаю как младенец, без снов, положив голову на левую ладонь, вновь вспоминаю ту субботу, раскатываю ее тонким слоем и, начиняя словами, обрывками фраз – готовлю себе пищу здесь, так далеко от тебя, на берегу огромной реки.
Усталость. Я вывел формулу для подсчета часов, оставшихся до возможной нашей встречи. Простенькая формула, подставляешь туда текущий день и час и получаешь результат. Сейчас шестьдесят шесть часов – это три-четыре пачки сигарет. Спокойный сон. Я был готов проспать три дня подряд, лишь бы не чувствовать эту все нарастающую тяжесть. Странно – сам этого хотел, а теперь пытаюсь бежать. Долго, слишком долго ты находилась дальше пяти шагов – расстояния, на котором наши сердца и мысли, словно летающие рыбки, соприкасались плавниками, теряли равновесие и погружались неловко в воду, в жизнь, ее сказочные объятия.


white
Свет, уходящий от меня,
медленно раздражаясь,
просит, чтоб еще.


black
Сплю. Перед этим напевал песни, растирал ноги “звездой”, ужаснулся при виде изъеденных молью носков, чистил зубы, кушал хлеб, разговаривал, смотрел телевизор, выключил компьютер, играл в футбол, пил чай с медом, играл в менеджера, в промежутке встретил, покупки разобрал, смотрел «футбольный клуб», разделся, на вахте спросил, можно ли заплатить, вышел из маршрутки, ехал очень тесно, долго стоял на остановке, сдал ключи от кабинета на вахту, ушла, закреплял отчеты по четыре листа скрепками, ходил курить в три часа, отнес отчеты директору, пил кофе с булочками, ходил в киоск, смотрел – есть ли газета, принимал отчеты, курил в одиннадцать часов, поздоровался, вышел из маршрутки, в автобусе слушал парня и девушку – они громко разговаривали, отдал три рубля, спустился пешком по лестнице, закрыл дверь ключом, выключил компьютер, играл в менеджера, кушал, включил компьютер, ты сказала во сне «solus» – проснулся.


white
Как мне идти, не создавая звука.


red
На оживленном перроне вокзала цыганка схватила меня за руку. Не будь накачен алкоголем, не остановился бы, прошел мимо, но настроение волновалось надо мной пестрой лентой. Цыганка что-то быстро залопотала, я кивнул головой – апрельское солнце разыгралось в чистом небе. Домой. Ближе к тебе. Жизнь прекрасна. Женщина замолчала.
 – Не буду гадать
 – Не умеете?
 – Не хочу тебя огорчать.
 – Скажите все, что увидели, прошу Вас.
 – Тебя убьет женщина, с волосами, собранными в хвост и нервным ртом – она скажет тебе два слова на латыни, те, что написаны у тебя на животе. Вот тогда и надломится твоя линия, побежит трещина единственного выбора по твоей жизни. Ты будешь поступать так, как чувствует и хочет она, Локо, в черном платье с вкраплениями золотого и кровью рыб. У тебя исчезнет отрицание. И совсем скоро она вырвет твое сердце, отойдет на пять шагов и положит его на придорожный камень. И тогда не сможешь сделать необходимые тебе шаги – повалишься бессильно в дорожную пыль.


black
Справочник лежит рядом с телефоном. Обнаженный по пояс мужчина отражается в зеркале у входа, тоже рассматривает телефон, берет его в руки. Через несколько минут, разглядывая друг друга, я понимаю, что он очень похож на меня, очень – прямо одно лицо.
Первое опасное место в квартире – зеркало в прихожей: содержит ощущение присутствия. Удивление? Нисколько. Я чувствую предстоящую охоту и дуновение женщины – ауру воспоминаний, охватившей меня при виде тапок в прихожей: левый лежал на ребре подошвы перпендикулярно правому.


red
 – Тебе выходить пора, – мы стремительно приближались к моей остановке, но я медлил и потом вдруг неожиданно для себя глупо пошутил.
 – Да я с тобой, наверное, поеду. К тебе в гости.
 – Тогда лучше заедем к тебе, – ты увлекла меня к выходу.
Через два часа, сидя по разные стороны стола на больших неудобных креслах в мерцающем свете телевизора, я все смотрел и смотрел на тебя, и ты, постукивая указательным пальцем по столу, по лежащей газете, задумавшись на какое-то неучтенное время, начала говорить быстро и сумбурно про мужчину и женщину, про то, что неизбежно происходит, когда люди тянутся друг к другу, про то, что я тебе очень нравлюсь, про что-то еще, что теперь уже не вспомнить, не извлечь из залежавшихся карманов платьев памяти, изъеденных неумеренным потреблением алкоголя. И все время, пока ты говорила, я ловил неловким указательным щупальцем твой палец, убегающий от меня, его беспокойную поступь, он скрывался от меня, но я догонял, обнимал и играл с ним, молчал, кивал головой, а потом выключил телевизор и сказал:
 – Иди ко мне.


black
Через пятнадцать секунд затихнут за дверью шаги,
через пятнадцать минут не будет света,
через пятнадцать часов наступит ночь,
через пятнадцать дней совсем утихнет ветер,
через пятнадцать лет из асфальта вырастут райские кущи,
через пятнадцать столетий будет другим солнце,
через пятнадцать секунд закроются глаза кошки.


red
Курю, жду звонка. Вспоминаю твою мимику, когда играешь в преферанс – радость, если прикуп добавляет взятки, и ругательства, когда допускаешь очевидный промах.
Уже три с половиной часа. Успокаиваю себя тем, что, возможно, неправильно понял твои слова насчет десяти и одиннадцати. Может быть, ты звонила в десять, а я был дома с половины одиннадцатого, и с тех пор хожу вокруг телефона черной выжидающей птицей, вслушиваюсь в игру сквозняков с входной дверью. Сердце заходится, заводится. Не могу спать. Не могу найти удобную позу, чтобы сидеть. Достал эластичный бинт, обмотал грудь – вроде стало полегче. Заварю чай с мятой – говорят, помогает. Передвигаюсь медленно, подхожу к окну, вглядываюсь в деревья, скрывающие дорогу, смотрю на термометр и вновь пытаюсь отыскать тебя среди снующих прохожих – тщетно. Выхожу на балкон. Смотрю на другую дорогу, жду стука в дверь. Ты говоришь, тебе нужно время – оно показатель прочности отношений. А у меня этих времен столько…
Стоит выпить, и успокоится сердце – не до конца, но становится легче. Наверное, алкоголь уже взял меня в плен. Ты, скорее всего, уехала и не отыскала свою неудачу, как обещала накануне. Правда лучше лжи, ложь лучше правды – все реально и это, и то. Black проверен временем, и мне никогда не нагнать его – ты появилась в моей жизни позже, много позже, ты взорвала мой устойчивый мирок на три таких разных вселенных. Единственный вариант – жить быстрее, стареть и распадаться, ускорять время. Сорок два часа до того, как, возможно, увидимся на работе. Бесконечное, неумолимо ровное время отсчитывает кванты. У всех счетчики в сердце. Болезнь. Рабочие отношения. Бред. Ты была ближе, чем позволено находиться двоим. И ты теперь далеко. Я сердцем чувствую эти километры, и только время – мой врач или ты, конечно, если захочешь. Время вылечит обязательно – оно не спрашивает ни разрешения, ни усталости, ни желаний, ни их отсутствия.


white
Как мне дышать,
не создавая звуков
разрозненных -
лежать и видеть небо
сразу с двух сторон.


black
Я ищу психомиметики, ищу узко посаженные глаза, и в будущем дне нечего будет делать ни вам, ни тебе в отдельности. Мой менталитет тянет меня в кабак не как в заведение, а как в склад алкогольной продукции.
Влюбленность, которой нет, она канула в пустоту времени, и остались лишь воспоминания о ней, как отпечатки пальцев на зеркале.


red
Мы рядом бок о бок, но дальше, чем друг напротив друга через плоскость стола. Я неловко ласкаюсь к тебе, словно глупый щенок тычется мокрым носом в ладони, пытаясь найти там угощение.


black
Ее руки легли на его плечи.
Она закурила, взглянув на него.
Время идет быстрее, чем при приеме через рот.
Холод.


red
Выбор – что от этого изменится. Опасаюсь твоего выбора, потому что он слишком очевиден. И зачем мне тогда держать свое слово? Почему я его должен давать, только если ты сама не скажешь мне «нет».
Теперь сниму трубку. Теперь напишу завещание. Хорошо, если завтра в меня попадет снайпер. Жить открыто, не держа в себе мелочных мыслей, жить с открытым сердцем. Так называемая «интимность» – я готов измениться.


white
Позволь, но что может быть ценнее, чем наблюдать красоту и при этом находиться от нее на расстоянии дыхания – ты уже отплатила мне тем, что даешь возможность наблюдать тебя с такого близкого расстояния.


black
Багровый цвет закатил глаза. От смеха – такова игра. Родственница сказала «извините», смех зажурчал, словно вода из крана направленной струей ввинчивается в кафель раковины. Извернулась ловко – игра убежала – немного опасаюсь зеркал (иногда угол падения не равен углу отражения).
У меня с собой было яблоко. На кухне я нашел нож и через несколько минут легко увеличил площадь поверхности фрукта.


white
Новую жизнь начнем,
закроемся от всех большим ключом
в малой комнате под самой крышей,
с деревянной тумбочкой у входа,
строить планы, унаследовав одиночество,
словами завалим первый этаж – не сойти теперь на землю,
не пройти по истлевшим своим же следам.
Ночью все так же ведет нас пламя
темной воды.


black
На подоконнике в кухне стоял горшок с кактусом. Я достал из кармана мятые билеты на поезд, посмотрел на голубоватую обратную сторону, на цифры, на пункт отправления и положил в блюдце с огрызком яблока. Надо разложить вещи и бумаги.


red
Вечер. Фильм пока не надоел. Пиво. Завершение длинного дня без воды, без слов, почти без тепла, мутное, слабое – одна-две идеи не больше. Надо сбросить с себя грязную одежду. Тебя любить – конечно, все еще “да”. Осталось уже восемнадцать дней. Время уходит, как вода утекает из ванной.
Когда придешь – не знаю, склонившись у двери, сижу, застыл, как камень, затихла кровь в висках.


black
Все также
вырываюсь
из объятий сна,
в грудь ночи уткнувшись
носом собачьим.
Кто,
кто,
кто там стучится в дверь,
в голову ко мне,
отворите же руки.
Что?
Что?
Что нужно Вашим глазам,
Вашему платью,
на углах повисающей тенью,
сияет, мерцает
пе-
рели-
вается
звуками столового серебра,
глухими цветами рассыпается по мягким креслам,
отработанной кровью,
мимолетно задевает фаланги пальцев
горсть краденых ягод.
Устала жить
и думать еле слышно.


red
Ты. На самом деле ты не ушла. Кошачий твой изгиб – клыки касаются шеи. Прижимаешься настолько, что меж нами совсем не остается воздуха. Смеешься и мурлычешь, а я бесстыдно глажу твое обнаженное сердце, и вокруг играет музыка Bregovich’а, и воздушно легко и так невозможно растворяться в тебе, как в теплом летнем море, словно на горячем пляже оранжевого острова поет одинокая птица любовную песню. Так непонятно слышать твой голос из трубки – он далеко, дальше, чем можно было бы услышать твой крик с балкона дома, где живет творец моих снов – это как жизнь в жизни, как сон во сне, как мое наваждение, как одинокая фигурка, проскальзывающая ко мне. Нет ничего у меня теперь – лишь похоронный алтын, руки обращены ладонями к тебе, нет в голове злых помыслов, и только сердце пусто. Как из разбитой чашки – из него льется, когда ты берешь в руки стакан розового стекла.


black
Кто-то разбрасывает по дому пачки сигарет. Они расползаются и прячутся от меня за дверями, шкафами и просто в темных углах.


red
Маленькая моя девочка, взрослый мой ребенок, единственная в этой поднебесной женщина, в существовании которой я так часто сомневаюсь, будем завтра с тобой, уже почти сегодня, лежать в узкой ванной, в воде цвета парного молока, вкуса сухого вина, я буду обнимать тебя за живот, а ты, полулежа на мне, будешь задумчива и отстранена, и концы твоих волос будут плавать в горячей воде, я буду зализывать их назад и тихо плакать тебе в затылок влагой семи предметов, семи чувств – рядом с тобой в двух шагах колибри, как единственная пуповина во внешний мир.
А ты, настоящий близнец, ловишь мою душу в невидимые сети, целуешь и убегаешь далеко, здесь и где-то, и в минуту ускользающих объятий ловлю тебя и замыкаюсь в этом миге, бесконечно пьянящем и дарующем жизнь на многие дни вперед. Ты говоришь странные слова, от которых теряю рассудок, играешь в известные тебе игры – я лишь хочу, чтобы тебе было хорошо, неважно где, неважно с кем, как, когда и зачем.


black
Отказ от возможного совокупления. Плотный резкий звук. Рука повисла, как плеть, как плетка – под рукавом неприятно белая рыхлая кожа, пухлая кисть руки и розовые, идеально розовые до тошноты ногти на почти белом.
Я чувствую, что меня слишком сильно сдавили. Сжали, и я – слишком не я. Интересно, после отвратительного сегодняшнего дня доживет ли наше эфемерное до года?
Слишком много звуков с той стороны окна,
слишком много пуль,
может быть, в голове
освещенного человека.
Деньги заканчивались – начал стал ставить опыты, как дешевле и качественнее напиться. Выгоднее всего оказалась водка и крепкое пиво. За прошедшие полтора месяца выпивал в среднем по сто пятьдесят граммов чистого алкоголя в день.
Завтра встать раньше тебя и пожарить молодую картошку, предварительно выдержав ее в масле минут хотя бы пятнадцать.


white
Когда мы падали, обнявшись за руки,
умирали, секунды ловили, стиснув зубы,
и губами шевеля, напевали цыганский мотив.
В тот момент солнце рождалось,
новый день, как ребенок,
проснувшись, глазенками хлопал,
и мелькали тела
в розовом отсвете утра,
пальцы молились обоим богам,
ветер в окна врывался,
головы наши к себе прижимал
и шептал в уши сны,
словно малые смерти,
как котенка игривого взгляд,
лапой удар,
нежней, чем песок горячего лета.


black
В дверь постучали. Стало еще тише. Я почувствовал, как сдавило горло. Правая рука сжалась в кулак.
 – Кто там?
 – Вам письмо.
 – …
 – Скажите, Вам мало?
 – Спасибо, я ни в чем не нуждаюсь.
 – Понятно, но все-таки, сколько вам надо?
 – Пожалуйста, извините меня, мне надо работать, – отошел от двери, рука дрожала.
 – Он не сможет, – голос стал тише, обращаясь еще к кому-то невидимому за дверью.
После того, как затихли удаляющиеся шаги, прошла минута, прежде чем я смог подойти к дверному глазку.


white
Есть такой магический ритуал. Надо стать спинами друг к другу на расстоянии вытянутой руки и, обернувшись через левое плечо, одновременно выплюнуть сердца на правые ладони и соприкоснуться едва-едва, так чтобы переплелись теплые красные нити. А затем быстро вдохнуть сердца обратно. И тогда смерть не успеет сделать двух необходимых шагов, но вы уже не сможете быть долго друг без друга: нити, оставшиеся от другого сердца, в разлуке начнут разрастаться в опухоль и разрывать тело изнутри.


red
Ты уйдешь. Не могу спать без тебя на кровати, где были вдвоем. Кошмары, холодный липкий пот. Почему все прошло? Когда начинали видеться, все было слишком светлым (избыток эндорфина?) – не осталось сейчас ничего: пустой дом и колышущиеся занавески. На улице дождь, сердце больше не воспринимает алкогольные напитки, от курения першит в горле. Что тебе нужно от меня, когда приходишь? Остановившийся взгляд твой иногда пугает, откуда-то из глубин всплывает животный страх.
Расписание моей жизни: два часа вдвоем, три раза в неделю – итого шесть.


white
Мужчина должен быть загадочным и простым одновременно, как шарик для игры в йо-йо. Он должен кушать полынь и уметь выругаться, пить вино и есть мясо, но что более важно и уметь его достать – мечом или умом, спиной или сердцем.
Свою веру расскажешь мне. Кровь золотого цвета, число страшное в твоей фразе, взгляд в темноте очень странный.
Я тебе покажусь во вчерашнем сне в облике рогатого животного с козьей бородой, и вместо песни из меня будет исторгаться смех, а вместо травы я буду вдыхать твои рассказы: истории о ночи, ложащейся на траву, и дожде, который ее не видит.
В твоем сне мы будем собирать полынь в большие плетеные корзины и сушить ее на солнце, а затем скручивать душистые сигары и окуривать ими время сна, плачущее и играющее звуками пентатоники и пурпурной радугой, окрашивающее рассвет и миг пробуждения.


red
Методика возбуждения. Твои крики и торопящее время – все остается позади, в прожитом, бесконечно удаляющемся времени. Растут у нас ветви в разные стороны, ответвляющиеся нити, и мы медленно стираемся, словно старые узелки, рвемся на весеннем ветру. И кто-то неизвестный свяжет истрепавшуюся веревку и много лет спустя разрубит узел, и растворимся с тобой в теплой черной земле, и воспарившие души наши будут тихо танцевать под землей танцы с гномами на сокровищах сгинувших миров.


