Глава 21
В половине шестого Ира была у входа во Дворец Республики. Там же уже ожидали еще раньше подошедшие Тоха с Давидом. Андрей за девчонкой поехал; Пашкевич собирался прийти с двумя друзьями, а у одного там какая-то проблема вылезла ни с того ни с сего; Антоха звонил, матерился, стоянку для байка найти не может; Витя в последний момент пообещал «подумать», но на него вряд ли можно рассчитывать – джазовым исполнителям панки мало импонируют.
«Ну их в самом деле, – подумала Ира, – всех опаздывающих. Время встречи строго оговаривалось, можно было предупредить все возникающие препоны. Ну Пашка ладно, у того форс-мажор, а остальные пускай пеняют на себя в случае чего». Главное, что ее хахаль тут, а там трава не расти.
– Привет! Давно стоите? – Она чмокнула Антона, а тот в свою очередь притянул ее к себе.
– Не, минут десять. Зачем тебе взбрело в голову притащить нас сюда так рано? Торчать полтора часа на жаре!..
– Я хочу попасть поближе к сцене, – тоном, не терпящим возражения, ответила Ира Давиду. – И торчать нам не придется: сейчас примостимся посидеть прямо здесь. От входа ни шагу! И не расходиться! Тут скоро все забурлит, потом друг друга не найдем. А ты чего в жару в черной майке приперся?
– Символика прежде всего, – важно продекламировал Дэйв. – Зато ты похожа на поклонницу каких-нибудь «Премьер-Министров». Кто тебя надоумил голубые джинсы и тельняшку на концерт «Короля и Шута» надеть?
– А я вам буду сигнальной точкой. Чуть отстанете – ищите светлое пятно во всей толпе, оно с вероятностью сто к одному окажется мною. К тому же тебе пора бы уразуметь, что у меня свой стиль, и он может не совпадать с принятым в той или иной группе, – ей нравилось пафосно говорить о всякой ерунде. – Вон, Тоха меня поддержит. Да, дорогуша? – и Ира незаметно хлопнула своего кавалера по худому заду, в это самое время с невинным лицом смотря прямо в глаза Давиду.
– Кхм! – Антон укоризненно посмотрел на нее. – Да, «дорогуша», – добавил он после паузы и в отместку крепко ущипнул за бок, так что та вскрикнула наполовину от боли, наполовину от неожиданности.
– Так и до драки недалеко, – задумчиво проговорил Давид, стараясь сохранять серьезный вид. От него не ускользнуло ни единое скрытое движение вечно развлекающейся издевательством друг над другом парочки. Последняя же с искренним изумлением повернула к нему головы:
– Все-то замечает.
Через час открыли центральный вход, и сквозь этот узкий канал во Дворец Республики стала медленно и тягуче вливаться огромная толпа, в большинстве своем малолетки: худые подростки с грязными волосами, впалыми бледными щеками и длинными пальцами. (Хиппаки и панки – бледные поганки.) Многие в очень запущенном состоянии, но все как один смотрели гордо и с чувством собственного достоинства несли свою единственную в своем роде и неповторимую персону в массы. Думает, если куртку напялил, так все можно!
В категории малолеток встречались и девчонки: барышни в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет, как попало одетые. Прибыв кто с подружками, кто с мальчишками, они хихикали и редко поглядывали по сторонам, равно мало интересуясь как духотой, царившей под сводами сооружения, так и общей гудящей сумятицей, ели мороженое и пили минералку.
Другое направление фанатов представляли пареньки постарше, уже лет эдак девятнадцати-двадцати двух. Эти еще более неухоженные, с развязными манерами и полуприкрытыми, словно бы от лени, мутными глазами. Такая царственная ленивость проскальзывала также и во всех движениях этих рокеров, как прямое следствие личной неотразимости.
Девушки этой породы выглядели более респектабельно, чувствовалась радующая глаз и душу разборчивость в предметах одеяния и выборе кавалера, да и нос они задирали более обоснованно, чем чересчур много воображающие о себе школьники.
Вот и все. Крайний возраст панкеров достигал от силы двадцати четырех лет, а то и меньше. Панк – это вообще своеобразный жанр рок-музыки, первая ее ступень, самая примитивная и по словам песен, и по количеству участвующих в созидании музыки инструментов. С него начинают не только слушатели, но и исполнители, и долго в нем не задерживаются, быстро вырастая из пеленок музыкального невежества и со временем поняв, что ценить нужно не такую музыку.
Но «Короля и Шута» трудно назвать панком. По крайней мере, панком по определению, как бы творения группы ни именовали общественность и высоколобые эксперты. И разница стала только еще более очевидна, когда чья-то умная голова придумала добавить благородную скрипку в общее звучание.
Но вернемся к нашему повествованию. Теперь более или менее получается себе представить, какая аудитория была целевой у самого популярного панковского коллектива России. Ира со спутниками вполне вписывалась в пейзаж. Они ничем не отличались от живописной молодежи, которая населила всю площадь перед дворцом, покрытую сверху бетонным навесом, через частые отверстия которого на нее обрушивались самые в этот час палящие лучи солнца, еще высоко стоявшего на горизонте.
Нашим друзьям, так и просторожившим все это время у двери, невзирая на духоту и давку, и концерт уже был не мил. Если бы не сквознячок, колышущий редкими дуновениями волосы собравшейся толпы и достававший до того уголка, где, глядя на все прибывающий народ с равнодушным фатализмом, сидели на корточках Антон, Ира и Давид, умереть бы им на том самом месте. Но награда стоила того, чтобы побороться за нее с природой и с людьми, и, когда подошло время заходить в здание, каждый из великомучеников явственно осознал цену перенесенным испытаниям и сказал спасибо своему терпению, главным увещеванием которого было «пришли – не уходить же теперь», когда по инициативе то одного, то другого компания порывалась покинуть пост и пойти ждать в какое-нибудь другое, прохладное и удобное место. Поэтому в числе первых неприступные ворота взяли, держась друг друга, и наши ребятки. Антон шел впереди; за ним, взяв его за руку, следовала Ира, тащившая в свою очередь на буксире другого Антона, всего полчаса назад прибывшего и отыскавшего их в толпе только благодаря звонкам по сотке. В хвосте цеплялся Давид и еще трое парней, с которыми они познакомились больше других, пока караулили назначенный час выступления. Остальные так и не доехали.
Для Иры все было внове. Конечно, она и раньше видела этот большой дворец внутри и снаружи, и раньше приходила сюда – и в те времена, когда сюда приглашались на гастроли Сташевский и Добрынин, и в те, когда здесь организовывались общественные мероприятия и рекламные акции, но впервые она явилась в это облюбованное артистами место сознательно и со своими друзьями, и уж тем более на рок-концерт, причем группы, которой интересовалась сама.
Первое, что они увидели, войдя в концертный зал, это сцену, за метр оцепленную изгородью из решеток, и то, что помещение полностью освободили от кресел, сдвинув их к стенам. Свет был приглушен, маленькие круглые лампочки в высоком потолке отбрасывали мягкие блики на покоящиеся на подмостках барабаны, три гитары и целый сонм микрофонов.
Над сценой, посреди покамест не работающих прожекторов висел символ и атрибут «Короля и Шута», красной ленточкой проходящий по обложкам всех дисков и открывающий главные страницы обоих официальных сайтов группы – большая оскаленная кукольная голова в колпаке с бубенчиками – собственно, «Шут». Всегда было интересно, почему это «Короля» не посчитали нужным привлечь?