white
Ручей – сны твои и мои,
рыбы в воде – как во снах,
Дерево – жизнь, плоды на нем – количество твоих пальцев.
Каждый день я съедал по яблоку,
а ты ела грушу.


black
Сталь – сплав железа и угля.
Ни слова, милая.
Ни звука.
Ни шага.
Ты слышишь – стрела звучит,
навстречу сердцу рассекает воздух.
Очнись.
Ты слышишь – стрела вонзившись, продолжает путь,
прости за кровь.
Нелепо так – любовный акт.
Твой бред, горячий рот.
Глаза безумны.
Очнись.
Не падай, Wagtail,
ты держись.
Ни шага,
ни крика птиц внизу.


red
У тебя вчера было бесконечное противное «занято». Я сидел и тупо набирал номер, вслушиваясь в каждый звук телефонной линии. Ты прижимаешься тесно, теснее, чем это позволено на лавочке, где разлито много солнца, нами было выпито совсем немного неба, время бежало вдвое быстрее. Оно складывалось из равных кусочков касаний губ, и не осталось затем в памяти ничего, кроме памяти тела, тепла и чего-то еще, отчего становилось так легко, так потрясающе красиво все вокруг, отчего люди вокруг казались другими, и сам мир менял свои очертания и краски.


white
С каждым новым вдохом – умирает все в доме моем,
пылью покрываются стены,
словно кошачьи лапки, оставляют следы в разлитом молоке
засохшие листья цветка на окне.
По столу в час разбираю время,
в проеме двери никого – только ветер застывший,
как мед на старом столе.
Горка листьев в углу,
занесли видно с улицы птицы.
Вернусь пораньше и увижу свою тень.
С каждым движением воздух становится тише.
Люди прячутся в стенах,
в ветвях замирают слова.
В другой раз, в другой,
опять закрыты поверхности на ушах и сердце.
В коллекции моей устаревшей – много слов и цветов,
нет только хлеба, вина и звука шагов.


black
Не раздеваясь, прилег на двуспальную кровать, достал деньги и стал пересчитывать купюры. Денег, при самых скромных расходах, хватало едва на месяц. Предстояло унижаться просить взаймы или попробовать наконец-то рискнуть, используя исследования для игры на ставках.
Имя. Нужно будет сменить имя. И еще контроль – мышцы лица непроизвольно дрожали, когда подходил к двери, когда, касаясь стены ключом, белесых обоев – содрал логотип с кожи и долго смеялся, оторвавшись от дверного глазка – еще не успокоился воздух за дверью, еще не стало темно.
Август, оставь меня в покое, оставь – работа медленно убивает спрятанного во мне живого ребенка.


white
Ты создаешь иллюзию любви,
столь честно,
что сама забыла правду.


red
Идентифицировать что произошло – трудно. Неадекватная реакция? Что произошло? Продолжать пить? Но ведь еще не закончил. Я становлюсь слабым.


black
Слишком бледен в медленно гаснущем дне. Нечеткость движений. Отсутствие тонуса. Что бы сказал враг? Рубашка и брюки темного цвета, почти черные (уже нравится черный), впрочем, выбор невелик, хочется испариться, открываю в ванной воду – от горячей воды вверх поднимается мертвый пар, предстоящее наслаждение охватывает ноги. Немного, совсем немного пройдет времени и, окутавшись паром, разогрев кровь, с заходящимся барабанной дробью сердцем, буду лежать под шерстяным одеялом и видеть, как меняются картины в ускользающем из-под контроля сне.


red
Еще один кошмарный день без тебя, без твоего голоса. Я, как робот, каждые полчаса срываюсь к телефону, параноидально вслушиваюсь в каждый шорох около двери, сверлю дыру в окне, смотрю туда, откуда можешь появиться ты – внезапно, как мираж. Постоянно курю – необратимо заканчиваются сигареты. С половины девятого утра, не отрываясь от телефона, подхожу и проверяю звонок, снимаю трубку и вслушиваюсь в гудок – есть ли связь. У тебя то занято (отключен телефон?), то никто не берет трубку (уехала, не сказав мне ни слова, даже простого «не приеду»). Чем темнее на улице, тем чернее я, тем сильнее сердце перегоняет кровь (куда ему столько?) – почти все время лежу – вырвать бы гада, сидеть бы, смотреть телевизор и ни о чем не думать. Только фотография в записной книжке, только следы на занавеске – контур тепла, забытого твоим телом.
В доме нет пива, джин-тоника, водки – срочно на улицу. Сердце, по ощущениям, увеличилось раза в полтора. Пока есть деньги, пока печень справляется. Я опять проверял телефон. Никто не помнит, да и за что? Начинаю с половины девятого. Продавец в магазине сказала: «Как все запущено». Я даже не сумел улыбнуться.
Какое безобразно яркое солнечное утро.
Скрипка вдалеке.
Надеюсь, что умираю, но все еще живу, цепляюсь за существование. Отрезанные длинные щупальца лежат повсюду, из рубцов свисают слова и руки – похож на человека становлюсь только после трех стопок водки.
Начинаю разрушать себя с утра, стакан за стаканом, сигарета за сигаретой, мысль за мыслью, ломаю мозг и тело, засыпаю около телефона, сдерживаю себя, чтобы не разбить его об стену, ненавижу время. Оно медленнее улитки. Спать. Даже спать не могу. Проспать бы лет сто и встать, как ребенок, лопотать тарабарщину и улыбаться солнцу, завидовать ветру – он так свободен – все бы ему ничего, если бы не был влюблен в луну. Ты ворвалась стремительно, подкравшись слева, незаметно утопила меня в своей страсти и приклеила мое сердце к длинной ниточке на пальце актера кукольного театра. Береги и слушай ночь – она у нас одна была, когда, захмелевшие и обнаженные, выходили на кухню вдыхать табачный дым. Ты была на расстоянии протянутой руки – я мог свободно касаться тебя везде и делал это, как только мог, замыкая электрические цепи: пальцы наши сплетались и боролись друг с другом.
На балконе – небо с двух сторон и ничего – мы, полулежа, разговаривали, как магнитные сплавы тянулись друг к другу, смыкались, и только новый рассвет разрывал нас в разные места и времена. И далеко от меня нет притяжения, ты не слышишь мое сердце, а я, словно чернокнижник, взываю к тебе через сны и магические ритуалы. Ты в дверях, за столом, в постели говоришь быстро, рассказываешь, я тебя слушаю, любую чепуху, пусть даже чтение газет – слушаю и смотрю, и не могу удержать рук: они притягиваются к твоим волосам, словно занавески к открытым балконным дверям, от сквозняка выгибающиеся дугой, нижней губой поглощаюсь всецело. Боюсь звонить. Коэффициенты на победу слишком малы. У тебя будет занято – 1,1. Никто не возьмет трубку – 5. Возьмешь трубку ты – 100. Делаем ставки. Учитываем время. Десять утра – когда я решусь набрать твой номер? Ты еще спишь, и на лице твоем предвосхищение грядущего дня. Около месяца назад я тебе писал в одном из непришедших писем, как мне нравятся твои быстрые улыбки, как ты морщишь носик, как смотришь долго-долго на меня, а я теряюсь единственным здоровым глазом, убегая от левого к твоему правому, и замираю, умирая на мгновение – время ломает свои зеркала и застывает на едва уловимое касание губ и, растворяясь в твоих объятиях и горячем задыхающемся шепоте, пытаюсь бессмысленно улыбаться, не отпускать твои руки, не отпускать тебя, но ты начеку, адекватна и следишь за кружком со стрелками, которые обезумели и вращаются, словно белки в колесе.
Гонг, и мы срываемся с мест, выходим, вполне социальные, и бежим к остановке: ты даже не разрешаешь проводить тебя до конца: могут увидеть, узнать, и ты боишься этого. Ты не хочешь терять сложившиеся отношения, к которым привыкла, приросла. Мне часто кажется, что приходишь ко мне из жалости, жалости к одиночеству, алкоголизму, а до этого тобой двигало любопытство, которое неожиданно для тебя зашло слишком далеко. Что-то привлекло тебя – внешность, необычность, манера поведения…
Начинаю в десять утра – всего лишь цифра, и остается только ждать. Никто не берет трубку. Может быть, ты едешь ко мне, может быть, еще спишь, может быть, уехала – варианты, множество их, но почему вчера было «занято», слишком много «занято», чтобы тебя не было в моей игре. Что-то случилось, что-то страшное, о чем не хочется думать. Но где же единственно верный вариант? Каков он? Как угадать в колоде разбросанных событий – случившееся в нашем с тобой сне.


white
Станешь ли ты тогда
светлее, чем огненное солнце Ра.
Одежду снимешь свою,
останешься черной снаружи,
белой внутри,
как абсолютно черное тело,
как домашний сыр.


red
Куда деть это время,
места, заученные нами,
бок о бок,
сплетясь перстами.
Когда-то были рядом,
до лета, до расцвета сна.


white
Я возьму то, что было, крепко сожму руками и превращу в пыль. Между пальцев земля наружу вместе с цветами черным и очень черным, где ты сейчас растерял множественные воплощения. Аутичная, застыла у стены. Сны – из них новый мир ярче, правдивее настоящего.
Из хлеба сотку мысли, из вина настроение, из земли плоть и кровь, а в вены впрысну имбирь, патокой обовью грудь, тонкой леской, вязальной спицей, говорю тебе молча – позволь застелить себе ложе рядом.


black
Каждое утро спор двух людей во мне – прямого и круглого. У прямого ровная спина и быстрые мысли, он любит идти и думать, а круглый любит спать и плавать в воде – он не хочет никуда идти, он сильнее прямого. Поэтому прямому приходится нелегко – он поет колыбельную круглому, быстро-быстро раскачивая слова и потом спящего несет с собой на работу. Оттого мне так тяжело каждый день и потому, придя с работы домой, прямой ложится навзничь без сна – руки его неподвижны, а круглый, проспав весь день, начинает кататься по комнате и ругаться, петь песни, пить водку, круглый засыпает уже за полночь, в то время как прямой лежит с открытыми глазами и не знает, что ему делать – у него бессонница.


white
Тем не менее – ты даже дышишь,
сглатываешь слюну
и прячешь руки,
поскользнулась на влажном месте,
рассмеялась,
вновь забылась горем.
Непролитой влаги море
сжатое в одну каплю.


black
 – Вы меня слышите?
 – Давно. Уже давно, – шепотом я сказал так тихо, что сомневаюсь – были ли это мои слова, или только набрякшие на языке мысли сползли в воду каплей слюны с распухшего от жары языка. Пить воду, когда тело по горло в воде, очень необычно.
 – Вы можете подойти к двери?
 – Редко. И только затем, чтобы выбраться наружу.
 – Как зовут Вашу жену?
 – Вместе мы прожили пять лет. Пять лет, как пять выдохов анестезированного лидокаином рта. Пять лет как пятьдесят – я успел состариться и умереть два раза.
 – Не получится ли у Вас все-таки подойти к двери и ответить на несколько вопросов. Всего пару минут. Пожалуйста.
 – Привлекательность некоторых вещей заставляет рассматривать их столь неадекватно, образно, в непрерывной связи со всем окружающим – былое становится невзрачным, бледнеют краски, постелью заполнено время.


white
Да, бывает хорошо,
загипнотизировать вино,
шоры на глаза спустить,
побежать вниз, прокатить.
Плохо – вдруг проснуться без воды,
надеть обычные очки,
вверх пойти,
тело перекладывая через сломанные ветви,
пока сердце не крикнет – замри.
Тогда остановишься
и подумаешь вслух:
 – Нечего терять.


black
Утро. Сон. Коридор со многими дверьми. Уходящая вдаль перспектива. Люди входят и выходят из дверей. Кто-то хватается за голову и начинает кричать. Все сразу подхватывают. Потом затихают и начинают снова.
Старик и солдат в белой комнате. Старик сошел с ума, потому что увидел серый квадрат. С тех пор он постоянно был у него перед глазами, в нижнем левом углу – дверь в преисподнюю – зеркало зла.
«За это я дарую тебе выбор – рай или ад».


red
Пепел.
Везде проникает,
с пальцев падает вниз,
засыпая всю комнату прахом
мертвых сигар.
Наслаждение ядом
проникает с каждым глотком и затяжкой,
подходит ко мне смерть со светлыми волосами,
в черных коротких брюках и светлой рубахе.
Десять минут. Каждая сигарета на десять минут. Каждый глоток на шестой. Сколько шагов до выключения сознания, до сладостных снов с остановившимися часами? Так близко с тобой, что чувствую твои позвонки и дыхание. Вдруг позовешь прогуляться, а я уже с раннего утра пьяной неровной походкой выйду тебя встречать и умру рядом до момента расставания. Теплое утро – приторно новый день, и я взываю к тебе, заклинаю, кладу на пентаграмму правую ладонь, а левой выжимаю кровь и шепчу: «Приди». Проснись, подойди к телефону, скажи, что не можешь, что увидимся завтра, поверь без твоего голоса так тяжело – хотя бы «привет» и гудки, и задержка дыхания, и колокол внутри звонит, как на пасху каждые полчаса.
Где ты живешь, откуда возникаешь? Из-за красных занавесок, из зеркала в прихожей?
Рисовать тебя на стене. Пустой воздух и стрелки, висящие в нем, застыли. Продолжаю ловить в окне одиноких прохожих, обманываюсь и вглядываюсь сквозь деревья, пытаясь отыскать тебя в ярком утреннем солнце. Проходят часы, а люди все также передвигаются, и нет среди них тебя. Считаю вместе с секундной стрелкой. Она издевается надо мной. Пишу письма тебе, не зная адреса, бросаю в стол, достаю и снова пишу.
Около одиннадцати мне позвонили и бросили трубку. Может быть, это была ты – говорила, что поедешь к матери и собиралась заехать ко мне на полчасика. Может быть, забудешь про время, и мы поиграем вместе. Может быть, приедешь и останешься навсегда – сойду окончательно с ума и не выпущу тебя, выброшу ключи от железной двери, и нельзя ее будет открыть изнутри. Если все случится так, то с полудня надо следить за дорогой, надо высматривать идущих и ищущих и не пропустить тебя, превратиться в слух, в голос, кричать вовнутрь, так чтобы легкие позванивали, и темнело в глазах и наступал бы сон – единственное мое лекарство. Нет рядом лечащего врача, но все равно жду, а вдруг?
Любовь убивает нас одним ударом быстрого кинжала, спина к спине, грудь к груди – насквозь и мгновенно. Я успеваю тогда поймать твои застывшие глаза и руки, вырвавшиеся в меня, в безвольную плоть, оставляя красные следы – это все память, это все запах, это взгляд, жар рядом, это несказанные слова.
Игры – единственные мои друзья, понимающие меня бессловесно. Время с их помощью убыстряется, повторяется, легче не думать, но можно ли? Поверь, я никому не рассказывал моих тайных снов. Они для тебя - лавина трех цветов, обнимут мокрыми, татуированными ладонями и напоют в левое ухо колыбельную песню семи ветров.
Ты не могла говорить, и поэтому холодна, но обещаешь, что завтра увидимся, услышимся. Как же это понять – ты рядом и так далеко. Дальше чем жизнь, ближе чем смерть – ты играешь со мной в свою игру. Не могу без тебя теперь танцевать, двигаться так, как мог раньше. Я просто читаю тебя, и нет ничего во вне, нет ничего в пустоте. Пусть будет солнце и деревья, и твое желание улыбаться. Лицо ожесточилось, и ты зовешь меня по имени так редко, в минуты активности, тогда выключаю голос и слух и только смотрю на тебя. Скажи мне, скажи что-нибудь. Коснись остатками сновидения, понимая всю бесперспективность наших отношений. Я – вода рядом с тобой, расползаюсь по тебе неровными отпечатками морских рыб. Уже два дня без тебя – это слишком много.


black
Анализ произошедшего за день не дал удовлетворения. Может ли кто-нибудь возникнуть без стука? Подобным образом расползался по комнате страх. Сколько бы не предлагали, можно было отказаться – диссоциация сознания, его отрывочность, сон ради сна, обновление данных – статусная строка ползет едва заметно глазу, порождая раздражение, мерцание невидимых глазу искажений, болезнь.
Последний день августа – страшного месяца. Последний день лета обречен на неизбежное засыпание и архивирование тепла. Внешнее благополучие и внутренние травмы или внешние травмы и внутреннее благополучие – где истина лжи, где иллюзорная правда? Иерархия образов, мыслей, тел.
Мексиканская салфетка состоит из шестнадцати черных, двенадцати красных и четырех белых ромбов. Центр составляют четыре черных и четыре белых. Чередуясь, они образовывают квадрат, который обрамляют двенадцать красных и двенадцать черных ромбов. Шамбала?


red
Ты звонила в субботу вечером, что само по себе уже странно, и в пятницу утром, а еще в среду днем. Бросаешь курить, тебе тяжело и прочее. Дни недели прыгают туда-сюда, как игривые кошки.


black
Не менее двух часов оставаясь наедине с листом бумаги – анализ поведения, анализ распада семьи, несостоявшегося брака, отказ от зависимостей и взаимосвязей совместного проживания. Что говорила мне в детстве мать – не помню ничего, все сказанное когда-то успело стать ложью, невыносимой для настоящей жизни.