Стены оформители украсили разноцветными полосами материи, наподобие кочевого балагана, и даже на потолке пришпилили равномерно несколько десятков цветастых тряпок, выполненных в форме долговязого треугольника, заканчивающегося колокольчиком.
Все это волей-неволей нагоняло дух праздника, выдающегося события в жизни каждого переступившего порог готового к концерту зала. В воздухе так и носились эти флюиды, настроение поднималось само собой, глаза разгорались, а руки начинали трястись.
Ира судорожно закрыла глаза от накатившей волны счастья и волнения, задрожала и покрылась мурашками. Они входили в иной мир, теперь самый важный, самый живой, самый реальный. Отныне здесь будет заправлять дьявольская атмосфера полумрака, громкой музыки и запахов дыма и пота.
Антон, увидав, что Ира замерла, как вкопанная, с одухотворенным выражением лица и открытым ртом, и понимая, что она должна сейчас чувствовать, осторожно взял ее за плечи и, не выводя из себя, препроводил до самой сцены, пока эти привилегированные позиции не занял кто-нибудь другой.
Чуть отставшие Давид и Антоха еле успели присоединиться к ним – и сразу же все свободное пространство было исчерпано как вокруг по-прежнему находящейся в прострации Иры и присматривающего за ней Тохи, так и во всем холле. Но скоро счастливчики, стоящие в первых рядах, облепив всю решетку, осознали существенный недостаток своего положения: давление сзади нарастало, задние напирали на передних, как будто эти усилия намного приблизили бы их к заветным подмосткам. Что поделать, кому-то ведь все равно придется остаться в ауте основного действия, хотя, с другой стороны, какой может быть аут на рок-концерте, где каждый кумарится сам по себе, а артисты служат только лишь диспетчерами и направляют эмоции людей по нужному руслу.
Наконец установился некоторый баланс – каждый из присутствующих свыкся со своим местом, доставшимся ему по делам его и заслугам. Броуновское движение отнюдь не прекратилось, но теперь всякая его составляющая ерзала на собственной территории, не нарушая границы чужих владений. Гул от роящихся людей смешивался в единый поток и устремлялся во все стороны, отскакивая от потолка и от стен, и тем самым многократно умножаясь. Это походило на массовое собрание разношерстного скота в загоне.
Совершенно внезапно погасили свет; одновременно с этим также и табло над дверями с надписью «Выход» перестали своим свечением указывать людям путь наружу. Воцарилась полная мгла, но через несколько мгновений сквозь непроницаемый мрак послышалось какое-то загадочное шипение, и немедленно потянуло гарью.
Освещение не торопилось включаться. Это продолжалось еще около ми¬нуты, показавшейся затаившим дыхание гостям часом. Потом на смену ожида¬нию пришел страх – а не забыли ли сами артисты о присутствии здесь их по¬клонников? По толпе полетел ропот обсуждения. Одни говорили, что, вероятнее всего, что-то случилось с аппаратурой или с электричеством, юмористы уверяли, что это и есть Вторая ночь святого Варфоломея, намекая на попытку уничтожения пан¬ков. И впрямь – заперли и подожгли, не то откуда этот запах паленого? Неко¬торые уже стали доставать зажигалки, чтобы посветить ими и хоть немного рассеять эту тьму, изолирующую людей друг от друга и от мира, когда вдруг яркая вспышка в потолке разом прекратила все разговоры и возню, и во вновь насту¬пившей пустоте откуда-то издалека заиграла фонограмма Intro. Шипение по¬вторилось, и на этот раз оно звучало четче и грознее, но этого никто не услышал – девичий визг и пацанячий свист так полоснули по черной завесе, что разрезали ее полностью, и, словно только ожидая этого момента, тотчас же все прожектора осветили столпы дыма в зале, закрутились, завертелись, как сумасшедшие, разноцветными лучами пробегая по пустой сцене, по размалеванным стенам и по застывшим лицам фанатов. Новый взрыв восторга потряс Дворец Республики.
На сцену подкачали еще дыму, и оттуда, как вампиры из серого ночного тумана – чинно и торжественно, – стали один за другим выплывать музыканты.
Вот тут-то и началась общая истерия. По-видимому, это было кульминацией приветствия. Теперь стало ясно, почему выход так затягивали – каждый этап был продуман и имел единственной целью распалить публику и подготовить к следующему, еще более волнующему.
Впрочем, так и случилось. Толпа вопила и скандировала на пике своей страсти. Как же, ведь они узнали своих кумиров! А те, все с тем же выражением неколебимого спокойствия и даже отрешенности на лицах, медленно подходили каждый к своему инструменту… Фонограмму перебило писклявое гитарное соло, продолженное партией на барабанах, и концерт начался. Горшок с Князем пока не показывались, тоже, видать, неспроста, а музыканты уже второй раз повторяли вступление к «Мертвому анархисту». Группа, видимо, решила «взять быка за рога», открыв концерт сразу триумфальным хитом и не давая поклонникам время на раскачку.
Воспользовавшись отсутствием солистов, Ира позволила себе все внимание переключить на Балу, Рене, Яшу и Поручика. Стоящая в первом ряду, она во все глаза рассматривала этих «культовых личностей», хотя их внешность вполне оправдала ее ожидания, и следила за каждым их движением. Все это вроде было очень знакомо, но в тоже время выглядело гораздо величественней, чем она привыкла видеть каждый день – куда их безвестной алматинской группе до таких высот! И, как того и следовало ожидать, реакцией на все это сияющее великолепие и блеск чужой славы стала грусть и чувство собственного ничтожества. Она не могла такое просто слушать, она хотела быть такой же! Толку, что она уже год с Антоном, Давидом и Андреем? Они не были в состоянии позволить себе даже запись на какой-нибудь вшивой студии, не говоря уж о продюсере и собственном оборудовании. Казенное помещение для репетиций, казенная техника: колонки, усилитель, пульт. Правда, барабаны, клееные-переклееные вдоль и поперек, она недавно все же сумела выкупить за обесценивший их износ, с намерением после поставить их у себя дома. Ну вот, и еще сами гитары Андрея и Антона с примочками к ним числились собственностью ансамбля.
Известность многих групп, которых Ира наблюдала по телевизору и слышала по радио, была тем обиднее, чем справедливей она считала, что играют они не лучше их «Аспекта». Но почему-то тем повезло больше, и вот эти везунчики ездят по городам, дают концерты и даже получают за это деньги, а Андрей, Давид, Антон, Тима и она, Ира, продолжают барахтаться в подвальном помещении Академии, строя планы на дальнейшее продвижение. Но эти планы больше походили на мечты, к тому же несбыточные, химерные.
К чему ее умение играть на барабанах, на формирование и совершенствование которого она потратила столько времени и стараний в одиночку и с Давидом, к чему ее первые уроки игры на гитаре, если по-прежнему она работает в Союзе пиарщиком, а по вечерам их основными слушателями остается окрестная молодежь? Для собственного самоутверждения? Весомо, конечно, и убедительно, но с некоторых пор одного этого стало недоставать.
Такие думы обычно оптимистично подавлялись, но сегодня, когда она наконец столкнулась с проблемой прямо и бесповоротно, лицом к лицу, в напоминании «Кишей», та просто накрыла ее с головой. Надо либо развиваться, либо бросать это увлечение. Более топтаться на месте было нельзя.
Все эти невеселые мысли, которые здесь так подробно описаны, пронеслись у нее в голове за считанные секунды.