red
Ну вот, наверное, и все. This is the end. Ты сказала, что не можешь больше лгать. Возможная смерть, поэтому я должен уйти, а ты решить, что делать дальше. Нельзя поднимать меч – только жить неравномерным сердцем. Если есть варианты для выбора, значит камень на груди и ветер в руках. Оставила якоря в области сердца, лишила воли, повернула жизнь в одном известном тебе направлении. Где мое самопожертвование? В чем проявление добра? Наверное, это восстановление ровных дружеских отношений, так, что бы тебе не было больно за меня, что бы ты не чувствовала вины за мое состояние. Но сначала надо погрузить землю в воду, потому что не смогу иначе – рядом с тобой у меня руки трясутся так, что едва ловлю ртом сигарету. Голос удается контролировать, но улыбаться – выше моих сил: маска сползает с лица. Если бы можно было написать заявление Богу об увольнении из рядов живущих. Если бы он хотел. Я не могу сам – это грех, но что такое грех? Разве так жить – это ли не грех. И смерть будет лишь прекращением дальнейшей цепочки грехов. Пью слишком много и никак не могу спиться, начинаю завидовать алкоголикам: их жизнь предельно проста – выпить, забыться, проснуться и снова пить. Все просто – есть смысл в их жизни. Я же его потерял, и до тебя его не было, но сейчас нет даже придуманных иллюзий. Нет ничего. Тупо смотрю на шкаф напротив, а думаю о тебе. Засыпаю в алкогольном сне, а думаю о тебе, просыпаюсь и вспоминаю как мы с тобой рядом, обнявшись, лежали. Иду по улице, и как будто рядом ты, держу за руку, улыбаешься и хвалишь погоду и говоришь нежные шалости, от которых окончательно дурею, забываю, что мы на улице и захватываю твою нижнюю губу.
Предстоит шесть одиноких дней, если не выучу ритуал сэппоку, а даже если выучу, то, наверное, не смогу довести его до конца – боль возвращает и отрезвляет меня. Это единственная вещь, которая сужает сознание и помогает забыться на время. Чем сильнее боль, тем больше у меня свободы, а зачем она мне? Какая глупость – упоение болью – сделав надрез, возникает желание сделать еще один и так много раз подряд, пока кожа не становится неровной.
Зачем танцевал рядом с твоей тенью, зачем ты коснулась моего сердца своим? Зачем я с тобой без тебя сейчас? Только седьмое января в записной книжке – смогу ли доползти до твоего дня рождения, маленький мой близнец? Вот так – одно слово, а в нем вся моя маленькая вселенная.
Время – только час дня, а я уже выпил триста. Что-то меня слабо цепляет, а предстоит напиться, забыться в сумрачном сне. Какое снотворное можно взять без рецепта, чтобы просто заснуть и не просыпаться, только не чувствовать эту боль, что разрывает меня на уровне грудины пополам, на черное и белое, на голову с шеей и ключицами и все остальное.
Сейчас моих сбережений около двадцати тысяч. Если по литру нашей водки в день, то хватит месяца на три – думаю, этого будет достаточно. С учетом лета, с учетом того, что за квартиру надо платить меньше, выглядит вполне оптимистично. А как же ты, где же ты? Когда же ты узнаешь, что ушел, что больше не смог возвратиться в жизнь. И будет ли звонок? Будет ли утешение? Если ты придешь – я ведь не смогу не открыть тебе. Хорошо, что все так, что есть ты. Волшебно, что у нас были белые времена и несколько пар розовых очков. Ангел-хранитель предостерег меня от поездки на конференцию в Москву. Мы должны были ехать вместе, но тогда я еще не знал тебя ближе, чем воздух. А там неизбежно переплелись бы наши больные сердца и не выходили бы с тобой из гостиничного номера до вечера, когда обратный поезд ждал бы нас на заснеженном перроне. И мой отказ от поездки сохранил мне жизнь, потому, как умер бы потом гораздо быстрее, привыкнув к тебе, привязавшись намертво.
Кто-то рядом с тобой будет добрым и заботливым. В этом будет и моя заслуга. В этом будет и мое участие, и ты обретешь душевный покой. Пришло время решать – кто-то должен уйти, и, скорее всего, это буду я.
Пытаюсь забыть тебя и не могу. Ты хотя бы позвони. Еще не знаю, как жить дальше, даже в ближайшие два часа. Кроме, как резать воздух – ничего лучше придумать не могу – люблю тебя, а ты так далеко. Жизнь тебе – умереть мне в раннем утре.
Вы хотели, чтобы я был завтра? Я не могу, прости, tot, прости. Слышишь меня?


white
Та, что любовью наделил – утомлена,
и время ее жизни – период полураспада
кровяных телец


red
Tot, ты звонила, просила, чтобы завтра пришел, я тебе отвечал, что может быть, но сама знаешь, что не смогу, уже шестьсот граммов – меня жутко бросает из стороны в сторону. Двадцать минут, как упивался твоим голосом, ждал его как хищник добычу. Милая моя, я же могу без тебя существовать только в зверином обличье. Каждый новый день начинается с трясущихся пальцев на вытянутых руках. Мертвые реки в моем окне – возникла уверенность, что больше не увижу тебя. Не выйду из-за железной двери. Нет, все-таки выйду – надо выпить водки. Сразу купить много, чтобы не выходить, чтобы не видеть никого, даже тебя.
Вдруг ты придешь, а я не смогу доползти до двери.
Я не знаю, как мы дальше, может быть, увидимся перед тем, как вода погрузится в огонь. Но как? Как дальше улыбаться тебе, как быть, как ходить курить вместе – я же не смогу не знать, что ты всего в ста шагах от меня и надо будет смотреть тупо в компьютер, перебирать документы, принимать посетителей и отвечать им мертвым голосом.
И лицо твое, и голос, и музыка, и слова о том, чтобы был адекватным – прости, не могу, я просто не дойду до работы. Вдруг завтра позвонишь? Я попытаюсь запомнить номер.


black
С момента первого письма и будущего звонка я предвкушаю нашу встречу, я представляю все, с учетом самых мелких деталей: смеха, мимики, цвета волос, напряженности и энергии, воздух, расходящийся от тебя кругами и пальцы общим числом двадцать при игре в четыре руки.
Спина моя как колесо – можно уже катать глаза и душу. Строгий контроль за расходованием воды, чтобы не прорвало плотину.


red
Ночью было очень плохо. Стакан не мог поднести ко рту – жуткий тремор. Стыдно, что был рядом с тобой жалким и безвольным. Вчера договорились встретиться в центре, боялся передвигаться по улице, страхи догоняли меня, но в награду – смеющаяся белая рысь – с тобой было так воздушно, безмятежно. Четыре с половиной часа эйфории, двести семьдесят минут упоения жизнью, шестнадцать тысяч секунд прощания с тобой. Впереди ненавистные выходные. Только первый из дней. Но ты звонишь с утра, говоришь, что все хорошо, уезжаешь на дачу, и сегодня навряд ли получится. Этой ночью почти не спал: до четырех часов утра крутило в кровати, покрывался холодным потом, замерзал, накрывался одеялом, но это не помогало. Думал о тебе, навязчиво и неотступно, забылся во сне, где мы с тобой бродили по каким-то бесконечным смежным комнатам в общежитии. Меня душила слизь в горле, я видел множество знакомых ранее людей, спрашивал у них, где ты, и каким-то образом мы оказались в пустой комнате наверху с дощатым полом и маленьким треугольным окошком, и ты сказала, хитро так прищурившись:
– Ну все, Red. Через пятнадцать минут ты уйдешь, а я уже видела его ранее.
– Какого знакомого?
– А того, который все время что-то чинит.
Боюсь пропустить звонок. Как смогу работать дальше? Не могу находиться рядом с другими людьми. Мир разделился на две части: с тобой и без – светлая и темная половины. Под видом внезапно возникших проблем взял на работе отгула. Как дотянуть до отпуска? Мне еще сорок дней. Но ты уходишь раньше, и тогда будет легче. Месяц, как два перевала на территории врага. Вроде бы вдвоем, но так редко, когда рядом нет других. Только воздух меж нами на два дыхания ближе, только время жестоко, неумолимо. Ты любопытна и не веришь мне. Хотя можно ли быть уверенным в этом?
Ты звонила сегодня, ближе к вечеру, говорила, что устала, выпила джин-тоника и, расслабленная, лежишь на диване в халате на голое тело. Связь была ужасная: я то и дело кричал в трубку, вслушиваясь в твой пропадающий голос. Уговаривал тебя приехать, а ты сказала, что мог бы приехать сам, но куда? Ты все время появляешься из пустоты. Я ответил, что это слишком опасно – мои двое не выпустят меня за дверь, не обмануть мне их, не убедить. Ты попросила перезвонить через десять минут, что я и сделал, но в трубке было тихо, вообще не было гудков, а на пятый раз трубку взяли и, выждав секунду, положили, ничего не ответив. Кто это был? Ты? Ужасные мысли лезут в голову, и потом ты так и не позвонила – не смогла, отключили телефон, что-то с линией, что-то еще? Сама его отключила, потому что пришел Black, и ты боялась моего звонка, а, может, я просто элементарно не дозвонился, но ведь сняли же трубку и положили, и так уже не первый раз. Главное, чтобы ничего не произошло с тобой. Только бы ничего не произошло.
 «Ты приехал бы, если бы я была одна?»
Ты не сможешь сделать выбор. Пусть все будет, как будет – напряжение растет, и скоро все закончится.


black
День самый долгий – дольше будет май.
Движение к осени,
полураспад начнется с пожелтевшей прозы флоры,
мне надо думать наугад,
кидать монету раз за разом,
прервать ее неловкие вращения на руке,
две грани – два различных варианта,
совсем другое настроение вчера,
что будет завтра знаю не настолько,
чтобы умереть со скуки,
но ровно для того,
чтобы проспать до десяти утра.


red
Кошмары ночью. Пот и холод. Дурные сны, тяжелая голова, затекшие конечности. Этюды Шумана. Без пятнадцати десять: ты уже могла бы позвонить. Если бы было снотворное. Помнишь, как лежали в ванной, как растворялись в теплой воде.
Открытое окно балкона и два стакана, сижу у телефона, боюсь пропустить звонок и ничего не хочу. Чувствую, что опять нужна физическая боль. Она успокаивает зверя, который изнутри пытается разорвать меня, она заставляет сердце биться равномерно, хотя, может быть, это всего лишь действие валидола. Не знаю, доживу ли до сентября. Только май, а сердце продолжает шириться. Уже больше месяца я чувствую расстояние до тебя, измеряю его внутренним озером, колышется оно внутри, заполненное до краев и переливается медленно наружу, оставляя на руках причудливые фигуры. Не могу представить, что не увижу больше тебя.
А вдруг кто-то появится в пересечении дорог. Походкой, такой узнаваемой даже при свете луны, ты прокрадешься к дому и позвонишь в домофон. Я успею доползти до трубки, до ручки двери и тебя за колени схвачу, вопьюсь, словно клещ, пока не услышу голос, который зовет.
Девять часов. А так все хорошо. Мы с тобой живы, здоровы, будем видеться. И даст Бог, не увидишь больше меня таким жалким.


black
До субботы дотянуть
еще два с половиной дня,
голову в железных латах
докатить до выходных,
в окно смотрю с седьмого этажа,
нет сил закрыть глаза – я даже спать устал.


red
Невытканный воздух растворился. Ты ушла, улыбаясь – сегодня я запомнил тебя такой. С папкой чистых листов в одной руке и дамской сумочкой в другой, с улыбкой, губами с расстояния пяти шагов подарила мне поцелуй, и я ушел в конечное пространство до дома, до бутылки, которая полна еще на треть, не почувствовав уезжающий твой взгляд из вечернего автобуса. Ушла и звонишь через полчаса – таковы наши роли.
Ты иногда смотришь так, что не могу понять – игра, любовь, обязанность или волшебные скачки единорога вокруг моей двери.


white
Если хочешь испугать меня – попробуй сначала понять, в каком тепле играет свою музыку дождь, какие краски использует ночь, и что пьет вода, живущая в ручье за холмом.
Пошли ко мне: посадим цветы. Сделай так, чтобы рука твоя поздоровалась со мной, а сам я был на пятой ветке дерева, что растет на крыше дома. Сделай так, чтобы нога твоя сопровождала меня, когда собираю хворост для костра, след в след, а сама ты была неподвижна. Сделай так, чтобы голос твой говорил со мной. Сделай так, чтобы я чувствовал твои пальцы у себя на запястьях, но руки твои были у меня на груди. Сделай так, чтобы твоя шея была рядом с левым плечом, если дикий зверь вздумает полакомиться моим мясом, а сама ты купалась в ручье за холмом. Сделай так, чтобы мои белые одежды истлели, но срам мой был бы защищен твоей плотью, и сама ты была бы почти рядом, почти мной.
Я стреляю из лука, и твой мертвый сон с пробитым сердцем падает медленно, как слезинка вниз и, коснувшись земли, целует ее, как новорожденный волчонок хватает материнский сосок. Стрела уносит душу сна наверх к воздушным течениям, на которых парят запахи: красный, белый и черный.
Я называю твое имя, и оно, распадаясь на множество обертонов и насекомых, вплоть до самых мелких, летит и замирает на кустарниковых зарослях неподалеку от моей хижины и дальше медленно ползет, выдыхаемое из ночных животных со светящимися в темноте желтыми, как у одуванчиков, глазами. Я назову это твоим отсутствием. Лежу неподвижно на донышке времени, на завершении фразы с единственной мыслью, как бы заснуть, и во сне стать водой ручья, в котором купаешься ты.
Если желаешь видеть во сне меня – загадай число от одного до одного и подели его нацело. А потом спи и, когда сон подкрадется справа, ищи свою левую ладонь – на ней то что было, потом смотри на правую и ищи левые тропинки к моему дому. Там внутри найдешь женщину. Скажи свое имя, и я узнаю тебя, хотя тоже сплю – на мне не будет одежд, и костер снаружи будет пахнуть изюмом, а в твоей корзине будут лепешки и пиво. Тогда наши каменные отпечатки разобьются на две силы, чтобы существовать в мире терций и квинт.
Если ты хочешь слышать, как я буду играть на тростниковой флейте – не спи, а ложись на землю, застелив свое ложе снами и красками черного. По колебанию травы и тростниковой полой трубки у меня во рту услышишь тогда мою песню и голос убегающего ребенка.
Но будет одно условие, если слышишь, видишь, ласкаешься, вдыхаешь запах, взываешь, называешь, играешь, растишь, говоришь, ешь – запомни меня. Я тебя жду, как зверь хочет крови, как земля обнимает небо, как ветер рвет луну, и птица поет песню, как дыхание наполняется жизнью и превращает его в смерть с каждым выдохом.


black
Когда возникла эта дружба – не произносилось тостов, случалось какое-то подобие прогулок, ужасные сны, имя индуцировало имя, локоть к локтю, я видел самоубийство: на счет «три» из пистолета обрюзгший мужчина в трусах и майке сыграл в русскую рулетку. Помню, насколько это потрясло меня в юности.
У меня просто болит голова, доктор. Зудит и чешется в правом виске. Ночью просыпаюсь и чувствую холодную сталь. У меня есть пистолет, доктор. Я уже три раза пытался выбросить его, но в последний момент меня каждый раз охватывало дикое желание использовать его против себя. У меня к Вам профессиональный вопрос: куда надо – чтобы сразу, чтобы наповал. Я боюсь боли, хотя и занимался разными методами, аутотренингом, например, но не помогает – стоит передо мной образ выжившего. Становится страшно остаться собой и не собой одновременно, может быть это и есть просветление? Я только сейчас это отчетливо понял, когда сказал Вам. Стало ясно, что результат не должен волновать. Каждый день вытаскивать из колоды карту, например туза. Это 1/9 каждый день. На второй день шанс застрелиться будет уже 1 – (8/9)2. Так, через две недели вероятность взять в руки пистолет и сделать мозг жидким будет уже шестьдесят пять процентов. Когда каждый день будет последним, может быть, появится жажда жизни и мучительное ожидание восьми вечера – смертельного для себя часа. Хотя нет, лучше в половину десятого. Утром встать, умыться, чисто выбритым, гладким, красивым, таким, каким ты меня любила.
Если в ближайшие две недели останусь в этом мире, тогда стану алкоголиком, доктор. Я уже договорился насчет водки в оптовом магазине. Хочу написать завещание, вернее, уже написал, но никто из друзей не взял его. На работу не пойду, а, впрочем, завтра еще схожу, буду весел, и с разрезанными рукавами дома надену рубашку и выйду на балкон, посмотрю вниз: на цветы, на собак и крикну, и не прыгну, потому что есть во мне черное, тяжелое, металлическое, которое помешает мне приземлиться плавно. Я устал говорить. Давайте покурим. Что, вы не курите? Да и я тоже, по большому счету, не курю. Знаете, сколько раз я бросал и начинал. Причем заставлял себя курить, хотя мне было противно изначально, но нравился процесс горения сигареты: дым клубками, змейками поднимался из ее жаркого горла.
Еще я устал любить ее. Слабая она, последующая любовь. Истрепались мои пергаменты, полные мадригалов, тоньше волоса стали слова, и на просвет окна их красивая вязь теперь иллюзорна и неестественна зависшими в воздухе цветами плачет по мне: я – женщина, я – имаго, я – поглощенный женщиной, бывшей рядом, отдавший больше, чем мог, чем она могла знать, думала, сомневалась, называя меня во сне «solus».
Пожалуй, я ушел от темы. Становлюсь сентиментальным, а это опасно – можно потерять решимость. Это, наверное, возраст. Ведь мне уже двадцать восемь, а в шестьдесят девять меня не станет. Это число повеселило. Мне нравилась эта позиция. Гадалка не зря взяла деньги. Глупости? Нумерология?