С саркастической усмешкой она взглянула на Балу, в какой-то бесформенной майке-пижаме, перевела взгляд на Рене, сосредоточенно дергающего медиатором струны своей электрогитары, на Яшу, которому, судя по его вольным выкрутасам, присутствие в зале еще кого-то, кроме его давних друзей, было по барабану, и невольно подалась вперед, гордо вскинув голову, будто бросая им всем вызов. Она выпрямилась, вспомнив, что пришла сюда не для того, чтобы предаваться депрессии и самобичеванию, встряхнулась и заметно воспряла духом. Видимо, это означало: «Я подумаю об этом потом. Такие размышления лучше всего питать вечером, перед сном, но никак не на концерте любимой группы».
Четверо же рокеров на сцене, к тому времени повторившие вступление раз пять, начали обеспокоенно переглядываться. Или, не столько обеспокоенно, сколько раздраженно. Где, черт возьми, носит этих зарвавшихся солистов? Вот и тянут, и тянут кота за хвост!
И почти сейчас же, будто почувствовав злость своих коллег и грозящее в любой момент перейти разумные границы нетерпение публики, все из тех же медленно танцующих клубов дума выступил Горшок и замогильным голосом затянул свое:
– Ослепший старый маг ночью по лесу бродил…
– На кладбище разлил он волшебный эликсир, – это уже Князь, подкравшийся следом, продолжил не предназначавшуюся для него партию. Впрочем, в данном случае нельзя говорить об очередности и «авторских правах», так как вместе с ним ее самозабвенно проорали еще тысяча глоток, находившихся по ту сторону ограды.
В тот момент, когда в переменчивом свете прожекторов появилось загримированное под череп лицо Михаила Горшенева, а за ним и лощеная рожа Андрея Князева, зал взвыл с новой, неописуемой силой, которая только удвоилась, когда перед глазами восхищенных зрителей предстали обе ключевые фигуры группы. Помня о предыдущих взрывах эмоций, трудно было себе представить, что возможны еще более бешеные и оглушительные выкрики. Но, оказалось, то был еще не предел человеческих возможностей, да и есть ли он вообще у людей, чьи моральные и физические силы все время подкрепляются осознанием долгожданной близости кумиров? Девицы, разинув рты, вопили, как недорезанные свиньи, парни пели. Вся толпа вибрировала. Любое слово, произнесенное в микрофон, ударяло по ней как по натянутой струне, и она, подобно настоящей гитарной струне, самой первой и самой тонкой, отзывалась истеричным визгом и высоким писком, действуя на нервы.
Хмурое настроение Иры как рукой сняло. Невозможно было чувствовать себя плохо или остаться равнодушным к этой атмосфере. Энергичные ритмы с первых же аккордов закрутили даже тех, кто не являлся ярым фанатом «Кишей» и пришел на концерт «за компанию». Вся армия без удержу прыгала и скакала в едином темпе. А там, на сцене, игралась уже десятая песня, настолько время неслось незаметно.
Перед началом следующей сказки певцы впервые за концерт заговорили с аудиторией.
– Панки, хой!
Типичное для группы обращение к поклонникам ради выявления текущего уровня приподнятости духа на этот раз было сделано еще и для того, чтобы потянуть время, так как у звукорежиссера что-то не вязалось.
– Хо-о-ой! – с готовностью откликнулись те, счастливые от возможности «непосредственного контакта» с любимцами.
– Отлично! Следующая песня посвящается всем панкам и анархистам!
И загремело частым барабанным ритмом одно из истинно панковских творений, «Скотный двор». При таком типе игры – «четыре четвертых» – ударник за одну песню вымокает до нитки.
Ира сама не раз роняла барабанные палочки, отбивая «Скотный двор» или «Похороны панка», а потом закатывалась от смеха при виде вытянувшихся физиономий Тохи и Андрея, поворачивающихся к ней.
Но Поручику не было равных. Он блистательно и без запинки исполнял любую мелодию и на любом концерте. Он бы и на этот раз, несомненно, не подкачал, но сказалась роковая неожиданность, или, если хотите, недосмотр обслуживающего технического персонала Дворца.
Ничто не предвещало беды. Музыканты обыгрывали второй куплет, распаляя все сильнее и себя, и публику. В прошлых перерывах они один за другим удалялись и возвращались обратно, видимо, чтобы «подкрепиться». Но весь алкогольный жар уходил в азарт и задор, никто не пьянел, разве что <хари> розовели да глаза начинали блестеть ярче.
В разгаре рассказа о привольном житие баранов у деда, почему-то питающегося в конечном итоге свининкой, со всех колонок раздался какой-то треск и последовавший за ним глухой грохот, и немедленно привычных четких постукиваний не стало.
Реакция не сразу сработала. Зрители в упоении продолжали подпевать еще пару секунд, но Горшок, свободный, почти сразу ринулся в сторону, откуда происходил звук, а после с каким-то неуверенным видом вернулся на свое место. Достаточно было одного переглядывания, чтобы и остальные поняли, что случилось что-то страшное, побросали свои инструменты и бросились туда, где на возвышении стояли барабаны Поручика. Из-за кулис пригибаясь выбежал какой-то молодой мужчина и тоже поспешил в гущу свалки. Через никем не выключенные микрофоны оттуда доносились шум возни, приглушенные переругивания и чьи-то жалобные стоны.
Горшок некоторое время метался между передней и задней оконечностями сцены, никак не решая, что выбрать: то ли остаться с молчащей публикой, не понимающей, что происходит, то ли вернуться к своим согруппникам. В конце концов он выругался и дернул обратно узнать, вдруг не хватает его помощи.
Неукротимое веселье, только недавно господствовавшее под куполом концертного зала, плавно перетекло в угрюмое ожидание. Маску комедии перевернули, и она превратилась в маску трагедии.
Спустя пять минут зрители увидели, как тот незнакомый мужчина, появившийся на месте ЧП позже всех, увел Сашу Щиголева за занавес и, скорее всего, пошел разбираться, как допустили, что кресло было плохо укреплено. После все глаза обратились к приближавшемуся растерянному Князю, явно собиравшемуся разъяснить наконец положение.
– Произошло непредвиденное. Поручик упал и получил серьезную травму руки, – и Андрей замолчал, чтобы дать возможность домыслить его слова.
Над толпой повисла гнетущая тишина, говорящая не столько о сопереживании и сострадании к бедному ударнику, сколько о разочаровании, что вечер, начавшийся так удачно, внезапно испорчен, и концерт, которого алматинцы ждали целый год, можно считать завершенным.
Но даже после такого явного от ворот поворота аудитория, не желая расходиться по домам, продолжала топтаться на месте, надеясь на какое-нибудь своевременное чудо, могущее вернуть группе Поручика.
Сообщивший печальную новость Князь отошел в сторону, влекомый Горшком, который собрал и других артистов и сейчас о чем-то с ними совещался, а после, обнадеженный некоей идеей, вернулся к микрофону:
– Народ! Среди вас имеется хороший барабанщик?
Мигом разгадавшая его намерения толпа возвестила о своем восхищении такой находчивостью. Но желать устранить проблему еще не значит ее решить. Зрители это скоро поняли и немедленно завертелись в разные стороны, разглядывая каждый своего соседа.
Каково же было тем, кому напрямую предназначалось приглашение! Добровольцев оказалось не так уж мало. То здесь то там поднялись руки и раздались сопроводительные крики. Ответил и Давид, но Ира тут же с негодованием ударила его по рукам, после чего забралась одной ногой на решетку, другую оставив на весу, оперлась о плечо сессионного басиста «Аспекта» и яростно замахала Горшку. Она даже попробовала попрыгать, чтобы привлечь к себе внимание.