red
Последний день из серии столь ненавистных мне выходных. Но завтра, как же будет завтра, вдруг не будет звонка, вдруг не будет тебя, не спустишься ко мне, не сжалишься. Уйдешь за холмы, за леса, фигурку твою растворят облака, густеющие в затхлом солнце. Там тебе будет прекрасно, там ты в золотом платье, с волосами в хвост, будешь строить рожицы маленьким животным, ругаться и царапать глазами лохмотья сердца и смотреть, смотреть на часы – я падаю в сон, и грез моих отражения бегут по щекам твоим и губам, резвясь, как воробьи на пыльной дороге. Вода изнутри толчками густыми и неровными падает вверх, расплывается по телу, рождает красные облака. Ждать. Ждать звонка, стука в дверь, ждать завтра слишком долго, почти невыносимо. Ты еще спишь. Ты еще можешь, если помнишь меня. Говоришь, что вспоминаешь меня, а я не вспоминаю – я живу с тобой каждую мнимую секунду, ты рядом на плоскости стены, окруженная знаками вуду, оттого неровно стучит и плачет окружающий воздух.
Ты позвонила. Сказала устало, что у тебя все хорошо, вернула силы. И снова хочется жить до завтра. Я как-то неловко с тобой поговорил. Слишком долго ждал, чтобы поверить в твой голос. До завтра молюсь, надеюсь, что без пяти восемь от нашей остановки вместе мы поедем, нога к ноге, висок к виску.


black
Действительность действительно бедна
богатыми примерами премилых мест.
Дом рядом, пот, ропот.
Энергия…
Нельзя любить себя так часто.
В подвал с тобой спустились лишь в глубокой старости.
Память жидкая в левой руке может скоро наполнить флакон,
я – поддельная роль,
мы вкусили иглы, беспокойно лежали на катафалке,
с ветром вместе незаметно исчезали,
в легкое ненастье страдает колокольный звон,
обсуждено вчера – “нормальный” за столом ответил,
один ложится вниз лицом.
Фраза умерла, еще немного оторвавшись от начала.
Остался после сборки лишний знак.


red
Мы с тобой насыщали кровь алкоголем под навесом подъезда. Вокруг шел дождь. Я тебе говорил, что не смогу быть твоим другом, тем более – твоим врагом. Одно твое слово, и я уйду из твоего фарватера, но не проси быть таким как все, с которыми можно просто поговорить, которые будет воспринимать тебя адекватно, у кого не будут дрожать руки, когда ты близко.
Со мной иногда можно приятно провести время, поговорить о всяких пустяках.
На животе – слова на мертвом языке. Вечно ожидающий твоего звонка – я стоптанный пепел у телефона, проклинаю его и судорожно хватаю трубку, но там нет твоего голоса – только друзья, и я бы рад их слышать, но не в таком состоянии. Болезнь.
Завтра надлежит увидеться. С утра надо будет взять водки, ты не забудешь про огурцы. Будет здорово. У тебя нет воды – приходи ко мне купаться. Я потру тебе спину, грудь, руки, ноги, вымою и высушу. Я хочу, чтобы ты всегда оставалась такой же красивой, как завтра, и на твоем лице играла воздушная улыбка.
Пугает неопределенность. Боюсь твоего звонка – неизвестный плетет привороты, летит к тебе во сне, говорит, как любит тебя, и словно стая птиц врывается в распахнутое окно, так молится солнце в мареве июльского утра.
Тысяча свечей и пронзенный мрак твоих рук на заднем сиденье авто, как два кактуса на мексиканском солнце. Мы пляшем с тобой: две маленькие тени – я готов быть вечно рядом, если только возможно, если Бог нам даст такие длинные жизни, такие быстрые смерти. Вечность – что это? Лишь миг до нашей смерти, только цветок и жизнь с человеком, к которому ты приросла привычками и одиночеством. Ты красива, боли нет, чтобы умертвила себя – так мало надо – кинуться головой с седьмого этажа, проверено: пятнадцати метров достаточно, даже падая вниз ногами. Порок. Смех. Мое сердце растет из глубины к тебе, родная, как крылья у родившегося ангела, в обе стороны, как цветы.
Позволь мне отдать тебе много. Позволь последнее желание, когда расстреляют рано утром на рассвете, хотелось пригубить тебя за уши, щеки, губы, за глаза, за грудь твою, за руки, за любовь, в ад или рай – все равно, для бога я – потерянная душа. Я слишком одержим тобой, душу продал бы, да никто не берет даже за разменную монетку, никому не нужна высохшая, больная душа. Хочется жизни, которая на краю лезвий, с тобой растворяться в секундах, истекающих до условленной точки.
Я – трава-дурман, хотел быть с тобой всегда, хотел быть тобой, твоей частью растворяться в тебе и плавать, как планктон в тихих водах, чувствовать время, которое уничтожает нас, наши зыбкие отношения, наши сладости и молитвы. Tot, как бы не было тебе жалко и горестно от того, что ты вовлекла меня в черный водоворот, в этот классический треугольник, но назад уже пути нет, как нет никого в умирающей весне кроме нас. Ты – зеркало, в котором теряю свою душу, ты – мой поздний ребенок, родившийся раньше меня. Так тоже может быть под нашим солнцем, где не все так, как у других, где Мендельсона сонаты поют другие. На моей свадьбе будут ноктюрны Шопена. У меня хватит денег на двух голубей и черное платье с золотыми цветами и кровью рыб. Только бы тебе не было страшно.


black
Дом был десятиэтажным и ярко-белым, таким, как показывают в мексиканских фильмах.
Я заплатил до пятого числа и теперь мог на ближайшие две недели полностью сосредоточиться на работе. Но прошло уже десять дней с момента приезда сюда, а я так и не смог взяться за расчеты. Который раз встаю после девяти, хотя ранее обычно просыпался в семь. Дни провожу праздно, к одиннадцати завтракаю и сажусь смотреть телевизор. Было настроено пять каналов, я отыскал еще пять и переключался туда-сюда, доходя до отупения – где-то футбол, где-то новости, в общем, смотрел, пока не уставала спина, тогда перекусывал полуфабрикатами и брал бумаги, начинало клонить в сон, засыпал, проваливался в тяжелые сновидения, наполненные кошмарами. Просыпался уже около шести вечера, пил кофе, курил, отходил ото сна, затем снова начинал смотреть телевизор (вечером обычно было много фильмов). Ложился заполночь. Устоявшаяся схема приручила меня, и в этом был повинен дом.
Звуки его меня раздражали. Запах отуплял, делал безвольным. Внизу, на вахте находились люди – из-за них я за прошедшее время вышел наружу только один раз, чтобы купить газет и еды.
В доме не было ни тайны, ни чего-либо еще. Здесь звуки обволакивали, неясные и смертельные. Как в японском кроссворде, различной высоты и силы звуки проявляли себя в разных местах, по всему объему, рождали новую пространственную систему – видимо так дышал дом – суперпозиция отпечатков эго людей, живших здесь когда-то, создала мысли, привычки и детские страхи, а еще кошмарные сны.


red
Странно, отвык так рано появляться дома. Только десять минут седьмого. Единственный вариант: напиться и спать. Как быстро не знаю, но поллитровка и томатный сок ждут меня. Ты отдалилась и предчувствие терзает меня, что окончательно. Лишь попытка сгладить боль, в который раз спасибо тебе за это, ты меняешь темы разговоров, говоришь про работу, какие-то праздники. Сегодня понял, как можно плакать под дождем: слез не видно и ни от кого не надо прятать лицо.
Ничего не говорить, сидеть, делать что-то. Во время перерыва спать. Голову положить на стол и лежать. Придерживать руку, которой передаю бумагу. Пить. Больно смотреть. Серое лицо. В обед – выпить воды. Отвернуться к стене и сделать глоток. Все доделать, научить, того, кто займет мое место. Пусто. Улыбаться механически. Говорить о проблемах.
Позвонила ты, сказала, что все хорошо, почему такой грустный, я тебе ответил, что все нормально, спросила: «Ты спал?» Мне это так часто говорили последнее время.
Я хотел бы видеть тебя, чувствовать тебя ближе, чем кровь касается вен, обнять и тихо скулить на угасающий день. Как рассказать тебе, что рвет меня на части, что происходит при встрече с тобой, как удержать….


black
Я поднимаюсь к восьми вечера, заряженный двумя сериями звуков.
Темнеет. Пока еще буквы отличимы от бумаги – продолжаю вить бессмысленные узоры из клубка свалявшихся мыслей. Усталость правит мной. Усталость порождает лень, сохранение энергии, информация подменяется игрой – главное не думать и не создавать, ничего не делать руками и ногами.
Аутизм – я так терял друзей и подруг. Забывал, не общался, не слушал и не рассказывал свои тайны, лежал на полу квартиры, а когда проходили дни величиной с месяц – появлялось желание обрести контакт, появлялась неловкость.
Алкоголь – отдельный пункт. Он убивал депрессию и делал ее гораздо более плоской, как игра в орлянку – пан или пропал. Если даже так, то на вечер и часть утра хватало жидкости.
Стремление нанести боль себе. Принести ее в корзинке, спрятанную под пирогами на донышке. Иррациональное движение к смерти. Чрезвычайное раздражение на неработающие вещи, на невозможность попасть отверткой в шляпку шурупа. Обосновать опостылевшее существование. Как? Какие аргументы привести в споре с самим собой. Эйфория. Чуть-чуть эндорфина. Где оно? Неловкое молчание по телефону. Молчание рядом не всегда. Знаки огня и земли.


white
Горький привкус во рту,
песок на ногах.
Солнце пахнет ветвями,
сломленными в ураган.
Причитается мне и Вам
для омоложения крови
идти вдоль берега
осенью.


black
Шелест цветов за окном черного и не очень.
Разговоры кактуса со стеклом, с тканью.
Отражение твое за окном,
пение двумя этажами ниже,
вода падает на уверенно твердый пол.
Рука прилипает к столу.
Идти за вином в спальню.
Ящик бутылок в темном углу,
возле него часто сплю,
как пес охраняю себя.


white
Был вечер. Случалась чудесная пыль.
И звезд, словно капля вина
упала украдкой на лист.
Пятно – застревает в нем жало копья,
Тепло разбегается по дальним участкам,
малая луна с пузырьками внутри,
текст стал похож на древние руны.
Нашли в себе силы слова,
цветущую ветвь,
острым мечом отрублена плоть.
Дай мне взаймы – возвращу тебе вечер
Как бесконечен испуг,
вот взять бы силу упасть с моста,
испариться за время полета.
Прах в разные времена.
Упал бы на землю,
муравью на счастье.
Так бесконечно на все времена.
Был бы вечер,
случилась чудесная пыль.


black
Мы с тобой сидели в просторном баре, ужинали и пили водку. Я спросил у тебя о количестве выпитого. Ты сказала, что около ста граммов. Поднявшись на второй этаж клуба, я увидел известного спортсмена-копьеметателя. Он заметил мой взгляд и внезапно побежал на меня. Мы бегали по лестницам с этаж на этаж, он преследовал меня, мне удалось постепенно оторваться, но на третьем этаже он внезапно возник передо мной на расстоянии десяти шагов с копьем, которое вонзил мне в живот.
Проснувшись от боли в темноте, я держался руками за живот и пальцами ощущал шрам длиной десять сантиметров, рассекающий пополам пупок.


red
Я не знаю, когда это случится. Когда услышу «все кончено»? Возможно, ты это не скажешь. Зачем? Ты показываешь это, ослабляя поводья, увеличивая дистанцию. Остается быть любезным, а я слишком настойчив, навязчив. Пора решать. Я с ветром ветер, и ни одной секунды вне любви. Смертен, глаза болят, и клонит в сон, рука дрожит, и буквы друг на друга наползают. Никогда не будет больше в руках твоих волос, застывших в ожидании кошачьих прикосновений. Прощальное письмо. Надо менять работу. У нас нет ни будущего, ни прошлого. Ты сегодня с утра поцеловала меня и обняла – зачем?


white
Тебе бы давно пора выбросить это платье,
купить новые туфли еще на год…


black
Утро вполне обычное, ничем не отличающееся от остальных таких же никчемных дней. В половине девятого был на работе, где с утра усиленно делал вид, что работаю. В половине десятого и до обеда занимался исключительно своими делами, а именно: играл, слушал музыку, распечатывал нужные мне тексты. Один раз выходил покурить и еще раз – в туалет. В обед вышел на улицу и под аркой купил круассан и кекс с орехами. Поглотил их жадно. До конца рабочего дня оставалось двенадцать тысяч секунд.


red
Сегодня отпросилась пораньше: у тебя родительское собрание. И неожиданно зашла перед уходом, уже одетая, с зонтиком, смотрела большими грустными глазами, сказала, что позвонишь, и так – глаза в глаза несколько секунд, ты переспросила почти неслышно: «Можно?» Да, конечно да, какой еще может быть ответ, tot.
Навязчиво преследует мысль об увольнении – вопрос, с какого числа? Я навряд ли смогу быть с тобой рядом таким спокойным. Следующая неделя будет определяющей. При экономной жизни меня хватит на два месяца алкогольной зависимости, а тем временем сердце само скажет «хватит».
Та, с которой хотел разделять время, будет так близко два раза в день проезжать недалеко от моего заточения. Верю тебе слабеющим сердцем. Все просто. Все останется таким как было. Просто Шакти.


black
Какая разница, если лежишь на полу и смотришь в потолок – закрывать глаза или нет.
Если потолок уже видел, если знаешь, что такое потолок, зачем он здесь, из какой плоти создан и в чем его предназначение? Что изменится, если закрыть глаза – пропадет ли потолок или нет, но я могу коснуться его, услышать его вибрацию. А, надев шапку, вставив беруши, связав себе руки, закрыв глаза, зажав уши и рот – будет ли продолжать существовать потолок? Прекратить думать о потолке, и он исчезнет. Так и все вокруг – тяжелее всего будет только с самим собой, но если начать с ногтей на ногах и закончить волосами на голове. Исчезну ли я? Исчезнет тело? А я? Если не думать о «я»? Тогда исчезну и я.
Смерть – граница между осознанием «я» и отсутствием оного. Растворение в окружающем, которого возможно тоже нет, пустота. Когда прямой спит, круглый думает, улыбается, пишет кому-то письма, говорит с прямым, слушает радио, делает все сразу, так, что когда прямой просыпается – ему кажется, что он видел сон, в котором что-то делал, но зачем, как и для чего – ни понять, ни объяснить он не может. Иногда круглый рассказывает прямому о своих сексуальных фантазиях. И если прямому выпадает случай – он пытается повторить то, что говорил ему круглый, но у него получается лишь жалкое подобие песни, из-за этого прямой злится и долго потом ни с кем не разговаривает.


red
Нет звонка. Нет тебя.
Нет.
Нет.
Никого нет.
Tot, где ты болеешь. Я высосу из тебя болезнь, выцелую метастазы одиночества.
Убитый полулитром, шатающийся прохожий – я опять чертовски пьян. Одиннадцатого ты уйдешь в отпуск. Завтра надо спросить тебя о нас и спокойно уйти в страну пустых обещаний, в страну безмолвия, туда, где душа летит спокойно – скажи мне, что все кончено. Поигрались, и хватит. Доиграем и все – это мое маленькое условие. Сыграть один чистый мизер.


black
Прошла ровно неделя. Изменилось лишь внешнее восприятие окружающего. Просто некоторые произошедшие события были более приятными, чем неделю назад – отсюда оптимистичное настроение и желание удовольствий. Час. К чему час. К обратной стороне медали оборотня посвящаю мысль, в строку, как виноградина раздавлена в вино, смотрю кино, играю в домино, и рядом люди все пытаются меня извлечь из собственных желаний жизни – эгоист, и не хочу делиться, так же, впрочем, как и умножаться. Проекты – десятки ниточек из свалянного клубка шерсти. Одной – суждено выткаться в длинную нить, другой – оборваться в самом начале пути, но все они пока напоминают клубок червей на прилавке в зоомагазине – кто-нибудь купит червей, положит их в сумку и уедет с ними на другой конец города, а потом, выдержав два дня в холодильнике, повезет их на развод к дядюшке в Австралию.


red
Оживленно быть со всеми, говорить и спать пытаться, глаза открываются сами от яркого желтого цвета, а на груди с каждым новым вдохом растворяется твой поцелуй, телефон будет молчать вечно, в моем ящике который день нет писем, и нечего написать в ответ, и только во снах останется жажда жизни, только в сердце густеет кровь, и слова застревают в горле, еще не родившись, падают пеплом на пол, тонут в ковре, изменяя его цвет, растворяя воздух и все под ним. Фантазия застывшего разума.
Ты говорила, что со мной хорошо, комфортно, хочешь, чтобы я был, а потом, вдруг: «Зачем я тебя встретила?»