Князь, пробегая взглядом в первую очередь авангардные ряды, заметил ее и, прищурившись, старался разглядеть, не ошибся ли он. И впрямь девчонка! Заинтересованный, он решил разузнать все поподробнее, хотя догадывался, что никакая она не барабанщица, а просто решила девица покрасоваться. Но Андрей все же спрыгнул со сцены и подошел к ней. Он оглядел Иру и вдруг захотел, чтобы она оказалась той, за кого себя выдает.
Та, довольная, заулыбалась и приготовилась тараторить, но Князь начал первый:
– Привет! Ты правда умеешь играть на барабанах?
– Ага, – собираясь произнести тысячу слов, Ира произнесла одно, самое глупое, остальные заглушили нервы.
– Но я играю только так, как на ваших студийных альбомах, – с выпученными глазами поправилась она, – поэтому если вы рассчитывали немного поменять аранжировки, то придется отказаться от этого, пока Поручик не выздоровеет!
– Пошли попробуем, – полностью заверенный тоном и специальным стилем, что имеет дело с тем, с кем нужно, нетерпеливо отмахнулся тот и хотел помочь ей перебраться через заграждения.
– Подожди, – только сейчас вспомнила Ира и, вся трепеща от возможности отказа, добавила, – я из нового альбома ничего не знаю, кроме «Откровения вампира».
– Ясно. Придется ради тебя подкорректировать сегодняшний репертуар, – странно и в упор глядя на нее, сказал Андрей, и в его голосе прозвучала пленительная нота.
Вся зардевшись от такой чести, она ничего не ответила, а повернулась к своим.
– Предательница, – пошутил Давид. – Главное, не теряй голову. Ты еще нам нужна. Кстати, если она устанет, я могу ее подменить, – предложил он Князю. Ира обиженно вспыхнула.
– Идет, – тот протянул руку, хотя сказал он это только для успокоения: нельзя было допустить, чтобы концерт превратился в пробы. Давид пожал руку.
– Музыкальная компашка, – ухмыльнулся Князь. – А еще на чем играть умеете?
– На гитарах, конечно же! – вступили в разговор оба Антона.
– Молодцы мужики! – тоном старшого похвалил он. – Так, наверное, и группу свою держите?
– А то! – подтвердил Тоха, умолчав, что известна она только избранным. Ему хотелось показать, что и в Казахстане есть движение против попсы.
– Да вы люди предприимчивые! – лукаво подмигнул он. – Ладно, мы пошли. Нас все ждут, – и, за руку попрощавшись с новыми знакомыми, он немного отодвинул решетку, чтобы дать Ире пройти, потом сам взобрался на сцену и водрузил туда же новоявленную барабанщицу, обхватив за талию и подняв.
Очутившись в новой для себя ипостаси, Ира прежде всего посмотрела в зал. Из-за света, играющего на сцене, там никого и ничего не было видно, и она поняла, почему Князю приходилось прищуриваться, ища глазами вытянутые руки.
Это тот момент, который она потом запомнит на всю жизнь, и с которым не сравнится ни единый миг бенефиса из тех, которые еще выпадут на ее долю. Потому что редко бывает так, когда сильнейшее желание и его немедленное исполнение совпадают в реальном времени.
Она стояла на том месте, о каком грезила ночами, когда Активная воля отключается, предоставляя Пассивной возводить какие угодно эфемерные воздушные замки, и в студии, воображая себя на большом концерте.
Все вокруг застыло в мизансцене, все звуки затихли; даже свет, казалось, замер и остановился.
Чувствуя себя центром Вселенной, Ира прокрутила перед глазами весь окружающий ее мир, как юлу вокруг оси волчка. Причем сделала она это не оглядываясь и вообще никак не двигаясь. Конечно, на самом деле это было чистое воображение, а ее взор в зал, с которого и началось затмение, длился не более одной секунды, после которой она неуверенно махнула туда, где по ее расчетам должны были стоять ее друзья. Это движение поддержал весь зал криками и аплодисментами. Ни о какой конкуренции сейчас не могло быть и речи, и недавние претенденты на ее нынешнее место наравне с другими гордились своей соотечественницей, которой выпал шанс заменить на подмостках Поручика, и только болели, чтобы та не сплоховала, так как речь в данном случае шла о чести всей Алма-Аты и даже Казахстана.
Подошел Горшок и галантно препроводил ее к рабочему месту. Вот что значит умение держать марку в любой ситуации! Остальные музыканты только полыбились ей вежливости ради и снова взяли в руки свои инструменты. Яша, стоявший ближе всех к барабанам, отныне должен был сообщать, какая песня следующая.
Ира придвинула к барабанам круглый стульчик, вновь поднятый и собственноручно ею укрепленный, подкрутила его под себя, села и вооружилась палочками. Узнав, что первая песня будет «Садовник», она с облегчением вздохнула – ее партия здесь начинается не сразу, а значит будет время справиться с нервами и войти в новое положение. Да, она все же чувствовала себя не совсем уверенно. Одно дело – постукивать в студии, в компании своих, и совсем другое – выступать на концерте перед множеством народа. Однако, вспомнив, что народ этот ей не чужой, она не стала и далее стращать себя преувеличением своей роли и ответственности, которую та налагает, и почла за лучшее представить, что это обыкновенная репетиция.
Балу, увидав ее кивок к старту, заиграл бас, запели солисты, вступился ритм – и настала очередь барабанов. И Ира, настроившись на темп, как ни в чем не бывало забила по инструменту.
О происшествии забыли: «Шуты» – по крайней мере, внешне, зрители – полностью. Концерт продолжался, опять понеслись из зала вопли и кличи. Все шло как по маслу. Новая участница ни разу не сбилась. «Киши» время от времени оборачивались и в промежутках между барабанами видели ее спокойное, ушедшее в музыку лицо, озарявшееся сдержанной полуулыбкой, когда их взгляды встречались. Она могла себе позволить и немного отвлечься, но предпочла этого не делать. Каким позором будет слететь с пьедестала после того, как она отрекомендовала себя «хорошей барабанщицей», точнее, Князь отрекомендовал, а она не задумываясь выставила свою кандидатуру, тем самым приняв условие «хорошести», которая на самом деле подразумевалась как первоклассное мастерство, виртуозность и неутомимость.
Можно ошибочно предположить, что во время своего показательного номера ударница продолжала сентименталить в лирических тонах о выпавшем шансе, как тогда, когда стояла на сцене. Но нет, теперь Ира ни о чем не думала. Единственной мыслью, которую даже и мыслью-то не назовешь, были постукивания в голове, шедшие как будто из глубины сознания и сопровождающиеся беззвучными словами «раз, раз – раз, два – раз, раз – раз, два, три, четыре». И еще некие подобия воспоминаний, но тоже безосновательных, об уроках, о песнях, о сигаретах. Логически они никак не были между собой связаны, но по загадочному ходу мысли рождались один за другим в непостижимой цепи ассоциаций и сразу же сдувались, как пушинки.
Находясь в таком подвешенном состоянии, Ирэн даже не заметила, как все закончилось. Она автоматически выполняла свою работу, как заведенная бандура, и очень удивилась, когда на свой вопрос «Что дальше?» получила ответ «Все».
– А ты еще хочешь? – насмешливо спросил Балу. – Ты молодчина, но нельзя себя так изматывать, – шепнул он ей на ухо, пока Князь с Горшком читали подготовленные стихи прощания, чтобы избежать биса, – пойдем бить поклоны вместе с нами.
– Но я не вхожу в состав!
– Пошли, пошли. Не спорь со старшими, – Балу посчитал, что это самый убедительный аргумент, забыв, что они дети разных поколений с разными ценностями.
– Нашелся старичок! – Ира улыбнулась и дала вывести себя за руку на сцену в свет прожекторов. Там ее у Балу приняли Рене с Горшком, воздавая все почести, а Князь в микрофон прокричал ничуть не хуже конферансье кабаре:
– И конечно же аплодисменты нашей милой барабанщице!
Совсем смутившаяся, та не знала, куда себя деть: кругом улыбающиеся лица, крутящиеся как в калейдоскопе – и она не нашла ничего лучше, как самовольно подойти к микрофону Яхонта и сказать хриплым от волнения голосом:
– Спасибо… Я старалась… Мы старались…
Глава 22
– Мам, возьми трубку!
Сама Ира, в тот момент убиравшая в спальне постели, подойти к телефону не могла. Зато она прекрасно слышала громкий мамин голос из коридора.
– Алло? – залихватски начала Лена с характерным ударением на первый слог.
– Здравствуйте, – голос подозрительно понизился, как случалось всякий раз, когда говорившего мама не знала или не узнавала.
– Кого? Ирину? Одну минуту.
Шлепанье тапочек по полу приближалось, и вскоре Лена появилась в косяке двери.
– Иди, это тебя.
– Кто?
– Не знаю. Старик какой-то, – мать оторопело и испуганно смотрела на дочь.
Некая догадка мелькнула у той в голове, но сразу же была отброшена как невозможная. Тем не менее Ира с хитренькой улыбкой направилась к телефону.
– Да?
– Иришка, доброе утро! Узнаешь?
– Не совсем, – «Иришка» надела маску сухого безразличия, хотя в ее душе при звуке этого голоса все вскипело. Лена, уже пристроившаяся рядом, с любопытством изучала ее лицо, пытаясь узнать все еще до того, как та расскажет, но ничего на нем не прочитала.
– Какая же у тебя память плохая, – Ира услышала улыбку. – Ну, Миха это.
– Какой Миха? – Вне себя от счастья, Ира тем не менее из гордости не хотела этого показать.
– Мать, ты вчера не пьяная была? Одного такого Горшка не помнишь? – он привел не слишком лестное для себя прозвище, подумав, что Ира может не знать его настоящего имени. Да, и такое случалось.
– А! Миша! Рада тебя слышать, – простодушно ответила его собеседница, из последних сил давя истерический хохот, грозящий в любую минуту вырваться наружу океаном радости.
– Ну наконец!.. – Миха был несколько уязвлен ее непринужденным и даже скучающим тоном. – Нам надо с тобой поговорить!
– Кому это «вам»?
– Черт возьми! Всей группе! Ты сейчас что делаешь? Сможешь подъехать к гостинице «Казахстан»?
«Опаньки!..» – про себя вздрогнула Ира, тщетно пытаясь въехать, к чему он клонит и что они задумали, но вслух ответила:
– Нет, лучше вы ко мне. Мы завтракать собираемся.
– Подожди, – он отвернулся от трубки, и стало слышно, что он с кем-то советуется. Донеслись возгласы нескольких человек, даже расслышалось что-то вроде «спорить некогда». Потом Ира снова услышала его голос:
– Я записываю адрес.
– В общем, так! Ловишь такси и говоришь водителю: магазин «Айдос». Тот, что находится выше Абая по Правде. После увидишь восемьдесят седьмой дом, зайдешь во второй подъезд, если считать от магазина, и поднимешься на пятый этаж. Деревянная дверь сразу направо от лестничной площадки. Вопросы?
– Да что уж тут непонятного? Загрузила, – Михаил ухмыльнулся. – Мы через час будем.
Ира положила трубку и заторможенным взглядом лунатика посмотрела на маму.
– С корабля на бал!.. Мам, к нам гости едут.
– Когда?
– Сейчас. То есть через час. Я в шоке.
– Гости? Сколько их?
– Блин, я как-то не догадалась спросить! В худшем случае все семеро.
– А кто это звонил?
– Горшок. То есть один из солистов «Короля и Шута», на чьем концерте я вчера была, – объяснила она, увидев, что мама по-прежнему вопросительно смотрит на нее.
Лена помолчала, все еще не до конца понимая. С каких пор артисты звонят своим слушателям?
– А сколько ему лет?
– Двадцать восемь, кажется.
– А голос как у старика!
Ира отрывисто рассмеялась.
– У него зубов половины нет. Помнишь, ты сама говорила, что они как волки и поют.
– А зачем ты их к нам домой пригласила? Угощать у нас нечем.
– Я им для чего-то понадобилась, к себе звали. А я не привыкла ездить на чужую территорию, даже по приглашениям. Брось, мам, не каждый день к нам домой «Шуты» приезжают!
– Вот поэтому-то и я никак в толк взять не могу, ты меня разыгрываешь что ли?
– Мам, это для меня такое же фантастическое событие, как и для тебя. Я в ванну! Увидишь, как я тебя разыгрываю. Но не суетись: чаю завари, и пускай пьют…
Одетая и прибранная, Ира сидела за письменным столом и быстро-быстро чиркала в своем дневнике, то и дело не поспевая за мыслью. Это было заметно по оставленным пустым строчкам между абзацами. Видимо, она сама не замечала, что улыбается. Но не доброй и спокойной улыбкой, а нервной, дрожащей, срывающейся.
Она уже приучила себя к мысли, что вчерашний субботний вечер никогда не вернется, и что рассказ о том сладостном сне стоит лишь зафиксировать в ежедневнике, завязав узелок на память, но больше не думать о нем и не желать продолжения для собственного же душевного спокойствия.
И снова равновесие нарушается. И, скорее всего, не напрасно. Ира полагала, что «Киши» вылетели из Алма-Аты еще накануне ночью, а они по-приятельски звонят ей домой на следующее же утро, чтобы договориться о встрече. Простые люди, нечего сказать!
Вчера, когда они прощались друг с другом, было чуть больше девяти часов вечера. Как раз в это время справившись по своим часам, Ира оглянулась на дверь, через которую они вошли во внутреннее помещение Дворца, покинув сцену. Движение это было сделано для того, чтобы показать, что ей нужно собирать манатки и выметаться прочь. В зале остались ее спутники, и нельзя было так долго заставлять их доказывать свою дружбу – Ира уже четверть часа разговаривала с парнями в широком пустынном коридоре, в который те ее заманили. Ничем особенным беседа не отличалась: с их стороны это были горячие слова благодарности за помощь, с ее – исполненные достоинства «реверансы» в ответ.
Наконец наступила та неизбежная пауза в разговоре, когда все уже высказано и добавить нечего, и, еще острее ощутив себя здесь, в этом помещении и в кругу любимых, но тем не менее малознакомых лично музыкантов, неловко и лишне, Ира догадалась, что никто кроме нее не даст понять, что ей пора и честь знать. Оставалось распрощаться и, не забыв передать Поручику пожелания скорейшего выздоровления, разойтись каждый по своим углам.
Посмотрев, как уже было сказано, на часы для наглядности спешки, девушка, продолжая перебрасываться с компанией малозначительными словами, постепенно сокращала расстояние между собой и входной дверью, отступая на шаг и увлекая за собой всю гурьбу. Таким макаром незаметно дойдя до выхода, она прямо сказала, что уходит.
– Не останешься отпраздновать концерт вместе с моими ребятами? – предложил новый директор группы, Вячеслав Батогов. Тот, который помогал Поручику миновать сцену, и тот, кто стал преемником Гордея по неизвестному для поклонников стечению обстоятельств.