black
Движение в моей комнате только одно,
только завывания ветра – и никого,
не та, что рядом, далеко
открыта нить меня,
примерно половина,
вовне.
Никто, ничто не закрывай рану – кровь льется, нет бинта,
нет времени, жгута,
а ночью летом кричать и смеяться,
стук в дверь опять,
не то, не то.
Едва ступив за дверь,
и ключ в замке хрустит,
меняюсь я – шиза моя
овладевает мной всецело.
Ступор и вселенское охлаждение,
скорбь и радость, и ожидание,
что кто-то растормошит меня,
в холодильнике литр воды,
смотри, как скользит в руке
стакан меж пальцев,
капля за дымом.
Вот уже сползаю,
нет ребер у травы,
вот уже исчезаю…


red
Никем не замечаемые, плыли по мягким водам теплого солнца почти наступившего лета. Привыкший к твоему шепоту, хотел прикосновений. Говорила про возможный карьерный рост. У меня возникали сотни вариантов возможных ситуаций в зависимости от новой должности. Как я уже не смог бы общаться с тобой на равных. Как вызывала бы меня к себе в кабинет, как закрывались там, пили пиво, вдыхали табачный дым, гладил бы тебя по волосам, называл тайными именами сгинувших во времени древних богов.
Мы расстались около восьми. Ты была встревожена. Ты не позвонила, и теперь уже тревожно мне. Но с надеждой на завтра, на субботу, на планируемый наш совместный поход на рынок – покупать тебе, а может и мне, одежду. Ты обещала зайти ко мне, появиться там, где так давно уже не была. Ты даже согласилась остаться у меня на одну смерть солнца – только отвезешь сына к матери. Столько вариантов в сегодняшнем вечере. Вспомни, последний раз ты была здесь второго мая. В субботу будет уже двадцать дней.


black
Я редко выходил на улицу (друзей у меня почти не осталось) – удовлетворял потребность в пище и свежей прессе. Хотелось передвигаться легко, но голова была тяжелой, и ноги от этого становились неувереннее – игра становилась жестче – блеф и сигаретный дум клубами над сукном, карты скользили в руках, кожа на пальцах сохла, масти подбирались не по правилам. Многие верят первично сказанному, а другие мысли после. Нечего говорить, когда все деньги проиграны и остается только идти домой.
Тот процесс, что был запущен однажды, не может быть остановлен – собака терзала ботинок. В голове ерзали мысли, свиваясь в болезненные клубки – черный собачонок мешал передвигаться, лысоватый мужчина пристально смотрел на меня из глубин переплетенных комнат – я не выдержал взгляда, отвел глаза в сторону, еще минуту спустя шел по влажной траве, опускаясь на землю, теряя равновесие, расплывчатые свои очертания на сером асфальте при светлой луне, мимо вахты, уже заполночь, голоса замкнулись, едва мои шаги стали осязаемы и близки для людей, сидевших внутри: та же женщина и тот же мужчина: их было видно из-за приоткрытой двери.
Казалось, я подошел тихо, но видно меня услышали, потому что разговор смолк. Оцепенение. Боясь сделать шаг, я просто стоял около двери, а там молчали, сигаретный дым першил в горле, плиточный пол скрипел под ногами. Стоять прямо – чрезвычайно утомляет мышцы, на самом деле человек всегда переминается с ноги на ногу, жестикулирует руками и совершает множество действий, которые сам зачастую не осознает.
Крохотные импульсы покалывают ноги и руки, от напряжения рефлекторно сокращаются мышцы живота, рта, губы трясутся, руки застыли в неестественном положении, словно полуприветствии – выйди сейчас кто-нибудь из лифта – он, наверное, весьма бы удивился. Постепенно, через страх стыда за свое неловкое положение, ползу вперед и вверх. В служебке все такое же молчание. Я решился повернуть голову и посмотреть на тех, кто был внутри, а если бы они увидели меня, то сказал бы: «Здравствуйте». План, созревший в голове, тут же был осуществлен: в каморке сидела женщина и читала газету. Ее низко склоненная голова, отсутствие движений и равномерное дыхание говорило о том, что она спит. Больше никого внутри не было. Постояв еще несколько секунд, я направился к лифту, ступая осторожно и мягко, как крадущаяся рысь в лесной чаще.


red
Ехали молча в серую дождливую погоду до конечной. А потом ты сказала, как всегда внезапно, что можем часик побыть вдвоем – пойдем домой, может быть, возьмем пива. Я буду лечить твое больное горло.
Разогреть бутылку жигулевского и поить тебя горячим пивом, а потом распить бутылку мартини, и как овод припасть к тебе, к волосам, щекам, губам, гладить тебя всю, растворяться в твоем тепле, в глазах – они у тебя, как два неподвижных озера. Надеюсь на субботу. А ты шептала, ты говорила слова.
Закрыла бы железную дверь и начала бы новую жизнь.
Ты близко так, что протяну ладонь и рядом.
Так далеко, как только хмуришься в окно.
Ты с каждой рюмкой ближе.
Ты с каждым поцелуем
растворяешь меня в воздухе,
словно фантом.
И становишься дальше, посмотрев на часы.
Делаем шаги друг к другу,
отбегаем назад и пляшем.
Все кажется, что воздуха много меж нами.
У меня есть часы, у тебя время.
У меня кровь.
У тебя решения.
Так и танцуем, играем в чудные игры,
любим вдвоем одну луну.


black
Сомневаюсь, что завтрашняя поездка принесет мне много пользы – зависимость от обязательств, синоним архаичности. Наступили холодные дни – осень началась внезапно и, по-видимому, необратимо для меня. Шел мелкий, ленивый дождь, асфальт был почти сплошь покрыт водой, капли застревали в волосах, сливались в более крупные и скатывались вниз по лбу. Сигарета вяло тлела и размокала. В магазине напротив купил масло, творог и пошел обратно.
Исследования проводились очень медленно. Монотонно. Показатели команд сравнивались между собой – я засыпал. Распадаясь на малые части, ветер забирался под куртку, вызывал озноб, смешивался с дымом, растворяясь позади меня. Оставалось всего два полных дня до выхода на работу. Время провалилось в этом доме, не заметил, как у экрана монитора растаяло, превратилось в пепел выкуренных позавчера сигарет.


red
S.V., во-первых, привет, во-вторых, просьба дочитать до конца глупые бредни человека, редко бывающего трезвым. Буду писать сбивчиво и глупо, но, надеюсь, ты меня поймешь. Мне достаточно лет, и все, что я решаю и делаю – это, прежде всего, мои решения. Не думай о том, что ты вовлекла меня во все это. Нет, это я так решил. Tot, прежде всего я устал от людей, от жизни, от ожидания твоей искренности. Прости, но я не могу иначе, физически не могу, не хочу, чтобы ты видела меня слабым. Глупо говорить, но лучшее, что было в моей жизни – минуты, часы, когда был рядом с тобой, действительно рядом: вокруг не было тормошащих людей. Как можно отблагодарить за жизнь в жизни – нет такой цены, нет таких денег. Все мертво сейчас. Все так пусто, что даже время иногда останавливается в удивлении. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы работа тебя не напрягала, а было бы тихо и спокойно. Tot, даже в семьдесят лет, если бы дожил – я бы тебя называл «tot». Смерть, к счастью, не оставляет вариантов. Будь свободной и позитивной, и не принимай близко к сердцу проблемы. Из существовавших и будущих жить на земле женщин Бог уже не сможет создать для меня кого-то совершеннее, чем ты. Еще раз прости. Целую, если можно, в пятно на твоей щеке – след моей неосторожно влюбленной сигареты. Прощай.


white
На обратной стороне лица – крест,
на титульной – золотое пламя,
на твоей шее – шрам,
на моей – старая рана.
Жалкое и скучное время.


black
Утро, чуть золотое, отраженное преломлённым светом. Тропа была узкой – часто приходилось идти гуськом. Железные оправы стекол морозили нос. В голове пульсировал ритм. Слова лезли изо рта, вываливались прямо на землю непрожеванные куски мыслей, лезла изо рта дурь, я почти спал на ходу. Несуществующее золото снов твоих осыпалось на ходу, со спины, прилипало к моим ногам мелкой пылью. Я разворачивался и падал в картонные сердца, заполненные искусственными розами.
Светло-серые занавески на бело-розовой кухне делают общий свет более прозрачным и дымчатым, оттого комната кажется увеличенной, даже железное сооружение с язычками синего пламени в углу выглядит туманно. Я сегодня чрезвычайно много ел. Живот мой был, как резиновый и совершенно обленился подавать сигналы мозгу: ожидаемое чувство сытости не наступало. Я то и дело что-нибудь жевал и постоянно при этом хотел спать, отчего сам себе был противен, и несносно было сидеть в чересчур большом кресле и бессмысленно смотреть телевизор, занимаясь zapping’ом.


red
Пятница. Тебе было плохо. Боялся за тебя, были здесь – я готовил ризотто. Мы вкушали его с вином, потом долго целовали друг друга по очереди. Уехала с последней маршруткой и позвонила потом. Все было ли, не было?


black
Как страшно вдруг услышать стук в свою дверь и крики злобные за ней.
Вечер субботний этой недели был похож на предыдущий – ТВ, бутылки и я. Так втроем мы проводили вечера. С каждым днем будет становиться холоднее. Несмотря на бледное лето, солнце будет отдыхать на заднем дворе.


red
Жду. Уже двенадцать. Движения нет.
Четыре часа – пусто. Бесперспективность. Так ты говоришь, а мне тебя все время мало.
Как снова научиться жить одному. Бессмысленный день и пустая ночь. Суббота была слишком близкой. Слишком рядом, слишком много, а сейчас нет никого. Как будто из пропасти выпрыгнул на обрыв и стою твердо на земле и не знаю, что дальше, потому как прыгнуть больше некуда – пропасть исчезла, вокруг пустыня, и нет желания ни двигаться, ни сесть, ни спать. Если бы можно было променять эту жизнь на вчерашний вечер, на вечный покой во вчерашнем дне, стать сурком, снова и снова растворяться с тобой в тепле пухового одеяла, в тишине комнаты, в стуке дождя за окном и ловить твои улыбки, прижимать их к себе и целовать за мягкие углы, дышать одним и чувствовать твою кровь. Но у времени нет чувств. Оно не сострадательно к эфемерному нашему существованию. Мы так мало вместе. Еще меньше ближе. Так исчезающе мало, что хочется хватать каждую секунду сухими губами, сжимать зубами и не выпускать, словно бультерьер жертву.
Как ты там? Безвестие хуже всего. Жду завтрашнего утра. Ожидание на остановке – и что? Какой ты будешь с утра? Будешь ли рядом? Ждать. Только ждать. Тебя нельзя отпускать, но ты, словно мираж, возникаешь внезапно, и я, как путник в пустыне, тяну к тебе руки и, когда уже почти держу тебя – ты исчезаешь необратимо до следующего утра, вечера, недели. И нет у меня силков для твоей тени, есть только молитвы и бутылка на столе. Время уходит, дорога названа. Я заблудился, и где твой оазис, что дарит воду безумному пешему.
Три месяца с начала нервного общения и пятьдесят два дня от совершения магического ритуала. А все хочу быть с тобой каждый день, и на работе не могу себя сдержать, надоедаю всякими глупостями, часто зову тебя курить, но вокруг все словно сговорились не оставлять нас вдвоем. Возможно, я идеализирую тебя, но происходящее настолько не укладывается в моей нетрезвой голове, что не хочу ни о чем думать – мне просто хорошо рядом с тобой, хочу утонуть, погрузиться в эту музыку, добровольно идущий к реке. Ищу только успокоения своей заблудшей души, покоя в твоих мягких водах, речах, взглядах, морщинках и походке, когда колени наши переплетались в темноте, не различая, где чьи. Если все прекратиться – могу умирать, могу жить, разбрасывать нелепые игры, делать глупости. Дотерпеть до отпуска. Тебе осталось три недели, мне – четыре. Но что это может решить? Ничего.
Однажды ты уйдешь дождливым вечером, обернешься через десять шагов, слабый поцелуй на прощание, тогда останутся мне только сны, в которых так трудно бывает хотя бы увидеться с тобой. Там все еще более зыбко, чем в жизни. Спать. Иду спать и ждать завтра. Без пяти восемь на остановке.


black
Вчера напился и, возвращаясь домой, остановился на перекрестке. Я стоял в центре небольшого чистого пространства, а вокруг проносились машины. Все вокруг кружилось, и нельзя было сделать ни шагу. Как только ступня отрывалась от земли, мир проворачивался вправо или влево, и приходилось приседать, касаться рукой земли, чтобы не упасть. Я даже помню разговор с постовым. Каким-то образом мне удалось убедить его, что мое поведение не представляет опасности для общества. Вспоминая свое вчерашнее состояние, было очень любопытно, какие слова я нашел для неубеждаемых обычно людей. Но даже после того как милиционер отошел от меня, долго еще пытался сдвинуться с места. И тут у меня возникла идея, что, возможно, внешне ничего странного я и не выделывал. Возможно даже, что отвечал вполне рассудительно. Но все же, как добрался до дома?
Проснулся сегодня утром у себя дома, на кровати, похмелье было терпимым, но во времени – черная дыра. И как не силился я что-то вспомнить – ничего не получалось: в мелких подробностях восстановился перекресток, освещенный фонарями и лунным светом, участок асфальта, справа кинотеатр, чуть впереди магазин, светофоры, моргающие одним желтым глазом, афиши. Было тепло. Фотографический снимок пространства, разговор с милиционером, еще несколько секунд и обрыв – черные кадры на пленке. Это испугало меня – я не мог с уверенностью сказать, что вчера это было со мной.


white
Полынью можно откупиться от тебя.


black
Мечусь, как муха по стеклу,
в большой опечатанной квартире,
мрачен и пуст, как чашка с высохшей водой.
Сердце внутри пудовой гирей,
мысли сухи как пробка,
одиноки – их пулей не пробьешь.
Необратимо умерщвляюсь,
распадаюсь, соединяюсь на время водкой.
Нет желаний, нет действий.
Отчего?
Раствори меня в стакане ночью...


red
А мы посмотрели бы с тобой фильм бок о бок, и ощущал бы твою голову у себя на груди, пытался растворять время в море и шептать тебе в ухо, куда мы идем? Мы были с тобой так близко, что закрывали дыхание друг другу, что время осыпалось на нас пушистыми листьями, и я просил у неба задержать нас в этом мгновении. Дай мне этот миг – заложу свою душу, поставлю на кон один к тридцати пяти, дай мне еще времени, tot, твою шею, твои безумные слова – растворяюсь в твоих детских руках и умираю – дай мне тогда умереть медленно, я сразу не могу. Мои губы не наговорились с твоими, они вечно будут искать прикосновения. Они будут хотеть хриплого дыхания рядом, они будут жить отдельно.


white
Крепкий сон.
Взрыв. Эмоции.
Холст.
Краски и цвета и
звуки
птиц, лежащих навзничь,
у
поля золотых подсолнухов.
Крепкий сон.
Два брата в кровати одной
с раннего детства.
Бывшее родится опять
парами, словно близнецы.
Тихо так в моем квадрате,
что в голове звенит.
Рядом с тобой пе-ре-ме-ща-юсь,
словно медуз ловлю,
так ускользаема ты,
так внезапна.


red
Ты уехала в восемь. Но мы были вместе, близко, и ты была особенно красивой после слияния наших тел. Время гонит нас с насиженных мест, на мокрые остановки, полные игривых людей. Мы целовались и пили воду, отбирая друг у друга капли. Умирали под огромным одеялом и двигались с разных сторон. Как перемещалось время, как оно бежало, не обращая внимания на нас, смешанных в одно тесто.
Ты кричишь и стонешь, дышишь тяжело и ласково целуешь, но знаешь время и спешишь домой.
Грядет ночь, она уже спускается ко мне, надеюсь на сон, но твое дыхание, слабость в ногах и память…


black
Удастся ли воспрянуть вновь, оторвать от старого новую жизнь,
вдохнуть в ее тело любовь.
На поверхности бумажных крыльев нарисованным красным солнцем,
на белом полотне сна танцует женщина-зима…
Ее движения мне не понятны,
странны игры горения огня,
из света возгорятся руки,
возденутся, разденутся от кожаных и меховых перчаток,
все нежеланные награды дня заставят тихо засыпать
на пригородном вокзале дорога вновь вернет меня,
изъеденную молью память,
мысли рефлексируют самих себя,
и страшно хочется узнать что будет, как сыграют завтра.
Сегодня мы должны встретиться в 17:45 около магазина, где торгуют детскими игрушками. Нас, возможно, будет трое, и мы не будем придумывать ничего нового.


red
Бегом. Бегом. Быстро по пиву и разбежались, но ты нежна, красива, тепла, заботлива и остальное все – фон. Я чувствую – скоро покатится в мою сторону шарик, что-то произойдет до твоего отпуска, кто-то взорвется по обе стороны существования. Здесь с тобой, здесь без тебя. Зависимость, доза и толерантность – понятия, которыми можно спекулировать. Мне хочется тактильного контакта, электричества и растворения тебя в окружающем пространстве.


white
Стебли содрогнулись осенью.
Пьем вино из цветов.
Покрывало на груди твоей
  ко хну
вс лы лось

от ветра ли?


red
Ты завтра умрешь – три слова. Тебя нет. Что с тобой – не знаю. Не надо было тебя отпускать в это слабеющее утро. Как узнать что с тобой? Попросить позвонить подругу тебе? Под вымышленным предлогом совместной учебы вы смогли бы обменяться паролями.
У тебя все хорошо. Завтра увидимся. Ты ответила, ты хотя бы ответила, это уже хорошо, если что-то вообще может быть хорошо.


white
Замолчи,
я сделаю тебя сладким,
теплым и черствым одновременно.


red
Если ты жива – прости меня, если нет – ничего уже не имеет значения. Пятого числа ты мне так и не сказала то, что я просил, одно слово, и я бы ушел навсегда, просто одно твое слово, но ты сама сказала, что не сможешь это произнести. Ты боялась – я это чувствовал кожей. Но ты не сказала мне «хватит». Прошу тебя, ответь на это неотправленное письмо хотя бы одним вздохом. Только одно слово, если нет и три слова, если да. Я уйду, если ты хочешь, навсегда, я останусь с тобой, если хочешь, навсегда.
Tot, tot, tot – как мантру проговариваю это и смотрю на единственный твой портрет каждый день перед тем, как сознание оставляет меня. А ты так далеко, всего лишь в десяти километрах, ты в таком бесконечно далеком и малом расстоянии. Я люблю тебя и не знаю, как это выразить, только руки мои преобладающим тремором выдают того, кто никогда не сможет быть твоим другом, тем более твоим врагом, прости тогда, Tot, что уйду, может быть навсегда, мне бесконечно тяжело видеть тебя так близко – такой далекой. Я понимаю, что это слабость, всего лишь болезнь, но поверь, нет от нее лекарств, кроме тебя, маленький мой врач. Допиваю последний бокал, последняя рюмка разбита вдребезги, надеюсь лишь на завтрашний день, что будешь ближе, чем потоки воздуха, несущие нас, ближе вдоха, ближе прикосновения рук, ближе чем, ближе настолько, насколько это возможно в поднебесной.
Сердце – слабый орган, что ему надо, беснуется и поет одному ему ведомый мотив для барабана и флейты. Каждый день без пяти восемь оно выпрыгивает из слабого корпуса тела и пляшет на остановке, надеясь встретить тебя, пусть даже не со мной, но просто видеть, как мог сказать тебе, что смогу уйти, чтобы не видеть – безумец, все равно, что желать себе смерти, хотя, что есть смерть, всего лишь прекращение страданий. Каждый день встречать тебя в коридорах нашего заведения и сдерживать себя, сдерживать свою безумную кровь, держать себя в руках, рамках приличий, как тогда понимаешь насколько искусственен окружающий нас мир, эти улыбающиеся лица и надо всем говорить "здрасьте" и быть приветливым, когда слезы, внезапно возникающие, рискуют пролиться у всех на виду, и надо оставаться твердым, всем улыбаться, посетителям и коллегам, а потом заходишь ты, и мир меняет свою окраску с черного на красный, на терракотовый цвета твоего костюма. Ты взрываешь пространство, как это не познаваемо, как непонятно, просто это происходит каждый раз, и рука тянется в карман, где у меня всегда теперь обрезок линейки валидола. Как мне нравятся твои ненакрашенные губы, глаза без теней и улыбка, исчезающая и появляющаяся по одним тебе ведомым мотивам, такая зыбкая и ускользаемая, Tot, моя маленькая...
Вдыхаю запах твоих волос, насколько это возможно, прижимаюсь в маршрутке, к тебе, к колену, к руке, к щеке, и это бог тогда спускается ко мне и говорит: «Иди, греховный, по своему пути, иди больным растущим сердцем и не проси тогда пощады, выбравший свой путь, не проси легкой смерти, сожгу тебя взглядом, приму твою сумрачную душу в огромные ладони, и будешь биться, как голубь в лапах кошки. Не проси тогда отпущения грехов, жалкий смертный».
Почему страх за тебя, я был так одинок, много лет упивался одиночеством, а теперь считаю каждую секунду до того, как видеть тебя "живой и здоровой". И ненавижу время, ненавижу выходные, как пес сплю у телефона, как будто конура моя рядом или жду, когда хозяин вынесет кость, когда эта белая сволочь (телефон) зальется узнаваемой песней, тогда я прыгаю к нему изученным танцем богомола и вслушиваюсь в звуки искаженных голосов в надежде отгадать твой единственный, так издалека, такой холодный и беспристрастный, говорящий простые и такие лечащие меня фразы. Пытаешься составить мне компанию даже когда тебе это неудобно. Спасибо, tot, спасибо. Прости, если я навязываюсь, как липкий овод, как жаждущий крови комар, пытаюсь быть рядом, хотя на то чья воля, моя ли? Не уверен.


black
В шапке дома сижу. Промок?
Старею!
Боюсь болезни как волк.
Недавно вновь начал смотреть футбол. Жадно и нервно. Вцепившись в кресло, меняя позы, сползая на пол, курил, в перерыве пил кофе и впитывал в себя матчи. Была в них иногда особая поэзия. Раздражение, гнев, радость, а главное, наверное, концентрация, когда действие захватывало и растягивалось во времени.


red
Сегодня весь день ждал,
когда зазвонит телефон,
и каждый раз был обманут – голос другой –
не твой.


black
Почему-то вновь стал записывать числа.
Стекла осыпались. Опять пустой звук. На той стороны дороги рынок едва виден из окна. Холодно. Хочется пить и восстанавливаться и останавливаться тоже. Дом изменял возраст, менял на горячий хворост, обвалянный в сахарной пудре – будь целомудренным, человек, часть которого во мне будет пить. Забыться и рвать на себе ногти тупыми ножницами. Люди выходят из домов осторожно, ногами нащупывая твердь земли.


white
По сию пору вспоминаю, как ты умела:
зажечь огонь без помощи рук,
чем-то еще незаметным.


red
Ситуация выходит из-под контроля. Мы остались вдвоем. Весну резали поровну в два граненых стакана, поливали пеной последнего снега, целовались как кошки, локтями прижавшись, выливали жидкость в бездонные горла и молились, пытаясь заснуть хоть на десять минут в объятьях друг друга.
В понедельник после работы ты уехала за сыном. Я поехал домой. Купил водки, шел осторожно, опасаясь слежки. Вечером позвонил тебе.
Вторник – остался дома, ко мне приезжали люди, и среди них была ты.
Среда. Хочу купить пистолет. Спрашиваю у тебя номер, но ты молчишь. Уехала вечером и не позвонила. Ты говоришь, что хочешь быть одна.


black
Брат звонил – ему отвечал.
Что? Не помню,
бутылка пуста.


red
Ждал тебя с утра на остановке: если бы не дождался – не поехал на работу.
В воскресенье твои муки закончатся.
Просил тебе перезвонить, но, возможно, не работает телефон – ты говорила об этом. Только ждать. Только ждать – время все расставит на свои места.
Ты позвонила – и я словно на воздушном шаре взлетел вверх. Но потом опустился вниз – слишком рано. Все еще впереди страшные выходные. Страх не увидеть тебя завтра.


white
Еще одно солнце
провалится в ничто,
уйдет навсегда, состарится.
Ночью возвращаются
одинокие птицы в гнезда.


red
Ты приехала в половину первого с ребенком. Ты повезешь его к родственникам, и, возможно, приедешь после. Возможно.
Ты звонила? Я слышал три звонка во сне и проснулся, но не понял – был ли это реальный звонок или сон. Так или иначе – жду тебя сегодня, завтра с утра, днем, вечером, в ночь, в любую проходящую мимо минуту – каждый миг с тобой наполняет меня жизнью, вливает в меня воду дальнего моря, стакан за стаканом. Я хочу завтра, жду завтра с тобой и задержку во времени, искривления в пространстве. Ждать – мой единственный вариант.


white
Если бы у тебя были глаза цвета вишен,
если бы в руках было солнце.
Я бы и так любил тебя, как овод свою жертву,
беззаветно и непонимающе.


red
Ты уехала. Может быть, звонила, может быть нет, но эти ледяные часы с момента твоего вчерашнего отсутствия с половины четвертого – уже двадцать семь часов. Я подхожу к окну и никого не вижу там. Не слышу твоих звонков, может быть, уши мои стали мертвы. Наверное, ты уехала и переночевала у родственников. Возможно, на обратном пути за тобой заехала мать и ее муж, чтобы довезти тебя, но куда, может быть, сразу до дома, где не было возможности позвонить, а я все жду. Жду, что ты постучишь в дверь, улыбнешься и скажешь: «Привет. Это я!». Но время идет, прячется, перебегает, а тебя нет, и от тебя нет ни слова, ни вздоха, и я уже боюсь завтра, боюсь ужасных новостей – мне всегда представляются черные оттенки возможных событий.


black
И даже друзья заняты.
Чем?
Неважно – разницы нет никакой.


red
Мы сегодня были с тобой. Так близко, как только можно бывать ближе двум существам с человечьими головами без крыльев, если каждый день так – это смерть, но я хочу такой смерти. Хочу быть с тобой ближе, чем возможно, засыпать, обняв тебя и во сне делить одеяло пополам и шептать тебе в ухо сны. Выходить на кухню и курить вместе голыми и касаться друг друга снова и снова, пока глаза не начнут слезиться, тогда обниму тебя и скажу: «Здравствуй, tot, новый день перед нами пляшет, утро ждет наших шагов».
Так странно бывает видеть тебя на работе. Как бы случайно. Ты улыбаешься устало, и я растворяюсь, умираю в этом месте, где меня застал твой остановившийся взгляд. Что может быть больше жизни, только маленькая смерть, когда кричишь, раздавленная мной – тогда рождаюсь и жду тебя в завтра.


black
Любовь иногда бывает беспощадной – когда уезжал в рейсовом автобусе, и воспоминания о минувшем дне не давали мне забыться после тяжелой пьяной ночи. Пища без вкуса, сон без запаха – тяжелый и сладостный от томительного напряжения, от воспоминания образа, голоса, жестов, движений, танцев, взглядов.
Вода, исторгающаяся из глаз, рта, лба, каплющая на руки и с них на пол, неконтролируемый эмоциональный поток, вместе с ним жизнь уходила безвозвратно в прошлое, с каждым нелепым движением, с каждой упавшей каплей.
Солнце истомилось за день и скрылось, разбросав теплые пятна на темную смуглую землю. Хотелось идти бесконечно вдоль белого бордюрного камня. За спиной – гул самолета давил меня в одно целое с пеной на варенье в желтом эмалированном тазу.


red
В размышлениях радужных с тобой по проспекту,
нога в ногу,
как по плацу,
маршируем и веток уставшие позы
гладим,
вскармливаем их разговором,
нашим нелепым рукопожатием.

Вышла, выпорхнула из объятий авто,
хмурая немного, берет на глаза.
Дай обнять тебя и высказать
слов нерассказанных письмена.
Дай секунду-другую удержать тебя
в лапах звериных – покоя не сыщешь,
не догонишь, не остановишь время,
пойду куда-то, назад вышагивая,
осторожно,
с толпой хмельных друзей,
и в секунду оборачивающихся взглядов
разменяю пространство площадей,
Оставь музыку мне,
оставь на деке пластмассу с намотанной лентой,
я так любил сказать это,
каждую фразу слышал
в любую оставленную тобой секунду.

Очередное солнце взрываю огнем,
курю,
ветер в окно,
дождь охладит пылающую память в ночи,
ты говоришь про сон,
я улыбаюсь снаружи,
внутрь слезы, как дождь
на целлофане окна,
я и он – одной крови,
я и ты – разлетевшаяся по краям мгла.
Пью водку с перцем,
болтаю мозги со спиртом,
глотаю пепел сигаретный,
пытаюсь не подойти
к прибору с телефонной розеткой,
дабы не потревожить ты,
боюсь и скалюсь в зеркало
никому незаметным
делаю шаг и еще один в сторону сна.

Крепкий сон.
Настраиваю себя заранее,
что приснишься мне ты в багровом одеянии,
буду рядом сжимать короткий меч,
готовый выполнить повеление императора,
и голову свою отсечь
для выбора, для покаяния.

Еще вдох, еще мысль,
о том, как можно быть везде.
Ведьмой стану – буду крутить колесо
для ночи, для немых птиц.
Голосом остановить ли упавшую прядь на висок,
быстро устать на малой траве,
опять голоса за окном,
опять поют праздные песни,
когда же придут твои ко мне письма,
быстрее умру наискосок.


black
Вчера плавно перемещается в сегодня. Держась за горячую дверную ручку, скользя, я сбежал вниз, покачиваясь, встал под холодный душ – тело расслаблялось, разваливалось – из душевой до раздевалки я шел по ориентиру двух знакомых фигур. Упершись локтями в колени, свесив голову вниз. Голоса, как сквозь ватное одеяло доносились до меня. Подташнивало, с ног сползала жеваная бумага, в кровь превращались мысли и стреляли затем в затылочную область, сильно и без всякого сожаления.
Отпустило почти мгновенно: вдруг стало легко, появился мышечный тонус и, сделав глоток чая, я вернулся к жизни.
Ткань на их лицах – пурпурно-марлевая. Лица темны, движения порывисты. Под утро скатывался вниз. Диван был неровным, а воздух затхлым. За окном падал снег.
Губы угадывались за масками. Тонкая ткань накидок развевалась в такт музыке. Движения перестали прерываться.


white
А я с ветки читаю твои слова, раскладываю их по перьям и улетаю к себе, строю из снов гнездо.


red
Где твое сердце. С кем оно? Скажи мне – не буду жалобно скулить. Боль моя со мной, и не отдам белые одежды никому – буду пить ее по рюмке бутылку за бутылкой. Отвратительный орган, разносящий кровь – дышит, бьется неровно – когда же ты остановишься: хочется покоя. Прошу, дай его мне. Зачем опять поток стрел. Почему не могу быть без тебя спокойным – говорил же про себя, что уже все, что ничего меня не совратит с пути одиночества. Самодостаточность, аутизм – где все это?
Опять начинаю пить. Нет ничего. Ты где-то далеко. А здесь пустота. Она рядом и лапает меня жирными руками, тащит к себе в постель, покрывая поцелуями тоски. За окном луна, два часа ночи и, поднимая пасть вверх, скалюсь и вою. Почему, почему я так болен тобой, что за напасть?
Молюсь за тебя вслух. В четверг, возможно, поедем с тобой в соседнюю область – я сам попросился: с тобой целый день почти вдвоем: ты, я и шофер. Как мне ждать тебя? Завтра намеренно что-нибудь не возьмешь с собой. Не возьмешь, чтобы вернуться. С кем твое сердце? Оставь опыт, привычки, деньги, расчет, секс, обещания и прочую ересь – с кем твое сердце?
Сегодня вторник, а дни смешались в одну кучу – где выходные, где работа, где будни, где праздники? Праздник – когда ты рядом, но ты почти всегда смотришь на часы. Если бы было возможно принять тебя с ребенком навсегда. Ты говоришь о том, что решение изменит твою жизнь – разумеется, изменит – это поворот, где надо решить, куда идти дальше – направо или налево. Со своей стороны клянусь, что буду рядом с тобой, пока ты этого хочешь. Пусть на день, пусть до конца жизни. Но если завтра скажешь мне на остановке, что все, все кончено – уйду навсегда, скроюсь за панцирем невозмутимости. Не буду умолять тебя и просить о жалости, только обоюдное желание имеет смысл, только движение навстречу друг другу. Только так и никак иначе. Пусть мне суждено остаться одному навсегда – не важно. Это моя боль, моя страсть и я хочу, чтобы это продолжалось. Меня не страшит смерть. Знаю – скоро моторчик не выдержит, руки не выдержат – боль иногда бывает невыносима, и некуда от нее скрыться, только зажав кулак ртом, кусать больными зубами плоть и выть, выть, выть.
Там за окном ветер играет с тобой, где-то там за холмом, за десятью километрами ты плетешь танцы кому-то другому. Он – Шива тогда, он – любимец богов, а я – аутсайдер, лодка моя на мели. Я не жду звонка – мне он снится, сон и явь – два отражения утра. Tot, не хочу отпускать тебя утром, вечером розовым и жарким днем. Лето – мы так невесомы в танцах зыбкого пуха – время движет нас домой, в разные стороны остановки. Ты протягиваешь мне ладони, и мы прощаемся, на один вдох коснувшись пальцами. Было же время, когда гладил их, как пьяный, и за окном смеялись ласточки, смотря на нас, я улыбался им в ответ, а ты спрашивала, чему смеюсь – отвечал, не знаю, tot. С мыслью о прекрасном будущем, далеком прошлом хотел бы записать те дни, когда мы были вместе, когда мы спали и, обняв друг друга, различные вкушали сны, мы дегустировали их, по глоточку, я только наблюдал тебя со стороны и плакал, не издавая звука, зарывшись в твои распущенные волосы, обняв за живот и шею, растворяясь и бледнея – засыпал и видел сны, где в поле розовой травы мы бегали детьми.