Свежеизвестная барабанщица с улыбкой отказалась, ссылаясь на троих друзей, которых уже обрекла на длительное ожидание.
– Ну так бери их с собой! – не отставал мужичина.
Понимая, что эти уговоры не более чем необходимое проявление вежливости и возврат долга, Ира повторно отклонила их, уже начиная раздражаться нарочитым приставаниям. А когда она чувствовала фальшь в свою сторону, ее было бесполезно переубеждать – можно было добиться только злости: да за какую простушку они ее принимают!
– Мы тебя проводим, – выступил Князь, быстро оценив ситуацию. Он незаметно бросил на Вячеслава неодобрительный взгляд и открыл дверь.
От одного вида пустой концертной площадки становилось жутко. Она являла собой зрелище когда-то доблестного, славного, непобедимого воина, ныне поверженного и разом открывшего все свои изъяны. Единственная лампочка освещала сети из проводов, ужами расползшихся по грязному дощатому полу, сдувала пыль благоговения с опустивших голову микрофонов и гитар. Глазам Иры предстал разлагающийся мертвец, который некогда жил, дышал, двигался, а теперь лежал холодный и ужасный своей неподвижностью. Только «Шут» на потолке слегка покачивался с ехидной гримасой, сверху вниз смотря на всех и забавляясь открывшейся неприглядности существования.
Внизу, в темноте, как три жука-навозника, шевелились оба Антона и Давид. Но прежде чем отпустить Иру к ним, Горшок отвел ее в сторону и, смущаясь, что мало соответствовало его облику, попросил телефон. Он сам понимал, как глупо смотрится, и боялся, что Ирина может неправильно истолковать это как «подкат». Так и случилось: один уголок ее губ против ее воли пополз вверх, руки она скрестила на груди, выстраивая оборону, а правую ногу вынесла вперед. Наплевав на уроки психологии и имиджа, преподанные Сашей в университете и упроченные ей самой на практике, она огородила себя непреодолимым барьером отвращения и презрения – Горшок оказался таким же, как все.
– Миша, не смотри на меня так, как будто у тебя родители на дачу уехали. Ну, зачем тебе мой телефон? – уставшим голосом, отработанным для переадресации «кобелей», спросила она его.
– Ты считаешь, что мы видимся в последний раз? – он и не думал отвечать на вопрос, который был скрыто риторического характера. Скрыто – для «танков», явно – для остальных. Такая понятливость заставила Иру смягчиться и усомниться, а не поспешила ли она настроить себя против него?
– А когда еще у нас у всех будет возможность посмотреть друг на друга? – Вопрос следовал за вопросом, оставляя без ответа предыдущий.
– Может, скорее, чем ты думаешь, – Михаил резко поднял глаза и пронизывающим взглядом, освобожденным от условностей, всмотрелся в их бескорыстную помощницу, которая тоже почувствовала какое-то необъяснимое доверие к нему и его словам в тот миг. – Короче, – видение потухло и испарилось, – хватит ломаться, давай телефон. И «мыло» подкинь, если есть.
Та без видимой причины неожиданно залилась безумным веселым смехом. После, немного успокоившись и отдышавшись, взглянула на Горшка сверкающими шаловливыми глазками, закусила улыбающиеся губы и вдруг обвила руками его шею, с нежностью привлекла к себе и начала раскачивать, приговаривая какие-то молитвы, понятные только ей одной.
Всему виной служило то невесть откуда взявшееся чувство родства, трогательного умиления и связанной с ними легкости, блаженства. Может быть, она наконец поняла, что видит группу вот так, вблизи, в последний раз, что бы там Миха ни говорил на этот счет. Но настроение от осознания этого почему-то не падало – тоска не могла победить непобедимое.
Не дав Горшку раскрыть рот, из универсальной джинсовой котомки, которую она захватила с собой на подиум оттого, что в ней, кроме других вещей, лежал жизненно необходимый нафтизин, Ира вытащила коробок спичек и ручку и быстро начертала на первом свой номер телефона, вместе с кодом города, и яндексовский ящик, а потом, слушаясь только своего внутреннего состояния, пошла покидаться на остальных, которые, вероятно, уже догадались, зачем она направляется к ним, после того, как собственными глазами имели удивление наблюдать участь Горшка. Сохраняя серьезное и торжественное безмолвие, она повторила процедуру последовательно шесть раз. Даже Вячеслав Батогов, прилипчивый субъект, не остался без внимания.
Смешно выглядела та картина. Еще смешнее выглядела Ира в ней – к такой чувствительности, приторной на вид, можно было отнестись только со снисхождением.
– Я хотя бы буду иметь представление, что значит обнимать «Короля и Шута», – так со смехом оправдала она свой порыв, навеянный из глухих чащоб души, а после, не дожидаясь реакции, другим тоном бросила: – Всем пока! – и быстро пошла к своим, не оглядываясь. Ее миссия выполнена. Рассчитывать же на ответные чувства было бы слабостью и наивностью: она им никто, завтра ни один из них не вспомнит, как звали их назначенную неисповедимой судьбой барабанщицу.
Такая реалистичность делала Ире чести. Это был единственно достойный исход, она это понимала и поэтому шествовала назад с гордо поднятой головой. Спрыгнула со сцены, но к друзьям не подошла, а прошла мимо, поднялась по наклонной до линии входных дверей и вышла в одну из них. Что там происходило в зале – теперь ей это было «до фени», и ребята нагнали ее уже на улице и как следует расспросили, о чем она разговаривала с панкерами. Она покорно ответила на все вопросы, отстраненно улыбаясь.
После концерта Ира пребывала еще в некоторой эйфории, поэтому не поехала домой, где перед мамой пришлось бы притворяться спокойной и уравновешенной, а отправилась вместе с парнями к Тохе домой. Они с Журистом покатили на мотоцикле, а Тоха с Давидом прогулялись пешком, чтобы свежим воздухом остудить мозги от пожара, в который их ввергли полтора часа стихийного расколбаса. Но так как двухколесные еще заезжали в магазин за продуктами и выпивкой, то добрались они до цели наравне с пешеходами, среди которых находился и хозяин квартиры, без которого, надо полагать, дальше двери в обоях «под красное дерево» они бы все равно не продвинулись.
Ира совсем не одобряла тяги своих друзей к спиртному – что уж говорить об исключительных случаях, таких, как этот, например, если без него даже «репы» их редко обходились, – но приходилось мириться с этим пристрастием, пока оно не мешало их личной и совместной деятельности.
Итак, если мальчики ехали домой продолжать праздник, то девочка ехала туда же отдыхать и расслабляться. Она предвкушала, как заляжет в одном из «царских» кресел, что стоят у Антона в зале рядом с журнальным столиком, как основательно в нем расположится и как, ко всему индифферентная на вид, будет из-под прикрытых в истоме век наблюдать за сценами из «мужского мира», находясь «над схваткой» и имея преимущество стороннего наблюдателя с возможностью сделать новые выводы и открытия по психологии противоположного пола, потому как мужчина в алкогольном тумане – занятная и поучительная картина, из которой может немало почерпнуть человек подкованный. Пиар, осуществляемый по работе, просачивался и в повседневную жизнь, перекликаясь с патологически развитыми анализаторскими наклонностями, которые иногда доставляли немало неудобств и мешали нормальному восприятию жизни, так как последняя пропускалась через фильтр критики и иронии, которые высеивали из нее все человеческое.
Но мы отходим от основного повествования, углубляясь в науку о загадочном людском сознании. Однако такие вот отступления необходимы, чтобы понемногу постигать далеко не простые психологические качества главной героини, что поставлено одной из целей романа-дневника, романа-фэнтэзи, романа-исповеди.