black
В пустой комнате без декораций,
танцы под бардов,
под проникновенные стихи,
во мне уже пол-литра
русского напитка,
во мне уже десять тысяч слов
для разговора с тобой,
для внезапного неясного чувства,
у меня в кармане горсть углей,
чтобы греть твои руки,
чтобы сжигать твои сны,
и спать, видя картины театра Кабуки
и я умываю....
...В меня пытается вдохнуть слова.


red
В среду мы задержались после работы: пили пиво с коллегами. А потом ты ушла погружать мой огонь в воздух. В четверг мы были вместе, хотя ты хотела уехать, но в последний момент осталась, и опять не хватало воздуха между нами. А сегодня ты ушла за красную занавеску, захлопнула время и сказала: «Прощай».
Неважно – ты сделала так и все, и я один, и мне плевать уже на все, что будет со мной, но не с тобой, tot. Где взять пистолет?
Ничего не изменится – ты уезжаешь к сестре с сыном на неделю. Ты ей все расскажешь – она что-то тебе посоветует, но ничего не изменится и, скорее, я все-таки уступлю в этом молчаливом сражении, бесконечно проигрывая, но что делать. Что делать, tot, я люблю тебя, а ты уходишь, убегаешь и успеваешь на последнюю маршрутку.
Что делать, кого винить в этой ситуации? Как жить дальше? Как существовать без дыхания? Как быть, как смириться с этим, как говорить и быть адекватным, как встречаться с другими людьми, если бы только – ты и никого рядом. Ты что-то говоришь, что может быть завтра, что приедешь – я в это не верю. Хотя бы позвони.
Вот и день прошел, с бутылкой обнявшись, сплю как ребенок, грезы усталые обхватив ладонями. С утра будет жутко – это плата за радостный хмель, за поцелуи пьяные во сне на брудершафт, за одинокие шаги домой.


black
Неделю никто не звонил.
Сегодня телефон не молчит – удивлен,
но приятно.


red
Стартовало твое отсутствие. Двадцатого должна вернуться в четырнадцать с чем-то там часов. Тебя встретят и проводят. Вчера был слишком прямолинейным – почему уходишь ты, может быть, обиделась или беззвучно дала мне ответ, которого давно жду. Скорее всего ты сегодня не позвонишь.
Тоже уезжаю на пару дней.


white
Хочешь ли тогда?
Сплю или живу,
все это сон и явь.
И грезы, из которых смех.
Вода из глаз и мед с груди
и розовый рассвет.
Любовь и ветер
с обратной стороны луны,
где сливаясь со стеной,
я жду тебя безумный и слепой.
Ты плачешь иногда без слез,
а я в твоем отсутствии – мертвец.
Но завтра будет солнце, воздух,
и мы в пути, ладонями прижавшись,
молчим, считаем время
до сна,
до сна,
до сна…


red
Ты где?


white
Выпьем еще вина
по пути домой – оно поможет нам не спать,
оно разрисует глаза красным,
заплачет словами,
сделает нас друзьями
на эту еще не начавшуюся ночь.


red
Полдень. Твой звонок. Тихий голос издалека. Ты говоришь про концерт, про праздник пива и что-то еще. Я плохо слышу и переспрашиваю тебя, но говорю тебе на прощание: «Счастливо, tot».
Уже сто двадцать три часа без тебя и сколько до встречи? Дай бог, что меньше.


white
Никогда не говори про сонную ночь,
я не дам тебя спать,
пока рядом на узкой кровати
под одеялом лебяжьего пуха,
под звуки ситара
Морфей не обнимет нас.
Друг друга будем говорить
и петь на языке наших птиц,
сливаясь ртами, как вода,
как молоко и мед


red
Вечер. Ты, наверное, уже в поезде. Ты уже движешься в направлении меня, и оттого мое зыбкое спокойствие исчезает, как пятно горящего алкоголя, разлитого по барной стойке. Ты не позвонила сегодня. Может быть это знак. Принимаются ставки на твои для меня слова: «Все», «Не знаю» или «Да». Tot, чем ближе ты, тем непонятнее и сердце бьется неровно. Ехать ли мне завтра на вокзал? Скорее нет. Ты этого не хотела, я этого не предлагал. Все будет зависеть от тебя – отпуск и мои отработки. Все будет в твоем графике. Как работать – как отдыхать. Варианты есть. У меня нет никаких преимуществ, только окно открыто тебе, связан с тобой толстыми красными нитями, сжимающимися и растягивающимися как резинки, через которые прыгают девочки во дворе. Время. Ты всегда говорила о времени. Мы уже почти два с половиной месяца близки. Все решится или не решится завтра – один шанс из ста. В понедельник, в день твоего рождения – девяносто девять. Что делать – ждать, пожирать время.


black
День этой свадьбы – я сторонний наблюдатель,
заметно по количеству вина.
Пусть в вашей жизни
столько слез счастливых,
сколько сумею выпить я.
Вдыхайте их по капле
губами, склеенными рот ко рту,
и наливайте мне побольше – все сочту,
так бы поцеловать или
намек хотя бы, хоть улыбку,
я попросил бы в долг вина
на точке – знают там меня,
голос Ваш с утра
уже во мне колоколом звенит,
целую пальцы, фразы прижимаю тесно.


red
Начинается вечер. Ты, наверное, уже дома. Поезд должен прибыть в три. Ни звонка, ни звука приближающихся шагов. И я не удивлюсь, если вообще не позвонишь или позвонишь и скажешь, чтобы не ждал, что больше ко мне никогда не приедешь. Завтра надо будет сходить за водкой. Завтра или послезавтра завянут розы. Ты обещала позвонить, когда приедешь, но сколько твоих обещаний покрылись пылью. Зачем ждать тебя тогда, но что остается: только улыбаться спирту – он меня уже не берет в свои путешествия.
Девять. Я не выдержал: позвонил. Лучше бы этого не делал. Ты холодно ответила, что не заедешь ко мне. Я просил тебя перезвонить, и в начале двенадцатого кто-то звонил, но я к тому времени спал, убаюканный полулитром горилки.


black
Шляпа упала – умер,
как странно,
внезапно,
в морозный яркий полдень.


red
Наверное, это все. Но я должен увидеть тебя еще хотя бы один раз. Чтобы ты сказала мне все глаза в глаза. Хотя бы на минуту.
Утром ты позвонила и обещала, что приедешь, и небо окрасилось розовым, и бог посмотрел на меня из глубин времени. Тембр голоса, почти так близко и есть желание жить и хочется, чтобы тело заживало быстрее.


black
Снова воздух пытался протиснуться меж нами, и было так волшебно, так невыносимо тебя отпускать.


white
Не говори, не издавай звуков,
я залижу твою рану
собачьим языком,
словно оборотень замру,
вывернув лапы,
шерсть к телу, жаром зверя
прижму к траве,
пар изо рта, вой на луну,
зеленые глаза – не бойся,
иначе разорву тебя,
сломаю твои кости,
но пока замри.
Душа твоя мечется по клетке,
я чувствую ее толчки по стенкам сердца,
по груди – сосок на ней дрожит от нетерпения,
упал, прилип твой темный волосок
на белой шее,
запах крови,
мыслей аромат и притяжение
почти стеклянных глаз,
треск ветки вдалеке,
мышцы напряглись,
я слышу чужой глаз, но чей?
Не мой и не твой синий
он – красный и подвижный
по моей шкуре, к голове, на лоб – остановился,
но слегка кружится.
Дымок вдали и острый глаз стрелка,
улыбочка твоя – в ответ оскалился
я тоже,
набок повалившись, обильно заливая
грудь твою
бокалами крепленого вина.


red
Все. Теперь уже по-настоящему все. Провожал тебя с ребенком: он уезжал по путевке в местный санаторий. Возле автобуса нас встретил Black, и ты сказала мне: «У нас все кончено». Я попросил – ты сказала. И теперь все.
Бритый наголо, с надписью на животе и штрих-кодом по всему телу посылаю тебе тридцать три желтых гвоздики – твои любимые цветы, tot, я …


black
Что в маленькой руке, схватившейся за поручень. Движение, вытолкнутое на середину круга. Временная иллюзия, заметная у горизонта, птичья стая. Невозможность сна – призраки начинают танцевать, стоит закрыть глаза. Душат за шею, дергают за волосы, царапают руки. Ориентация, плывет рука, нога…


red
– Что ищешь?
– Ищу жизнь.
– По секундам коплю, складываю в опустевшее сердце. Хотя бы часик набрать.
Во второй раз рвутся тонкие нити вен, связывавшие нас, и только сапожная игла на пустом столе – сшить обрубки.


black
Утро. Рейтинги. Таблицы. Интернет украдкой. Плохое самочувствие. Недобрые лица, спешка, покупка дисков, просмотр мультфильмов, обзоры новостей, ужин.
Волнительное выяснение предела работы. Уточнение. Курение одну за одной. Кашель. Конфеты. Отказ от шампанского. Бег на вокзал. Езда. Раздражение. Прогулка вдоль поля. Насморк. Еда. День рождения. Обмен информацией. Игра. Футбол.


red
Два часа ночи. Не могу спать. Завтра приедет брат, и, может быть, мы выпьем пива. После двадцать третьего, после того, что произошло утром, я похоронил надежды. Чтобы не остаться одному, чтобы не сойти с ума позвонил товарищу – он оказался не занят, приехал, и мы сидели и пили пиво, смотрели старый фильм. Пытался отвлечься в непринужденном общении.
Время около половины пятого: мы курили на балконе, и я услышал странный звонок. Кинулся к телефону, но оказалось это домофон, а там твой голос, и через пару минут ты уже стояла в дверях – пьяная, почти в истерике, плакала, говорила, что испугалась, что осталась одна в центре города, очень нетрезвая и как добралась – вообще не помнила, говорила, чтобы не выпускал тебя из дома неделю.
Втроем посидели на кухне. Вечером проводили друга и полтора дня затем почти не выходили из постели, ноги плохо слушались, от безумного количества секса сводило мышцы. Шептали любовь в лица и растворялись друг в друге.
Тебе очень плохо было вчера. Восемь часов не приходила в себя, компрессы, таблетки, тазики – ничего не помогало, и я боялся за тебя, но после литра молока тебе стало лучше, и ты решила ехать домой. Я сказал тебе напоследок, что со мной будешь, когда станешь свободна – вряд ли смогу иначе.
Хотя если ты придешь – разве я не открою дверь? Разве не обниму и разве не жду тебя уже сейчас, когда еще не остыли следы твоих шагов, хотя в очередной раз понимаю, что не вернешься. Ведь ты не позвонила – может быть, не смогла, может, не захотела, может быть, что-то еще, голос…
Только бы у тебя все было хорошо. Болезнь. Твоя кровь стала частью моей, густая и темно красная – она внутри и тянет меня к тебе, и пусто так вокруг, что предметы теряют привычные свойства, и время такое медленное, и часы падают на пол, и не хочется жить.


white
Цветы, как возможность видеть мертвую красоту.
Цветы, как желание касаться твоих рук их лепестками.
Цветы, как символ жизни.
Цветы, как то,
что обменять смогу
я на твою улыбку.


red
Мы с тобой не сможем без тебя. Мы братья, сестры, кровь одна, разделившаяся по обе стороны, на два одинаковых ручья. Уже четвертый день от тебя нет ни слова, ни птичьего крика в безумно синем небе. Какая-то женщина в черном стучала в мою дверь – может быть, твоя мать. Любые слова любимой – я был невыносимо тверд в последний час, тут-то сказать тебе все, но ты решила, и я про себя решил, но ждал, что, как это умеешь только ты – непредсказуемо, взорвешь реальность без предупреждения и превратишь во что-нибудь фантастическое – то, что снилось тебе вчера.


white
Из пальцев левой руки текла кровь,
из правой – мед,
соль на сгиб локтя – текилу на стол,
неосторожный нож выпал из рук.
Что мы делаем здесь вдвоем
в час Юпитера,
в год Быка.
Над нашей крышей
сгустилась ночь,
и день вчерашний ближе стал.


red
Увидел тебя в обед – прошло десять дней – немного отвык. Ты обещала приехать, но позвонила поздно, часов в десять, сказав единственное: «Прости».
Все слишком быстро. Ни слова о твоей жизни. Только новости и сплетни.
Сегодня было магически ласкать тебя белую и расслабленную, и ты дарила в ответ веточки седых елей. Я был выжат в августовский вечер, и нам было воздушно вдвоем. Время идет, а все меняется – ничего не изменяется.


black
Выпорхнуть из храма птичкой,
упасть на землю шляпой,
поговорить с домашним синим тапком,
смотреть на цветы из пластмассы,
бумаги разбрасывать по карнизу,
в отчетах ставить факсимильную юность,
затаптывать в жижу гладь перламутров,
жемчужин желтые надкусывать и смеяться,
ожидая подвоха от зеленой ткани,
занавесок цвета детских шахмат.


white
Посылаю за тобой трех ангелов гонцов: Габриеля, Зазеля и Фириеля. И пусть без тебя они не вернуться. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.


red
Все выходные пил бездумно и много, все подряд. С кем только можно было. В пятницу ты ушла, не осталась. Сегодня ты не приехала и не позвонила. Чувствую, как ты удаляешься. Пытаюсь не звонить, но на работе просто не могу выносить «одиночество», зная, что ты совсем рядом, через несколько комнат.


white
Возьму я соломы с копны,
свяжу, сплету поясок,
вплету в него колосок,
колосок с сорока зернами,
с сухими корнями.
Возьми поясок, мой суженый.
Пока луна есть на небе,
вода в реке,
следы на песке...


red
Ты была сегодня? Мы были вместе? В постели? Словно все сон. Как будто не было ничего. Как будто не было тебя и лишь пустые стаканы на столе, окурки со следами губной помады и мятая постель, как улики, но сердце отказывается верить, что квартира невыносимо пуста, что хочется скулить, бить ни в чем не повинные вещи, что твоя фигура неумолимо отдаляется и еще через сто шагов скроется за листвой деревьев. Верни мне сердце, зачем ты его каждый раз увозишь в дамской сумочке, машинально забираешь вместе с сигаретами – я не могу без него жить и тебе оно ни к чему – отпусти его из своего дома, и оно докатится маленьким розовым мячиком в слабеющие руки. Нельзя, нельзя, нельзя пускать тебя к себе, нельзя звонить тебе, нельзя курить вместе, играть в карты в одной компании, нельзя слышать тебя, нельзя видеть, вдыхать твой запах, потому что сердце мое, словно вшивый пес, срывается за тобой и не оставляет сил жить, существовать, что-то делать, что-то понимать, голова кричит – не делай, не звони, не встречайся, но руки сами набирают номер, идут к тебе, сердце катится в твоем направлении, слова лезут наружу – что с собой делать, пристрелить?. Понимаю, что ты не любишь меня, знаю, что уйдешь, ты же каждый раз уходишь – поверь, я устал, очень устал.
Ты подарила мне игру, и теперь она медленно, но верно убивает меня. Как забыть тебя, чтобы не умереть, как помнить о тебе, пока сердце мое у тебя, где-то на туалетном столике, между расческой и губной помадой. Ты ушла и, оказавшись когда-нибудь здесь – снова уйдешь.


white
Сел, склонившись над раздавленным комком,
наполненным жизнью минуту назад
и начал вращать время,
положа руку
вместо птенца на тропу.


red
Семь ночей и солнце над пятым холмом. Tot, я сегодня пытался спрятаться, но все равно наши дороги пересеклись возле остановки. Мне было направо, тебе – прямо, но ты обещала позвонить завтра. Хочется сказать простые слова. Прости, хочется ждать, но не безнадежно, а хотя бы на два часа – время, отведенное для нашей игры. Где ты сейчас? Где? Твой ход, tot.


white
Не прилетела, не пришла. Без крика – чудес не бывает.
Пересчитав серебро звезд в ночи,
верну тебе крылья,
отдам мои ветры,
чтобы летать могла быстро,
как птица умирающей ночью
над телом рассвета.
Летаргический сон – волшебная сила вина,
прости если моя тетива
ослабела в твоих руках.
Я, бывало, воспринимал нас, как одно смешное существо с сердцем одним, одной головой и шестью руками.


red
Отдыхали с тобой на берегу озера. Осталась на ночь. На еще одну безумную ночь. Спали всего три часа, на работу поехали к обеду.


white
Я в тени. Меня зовут Транка-Руас. Меня никогда не видно, именно поэтому при удобном случае я, как губка впитываю все – от нападений до оваций. Не могу сидеть, сложа руки, мне постоянно нужно что-то делать, иначе мой внутренний мир умрет. Мне не хватает дыхания.


black
Ночь разорвана шагами пополам,
заплетает линии следов в один апокриф.
Никогда не завершится этот день,
свернулся в мяч,
собака испугалась –
и я когда-то был жесток.
Рука прилипла к кнопке пульта,
взгляд не оторвать от мелькания строк.


red
Кусаю за руку,
так что шерсть Ваша на пальцах,
не шелохнулась.
На ладони – узоры слюны,
хвостом виляю как метелкой,
пью чай невкусный, в глаза смотрю,
играю с платьем,
скулю, когда уходите,
ночью встаю на лапы,
на подоконник морду кладу,
гляжу в окно,
встаю на лапы,
когда касаетесь меня за ухом,
лапой, затянутой в перчатку,
дурея от духов,
бегу за вами.