В который раз возвращаясь к рассказу о теперь уже ночных похождениях Ирки-кефирки – сбывались все ее предвидения. Еще сидя позади Антона-басогона и приклонив мятущуюся голову ему на плечо на пути к месту временной остановки, в котором, в отличие от ее собственного дома, окружающая атмосфера не будет помехой ее размышлениям и честолюбивым мечтаниям, Леди все же знала, например, что полного покоя и отрешенности, как она того желала, ей не обеспечат, даже хотя бы потому, что она в обществе, каким бы понимающим оно ни было, и Ира, несмотря на прежние задумки, подумывала все же отказаться от манящего комфортабельного кресла и уединиться от всех, чтобы не мешать своим загруженным видом легкому и веселому времяпрепровождению – и она в самом деле в конце концов предпочла укрыться в Тохиной комнате от яркого света, от громких голосов и, в особенности, от самого Антона, время от времени кидающего на нее масляные взоры, похоть в которых становилась все более неприкрытой по мере возрастания числа принятых рюмок, прилечь на кровать и с открытыми глазами предаться неописуемо волнующим и в то же время угнетающим воспоминаниям о минувшем событии.
А когда время перевалило за полночь, она поднялась со своего ложа, на котором так бревном и пролежала, чтобы поехать домой и не уснуть прямо здесь. Да, несмотря ни на что она все же хотела спать. Или это всего лишь сказалась длительная неподвижность, сама по себе вводящая в трансовое состояние, предшествующее сну, потому что с трудом можно поверить, что возможен сон от мыслей, подобных тем, что обуревали ее в то время.
Антон сначала уговаривал подружайку остаться у него ночевать, но потом, уяснив себе, что тут ничего не обломится, вызвался проводить и посадить на такси, на что та, с сочувствием взглянув на пошатывающегося парнишку, ответила:
– Оставайся тут и больше не пей. Я с тобой ничего приличнее запорожца-драндулета со стариком за рулем не поймаю. Пока, Тоша!
И, выдержав до конца пьяный поцелуй, Ира покинула квартиру. Вышла на Абая, подняла руку и через десять минут уже была около дома, доехав совершенно бесплатно на красивом джипе красного цвета с красивыми мальчиками; было около часу ночи, когда она вломилась в спящую квартиру. Можно сказать, что она, несмотря на свой счастливый вид, возвращалась домой в самом паршивом настроении.
Все, все казалось нереальным! Этот концерт светился словно разделительная черта между двумя жизнями. В той осталось ее прошлое: друзья, знакомые, даже мама, в этой – пустота, чистый лист, на котором пока ничего, кроме полустертых шоком воспоминаний, не было видно. Ира нашла такие сравнения неразумными и поэтому предпочла оставить мысль о разделении жизни, есть ли оно и нужно ли, на завтра, когда чуточку рассеется розовый туман. Однако это не помешало ей вновь оказаться во власти грез, едва ее голова коснулась подушки и в доме воцарились нарушенные было ее приходом спокойствие и тишина.
Глава 23
Погруженную в воспоминания, ее напугал звонок в дверь. ***НЯ ! НЕ ЗАКОНЧЕНА
Глава 106
Едва закончилась вокальная часть бисовой песни выступления, «Камнем по голове», Ира, допевая последнюю строчку, «…но камень сорвался в пропасть с горных вершин», несколько раз подпрыгнула в воздух в полном исступлении, после чего бережно положила микрофон на сцену, улыбнулась залу и убежала за импровизированные кулисы, предоставив Князю и Горшку довывать, а музыкантам доигрывать до полного конца со всеми причитающимися наворотами.
За сценой из посторонних сидел одиноко какой-то чахленький папарацци, единственный выдержавший до двенадцати. Он хотел было подняться, чтобы сфотографировать откуда ни возьмись появившуюся знаменитую панкершу, которая выглядела, как зверь, выпущенный из клетки – и не только из-за усталости, – но Ира милостиво усадила его обратно на место и заявила, что она не в лучшем виде для запечатления, и вообще шел бы он домой спать.
«Сегодня уже будет не до прессы», – с кривой улыбкой заверила она журналиста.
Мля, о каких фотографиях могла идти речь! Мало того, что она вытерла одеждой переднюю часть сцены, так в заключительную песню она вложила всю себя, попутно отомстив Князю наглядным доказательством того, что ее не так-то просто задеть, с троекратным рвением носилась по отведенной территории, летала, корчила рожи, шипела и рычала, что, естественно, не могло не наложить свой отпечаток на внешний облик. Певица была утомлена и измучена, все черты ее лица заострились, щеки и лоб пылали, расширившиеся глаза бесцельно блуждали по сторонам, на лбу налипли волосы. К тому же, взглянув на свою бурно вздымающуюся грудь, она заметила, что на ней нет ее талисмана – голубого дельфинчика, с которым она редко расставалась.
– Еперный театр, – с досадой промолвила она, – это ж как надо было отрываться, чтобы кулончик потерять и не обратить на это внимание! А ведь я даже примерно не представляю, когда это могло случиться.
– А может, еще какой фэн забрал, в качестве сувенира, – продолжала она. – Да, скорее всего, так оно и было. Наверное, это сделал тот паренек, с которым я непонятно для чего целовалась, растянувшись у самого края сцены и успевая ко всему прочему подпевать.
Так размышляя сама с собой о пропаже ее любимой вещички, Ира дошла до гримерки. Никто ее не окликал и не останавливал. Сзади еще слышались раскаты музыки, преимущественно барабанной, и голоса прощающихся с публикой Михи и Андрея. Ира ускорила шаг. Из соседней комнаты вышел Ярославна, видимо, намеревающийся пойти к главному вестибюлю, выходящему на поле, и с удивлением уставился на нее.
– Ну ты даешь!.. – Всегда такой многословный в своих комментариях и критических замечаниях, на этот раз он ограничился одной емкой фразой. Значит, он видел все на камере. Ира наморщила нос и показала ему язык, потом протянула руку к двери гримерки, собираясь туда войти, когда тот снова к ней обратился:
– Кстати, что ты здесь делаешь? Почему так рано ушла? Обидятся, – поучал он снисходительно глядящую на него девушку, – и еще ты сегодня немного перегнула палку в своем усердии, и ты понимаешь, о чем я, – и он бросил на нее цепкий, выразительный взгляд. – Подурачиться можно, и даже нужно, ну побеситься. Но зачем доходить до идиотизма?
– Да перестань! Вечно тебе то не так, это не эдак, – без раздражения отвечал объект его придирок, – чего цепляешься? Главное, людям нравится.
– Это стадное чувство. Если бы ты так выкаблучивалась перед каждым из этих людей в отдельности, вряд ли бы ты осталась при прежнем мнении.
– Балин… Ты пробовал искать происхождение слова «панк»? Займись этим на досуге, если интересно. После обсудим. А я смертельно хочу пить, и если немедленно не утолю жажду, вы останетесь без женской половины коллектива, – с этими словами она решительно развернулась от по-прежнему неодобрительно покачивающего головой Ярославны и открыла дверь в небольшую комнатку.