black
Звонки.
Звери молчат – это женщины
голубых кровей и красных


red
Ночь. Пытаюсь убежать, скрыться, спрятаться в другом городе, возможно даже переехать сюда навсегда. Но вряд ли у меня это получится – меня слишком тянет к тебе. Последний раз видел тебя во вторник, а сегодня уже пятница. И увижу теперь, наверное, не раньше следующей недели. Только глаза остались живыми – грустный мир, мир в котором нет тебя близко, где нет нашего «вместе», где время остановилось, замерев навсегда в твоих словах.
А потом была еще одна кошмарная ночь. Ломка. Пот и холод попеременно. Дурные сны, звуки вокруг. Солнце где-то на краю моей жизни и страх, что ночь никогда не закончится. Ты будешь справляться о здоровье. Коллеги говорят тебе, что похорошела.
Видишь черный цвет, смешай его с огнем. Сигарета носом вниз провела по наружной стороне ладони и ужалила бы и умерла, и больше, прошу Вас, не задавайте вопросов, на которые нельзя ответить словами.
Женщина на песке цвета солнца в бледных одеждах с распущенными волосами сидит, поджав под себя ноги, и смотрит вдаль, за горизонт.
Last hour. Это было на желтом песке, и я черной птицей клевал свою смерть с ладони женщины в белых одеждах. А, склевав ядовитые ягоды, заснул, и теплое море лениво облизывало мои лапы.
Последний час, последнее rendez-vous, и ты не будешь смотреть на часы, нервно посматривая в окно и ждать. Будильник заведен – сердце остановится в назначенное время, посему побудь со мной здесь и сейчас. Я нарисую твои бумажные игры на мокром от дождя стекле, а ты будешь задумчиво смотреть на меня. И, только вызвав на поверхность твою улыбку, можно будет коснуться губ и медленно сползти со стула на пол, на колени – внезапная потеря мышечного тонуса, и аморфной амебой буду на полу улыбаться уходящему времени. Ты будешь таять, растворяться в густеющем сладком воздухе вкуса вишневого домашнего вина. Ты будешь смеяться, и солнце за твоей спиной будет покачиваться в такт вздрагивающим плечам. Высыхающие капли дождя будут нежится за распахнутым окном, и проворные пальчики проникать в грудину, нащупывая в глубине плоти испуганное красновато-серое сердце и рвать его наружу вместе с потрохами, со старыми играми и потерянным временем.
На столе пустая бутылка из-под вина. Два стакана: один со следами твоих губ. Вмятина на подушке для сидения. Брошенные женские тапки. Пепельница с окурками и недоеденный картофель в твоей тарелке.


black
Поглощаем напитки, содержащие спирт, и воду, и разную гадость,
Вместе с друзьями становимся свиньями,
вспоминаем совместные пьянки,
я собираю пакетики чая
на окраине дня
в компании с тишиной и музыкой.
Пьем водку,
плачем.
Музыка – протяжно и ритмично,
я – атонально, и тишина – беззвучно.
Сквозь смех,
лишь вздрагивают молчащие плечи.
Снова и снова упираюсь лбом в новые правила жизни.
Людям надо звонить, делать подарки, справляться о здоровье,
а только к бутылке тянусь искренно, радостно.


red
Ты вчера уехала на такси около половины двенадцатого. Мы говорили о нас, вспоминали.
Мы никогда не будем вместе.
Сегодня ты расслаблена, нежна и особенно красива, долго смотришь, изучаешь, даже позвонила вечером.


white
С рысью лежим,
молчим, наблюдая луну.
Теплая ночь.


red
В обед поехала домой, вернулась через полтора часа, хотела ехать к подруге и осталась опять. Пили много воды, выходили посидеть на летней траве.
Уехала утром.


white
Снится, что рысью ты обратившись,
по чаще лесной лапами,
мягко ступая, крадешься.
В зеленой листве, пронизанной солнцем,
шкура, как зыбкое облако света,
незаметная для птицы со смешным вихром,
где-то в лесу собирающей ветви
для круглого дома,
в клювике носит,
ищет, топая важно, как грач или ворон.
В хвост собраны перья на ее голове,
глаза горят сильней, чем у рыси,
он песенки себе бормочет о волшебном сне,
нет суеты – насмешка над собой,
в движениях его ты видишь новый день.


red
Звонок. Я его жду, жду любой трели, пусть даже соловьиной.


white
Яркий желтый песок. Море вдали играет с посланниками солнца, отражая их в глаза, создает радужные картинки. Женщина, черноволосая, невысокая, сидит и рисует веточкой на песке письмена, шевелит губами. Одежда изо льна едва колышется под теплым ветром. Женщина запрокидывает голову назад и смотрит в голубое небо. На песке около нее письмена. Постепенно стареет вечер. Лицо, губы, ветка, движения ветра на песке и дальше к морю.
Птица с верхней точки, с надира, с крыши как бы взлетает и делает круг вокруг тебя, садится на песок и медленно подходит ближе. Видно руку, которой опираешься на песок. Птичье перо, лапки, человеческие губы на руке. Ты пугаешься и отдергиваешь руку. Закрываешь лицо. Все повторяется. Из-под твоих ладоней – вода и перышко в руке. Ты зажимаешь его в кулаке и, сползая на песок, засыпаешь.
Тебе снится, что ты – рысь, крадущаяся в чаще. Следишь за птицей. Птица поет, собирает веточки.
Горящие глаза рыси следят за ней.


red
Ночь. Ты и я в маленькой комнате. Закрытая дверь. Узкая кровать и тепло. Тепло вокруг и внутри. Ладони, пальцы рук и ног, спутанные волосы, открытые губы, закрытые глаза, влага на животах, плечи, колени, уши, остановившийся звук, замершее время, движение, твои косы, горячие спины, мгновенные сны, взгляд одинокой луны, пока темно, не осознавая, кто, где, и только свет возвращает нам наши тела, только рассвет разрывает нас, и бессильно выключаюсь, даже не могу поднять руку, чтобы ухватить за край халата тебя, убегающую в другую комнату, умирая на час.


black
Страх – чудо восьмое тьмы и мелодий.
Из-за весны я готов поспорить,
один к пяти шансы против.
Лень как хочется быть богатым,
лень как хочется умирать по средам.
Исчадие ада, бездна сна,
непонимание ветра.
Корова, остановившаяся посреди луга,
на правой реснице ее вода,
контактная линза, богиня,
почему продавщица так улыбается,
когда покупаю порно.
Слабый волей и туда же, оттуда
на все времена, гори красным пламенем,
так, чтобы дотла, дом, заселенный тетеревами.


red
Ты говоришь, что все возвращается,
что на следах твоих отпечатки людей,
на стеклах – шепот и слова.
О чем, любимая, зачем?
Время, что было у нас – где оно, расколотое колесницей, где оно в полях, где оно, засевшее иглой насквозь через глазницы, через наши ничтожные тени. Ты рассекаешь надвое пространство одной рукой, едва взмахнув крылом – я умираю в оставленном тобой дне и рождаюсь каждый раз, услышав стук в дверь, и все опять как свет и тьма – ты и я, черное и белое – мы видели, как темнеет осенняя земля. Тогда тела становятся легки, и души взлетают вверх к одной луне.


white
Нараспев за шиворот,
вниз по спине
дождь скользит
на душных полозьях июля.
Мы упали в любовь
во время слез неба.
Безудержных рыданий
вода, и наши тела
растворялись в мокрой траве.


black
Утро для меня ночь. Время сдвинулось. Утро, когда жадно пью воду, оставшуюся в чайнике, когда за окном не проснулось еще солнце, но уже замолчала музыка. На левой руке матовые перья, вместо правой – крыло, и с первым глотком алкоголя ноги превращаются в цевки, тогда боюсь ходить, ложусь на пол и пытаюсь заснуть, но громадного роста люди врываются в сон и отбирают мысли о тебе, смеются над человеком, потерявшим сердце, говорят на разных языках, посыпают меня жирными белыми личинками и блестящими тараканами. Руки связаны устами сна. Кричу и не слышу собственный голос, давлюсь слюной, пытаясь открыть рот, вращаю головой и проваливаюсь в благодарное небо, делаю еще глотки, пока сознание не мутнеет окончательно, приобретая цвет грязного бутылочного стекла.


red
Хорошая новость, которую не можешь сказать по телефону. Я пытаюсь угадать, но тщетно – на утро ты забываешь то, что хотела сообщить.


white
Она сидит на берегу. Волосы закрывают лицо. Руки ее перебирают дощечки, часть из которых уже прочитанные, лежат слева от нее горкой, готовой для костра. Губы женщины шевелятся, ветер перебирает волосы. Ее дыхание в унисон с морским бризом. Волны выбрасывают к ее ногам новые и новые письмена, нацарапанные на облизанных морем небольших дощечках с налетом соли и прилипшими ракушками. Она читает их и говорит, шепчет про себя:
«Не надо, зачем ты меня рвешь на части – я здесь так одинока, так цела, в белых одеждах, в хижине с вишневым деревом на крыше. Зачем ты сеешь сомнения в моем больном сердце, зачем такие слова, зачем мне все это, почему я здесь, и собираю выброшенные морем письмена и жадно проглатываю их. Близнец – два человека во мне: один готов пуститься вплавь, не зная адреса, куда-то к тебе, к тому, кто пишет мне эти слова, второй – камень в моем сердце – ждет лепешки из кукурузы и прогулки за водой к роднику. Какая-то черная птица постоянно сидит на моем вишневом дереве, но не клюет вишни, а смотрит на меня угольными немигающими глазами. Мне как-то не по себе от ее взгляда. Замахиваюсь на нее палкой, но она не улетает, а все сверлит меня взглядом, кидаю ей остатки лепешек, но она не клюет, она спускается ко мне, почти к моим ногам и на клюве ее вода, вода из глаз.
Что со мной – я перестала спокойно спать, мне неудобно на циновке одной, хочется твоего тепла, хочется, чтобы ты слова твои читал мне сбивчивым шепотом и время от времени протягивал губы к моей груди. Где дети мои, нерожденные, бледные создания – мы будем гулять вместе около ручья с ярко-желтыми плодами, под тяжестью которых ветви деревьев опускаются почти до самой воды, а потом подниматься по холму, дети будут повизгивать от страха, сидя на твоей шее, так будет им высоко, маленьким существам, так удивительно и тепло нам от солнца и собирающегося к вечеру дождя. Ты будешь называть меня «tot», только в моих снах все так прекрасно – и с утра я пропалываю кукурузные грядки, хожу за водой. Тело мое, как камень, как мягкий гранит – тронь меня, и я стану нежной как вода, как сок плодов дерева у ручья. Ты будешь шептать мне «tot». Где я – не знаю, здесь так прекрасно, но так одиноко стало, когда я увидела птицу на моей вишне, когда увидела следы на песке и ловила таблички с письменами – я знаю, что все это для меня. Это не сновидение, это я, кто меня здесь заставил жить – я почти не помню людей, я помню лишь солнце и синее, серое, голубое, черное, сиреневое, зеленое море».


red
Настанет ночь любви,
и ветер погасит
три десятка свеч.
Кот рядом с ванной
прыгнул на доску и смотрит на меня,
как льдинки бесцветны зрачки,
воровских дней названия.
«Неженка», – скажешь ты,
и в меде утонешь сладкая егоза.
Плоть твоя, как цветы.
Плети мои плечами коснулись груди
и отстранились стыдливо.
Стук коней, стук колес.
Заполночь возвращаюсь домой,
одержимый желанием курить,
одежду сорвать напоследок с тебя,
одеть и рядом уснуть.


black
Смерть – самая верная из моих женщин, алкоголь – лучший мой друг.


white
«Почему мы так прилепились друг к другу?
Я не знаю, что ты для меня. Но представить, что тебя нет в моей жизни, вообще нет – не могу. Я просто не знаю, как это, если бы не было тебя.
Нагая, я ложусь на песок, головой к морю и шепчу ему о своей любви, прошу тебя, вода, укажи мне путь, дари мне его слова, письмена на табличках. Собираю их каждый день и все помню наизусть. Засыпая, они во мне, словно твой голос с другой стороны земли, словно ласкающий ветер гладит по щекам и заплетает волосы в хвост, проваливаюсь в руки сна, и ты за моей спиной говоришь «tot», я не понимаю твоих слов, а ты повторяешь: «Tot, tot, tot» и гладишь меня по голове за ушами. Я падаю на живот, перекатываюсь на спину, лапы безвольно замирают в воздухе, глаза мои слепы – не вижу тебя, только звезды вверху и птица кружит над вершинами деревьев. Мурлыча, рыча и упуская сознание, теряю себя в чаще сна».


red
Это все сон. Сон. Я заснул зимой. Весна, любовь, ты, лето – все мне снится, какой долгий сон. Встать с утра и ничего не помнить, пойти на работу и увидеть старых знакомых, и не знать тебя близко, только здороваться и улыбаться, как со всеми. И не бояться встречи с тобой, не дрожать. Бог, зачем дал мне все это. Я слабый человечишка – забери назад или возьми мою жизнь, не хочу этой ноши – она непосильна для меня, отдай в рабство, дай дел на целую вечность, сделай помощником Сизифа, только забери у меня любовь, возьми, прошу слабеющим сердцем. Я муравей – и мне надо нести свою травинку. S.V., ты – сон, ты – ветер в сумерках, ты – трава на полных лугах, ты – кровь моей войны, возьми мое сердце, сделай меня черным озером, подари нежность воды, отправь ребенком на остров, где будешь только ты – черной птицей, водой ручья, веткой на песке, выдохом затаившегося зверя, разрывающей моей любовью.


white
Красный наполнит ветер кровью.
Черный даст тишину ночи и возможность быть невидимым.
Белый очертит круг и защитит. С вершины холма ты превратилась в точку – ушла в свой дом, легла спать, расставив у двери ловушки.


red
Ты оказалось здесь рядом, внезапно, необратимо и как оказалось навсегда. Слишком много совпадений. Ты возникала внезапно, появляясь с ветром, врывающимся через балкон.
Смерть заглатывает меня стакан за стаканом, вливаю в кровь яд, безумное веселье, депрессию. Алкоголь, словно удав, гипнотизирует и переваривает меня который уже месяц. Солнце умирает, и наступает бесконечная ночь. Я закрываю глаза и вижу дерево и тебя, сидящую на песке. И сон – тогда моя настоящая жизнь, жизнь посреди существования. Но пока Бог продолжает будить меня, возвращает каждое утро в ад, в утробу змеи, в боль и спазмы цепляющегося за жизнь тела.


black
Стакан засасывает меня, пытаюсь удержаться, но неведомая сила толкает к горлышку бутылки, там живительная влага, там много света, тянусь, ныряю внутрь и задыхаюсь в алкогольных испарениях, бью крыльями, брызги ложатся на поверхность стекла и сквозь него видны "Золотые ворота" на расстоянии пера, клювом разбиваю темницу и бросаюсь туда, где потерянные души водят вечные хороводы и зовут, смеются, шепчут: "Иди к нам".
Мост. Ночь. Ветер. Полет. Сломанное о воздух крыло. Удар. Свет.


red
Игра, остановившаяся в самом конце. У нас на руках карты еще на три хода, но мы замерли, не сделаем ни шага, ни одного поцелуя, даже руки наши каменные, только дуновение воздуха, и глаза друг в друга, и жизнь разломилась на две судьбы и так до самой смерти – одной на двоих, только я умру завтра, а ты через сто лет, но что такое век – лишь время, когда моргнет глазом орел с крыльями до белого солнца. Душу красную, частицу бога прими в себя река безмолвия, лес роди новую свободу.
Счастье жизни, улетающей как два сердца птиц, родившихся в новую луну. Ты касаешься пальцем подбородка, ты протягиваешь мне ладонь, полную жизни, улыбаешься и любишь кого-то за третьим холмом.


black
Темной тропой меж черных скал,
соломинка тлеет, освещая путь,
огромной колючкой
растерзаны души людей,
собаке и вороне дать воды,
плоды у дерева,
танцы глубокой реки,
ледяной ветер,
острые стрелы,
дикий зверь съедает сердце,
любимая, я – невинный солдат,
правое крыло мертвой птицы.
Ты – с другой стороны ложа,
за марлевой тканью,
я tot, кто говорит люблю,
ветер вокруг твоих волос,
излом нашей веры,
слабые ноги, белые холмы,
твои глаза пронзают со всех
сторон луны.


red
Ночь. Ты тащишь меня за руку вглубь спальни, передвигаясь неслышно, наклоняешься вперед, становишься на колени, рычишь и, поворачивая голову, я вижу, что глаза твои красны при свете луны. Опускаюсь вниз, ты кладешь на грудь мягкие лапы и выпускаешь когти. И не говорить слова, только дикая сила, кровь на клыках и немигающие глаза. Только любовь в твоих глазах, только страсть и утекающая жизнь.


white
Просыпаюсь и смотрю на женщину напротив и знаю, что она жена мне, посланная богом, и нет больше никого в этой жизни, и это единственный вариант под нашим солнцем. Осторожно пробираясь по песку, ты протягиваешь руку ко мне и говоришь:
 – Твоя вода здесь.