Комнатушка была завалена раскиданной повсюду одеждой и гримом, в большинстве своем белым и черным. Отсюда, как она знала, выходит еще одна дверь, на площадь. Именно ею Ирэн и рассчитывала воспользоваться. Захлопнув же ту, через которую вошла, она прислонилась к ней спиной, обдумывая, что делать дальше. Так, прежде всего попить. Но немного! Нашла оставленный кем-то стакан воды и махом опрокинула его. Потом заперла дверь на ключ и прыгнула к полке со своими вещами. Быстро выбрав то, что ей было нужно, она не без брезгливости сняла с себя красные брюки с грязными отметинами на заду и коленках, и бордовую облегающую кофту, потом натянула другие штаны, чистый топ и черную куртку. С обувью была напряженка – из трех имеющихся пар к наряду подходили только байкерские сапоги из мягкой кожи с огромными шпорами, над которыми они колдовали вместе с Рене, превращая обычные осенние сапоги на тоненьком каблучке в крутую обувку для поездок «верхом». Голову пришлось подвязать платком, хотя она терпеть не могла всех этих повязок – без него волосы свисали сосульками, и было стыдно их показывать.
– Иришка, ты тут? – голос мужа чуть было не заставил ее отказаться от задуманного.
– Чего она там заперлась? – слышались и другие недовольные восклицания; больше всех возмущался Поручик, естественно. Его можно понять: никто так не устает за весь концерт, как ударник. Экс-барабанщица это знала лучше, чем кто бы то ни было.
– Я переодеваюсь, – крикнула Ира в сторону, тем временем надевая сапоги, – и вообще я, наверное, скоро в райдере напишу, что требую отдельную гримерку для себя. Надоело уже на ваши мокрые торсы любоваться, – добавила она жалуясь.
За дверью раздался дружный гогот.
Теперь полностью экипированная, Ира проверила, все ли она взяла, на цыпочках подошла к запасной двери и, осторожно приоткрыв ее, выглянула в узкий темный коридор, в конце которого чуть выделялся более светлый участок – ночное небо, а значит и выход.
– Ну, – подумала она про себя, – с богом! – и выскользнула из каморки.
Крадучись дошла до выхода, бросила взгляд по сторонам – и нос к носу столкнулась с двумя ментами, охранявшими вход в здание от поклонников. Последние столпились тут же, на ступенек десять ниже. Сюда пришли те, кто не попал на концерт, и терпеливо ожидали выхода к ним их кумиров.
– Черт! Это что же такое, – не рассчитывавшая на такой поворот дела беглянка упала духом. Ей ни за что не прорваться через такую толпу к своему байку, стоявшему на приколе на другой стороне площади под охраной милицейской будки неподалеку, ни за что не прорваться, будь она даже простой ночной гулякой. А тут…
Она умоляюще попросила ментов не выдавать ее и сделать вид, будто они ее задержали, и это дало ей форы на обдумывание дальнейшего плана.
Фэны не сразу узнали ту, ради одной из которых сюда пришли. Эта больше сама походила на поклонницу, мелкую воришку, ухитрившуюся пролезть на свой страх и риск через охрану, чтобы добыть себе личную вещь из гардероба кого-нибудь из участников группы. Это глупо – ценить вещь только за то, что кто-то ее носил.
Давно пора было на что-то решаться. Обращаться к помощи милиции ей не хотелось – зачем обижать честных панков, отгоняя их в сторону, как собак или овец, поэтому нужно было обходиться самой. Потом еще это огромное расстояние. Даже если проход освободится, просто перебежать она не успеет, ведь как только раскроется ее личность, гам будет слышен далеко, и сюда технично прибегут как раз те, от которых она скрывается, хотя бы только просто узнать, в чем дело.
– Блин, а что, если?.. И шоу заодно сделаю… А то как-то несолидно просто бежать…
– Черт, – подумала она с улыбкой, – никогда не могла представить, что род моих нынешних занятий будет связан с таким азартом, ведь я уже почти забыла, как это делается.
Ее мысли прервал пронзительный вопль из толпы внизу:
– Ба! Да это же ОНА!!! Ирка, что ты там стоишь, иди к нам! Хо-о-о-ой!!!
И стоило ему прозвучать, как остальные тоже внезапно прозрели, поверив одному на слово и подхватив его клич, и началось общее движение вверх. Служители порядка настрёмились, готовые к обороне. Ира вырвала у одного из них рупор (вот теперь-то ее точно будет слышно во всем Дворце Спорта) и крикнула в него:
– Стойте! – Это слово прозвучало как удар хлыста дрессировщика.
– Стойте, – повторила она более спокойно, увидав, что приказ возымел нужное действие – люди в недоумении остановились. – Я вас тоже очень люблю! – Зря она это сказала, потому что снова поднялось опасное оживление. – Погодите! Послушайте меня, я тороплюсь. – И, встав в подходящую позу, она начала толкать речь.
– Уважаемые господа панки! – Толпа встретила ее слова радостным ревом. – Не будете ли вы так любезны и не расступитесь вот в этом направлении, – и Ира вытянула левую руку, указывая на свой мотоцикл. – Тогда вы станете свидетелями кое-чего вкусненького, – многообещающе добавила она с вернувшейся к ней кокетливостью. – Заранее спасибо!
– Надеюсь, ключи все еще там, куда я их вечером положила, – с некоторой опаской подумала она, незаметно ощупав карман, снабженный молнией, – а то меня поднимут на смех. Это будет достойным окончанием концерта, а вкупе с последним эпизодом с Князем станет вдвойне приятно.
Черная толпа с белыми, измазанными гримом лицами, снова было кинувшаяся ей навстречу, повиновалась и разделилась на две части проливом в метра три шириной, следуя странному и необычному тону своей любимицы. К тому же панки не привыкли, чтобы с ними разговаривали так учтиво и по-деловому. Но неожиданность только еще больше подстегнула их бешеное ликование, и они были рады снова получить повод поорать и побезобразничать. Отдельные заводилы, от которых, как мы знаем, и зависит поддержание общего настроя всей массы на стабильно высоком уровне, уже ловко сговорились между собой и стали выкрикивать: «Ира! Ира!» В мгновение ока этот призыв распространился по всей площади, сопровождаясь ритмичным шевелением всех голов.
«А ведь я в первый раз вижу их при свете», – пришло ей в голову, и почему-то стало стыдно.
Но нельзя было больше терять ни секунды. Пацаны уже должны были догадаться, что в гримерке никого нет, и поспешить к единственному оставшемуся выходу из здания.
Посмотрев долгим взглядом на длинную освободившуюся тропинку, словно соизмеряя свои силы, певица широкой, доброй, любящей улыбкой окинула волнующихся людей. Они обожали ее, поклонялись ей, и Ира уже смаковала, какой фурор вызовет то, на что она решилась, если все выйдет тип-топ, и какой это будет огромный довесок к ее собственному имиджу и имиджу ансамбля, в котором она состояла.
Коротко вздохнув напоследок и не желая более омрачать себе решимость слушаньем резонных нашептываний разума о кожаных брюках, дающих не слишком большую свободу движения, и об острых колесиках шпор, которыми можно было саму себя схватить за волосы или зацепить лицо, Ирэн подняла руки вверх, резко прыгнула вперед и вниз на все десять ступенек, в воздухе перевернулась, приземлилась на руки, найдя в них опору, тут же изогнулась мостиком, снова оказавшись на ногах. И вновь кувырок, еще один, еще. В оба уха ударяло нестерпимо громкое улюлюканье и гудение одобрения и восхищения, которое с каждой секундой усиливалось по мере включения в спектакль все новых и новых зрителей. Сзади по пятам шла молодежь, чудесным образом умудряясь избегать ее мелькающих то тут то там ног и рук.
Акустический эффект был ошеломляющим. Весь звук устремлялся вниз, и нашей гимнастке угрожала серьезная опасность оглохнуть еще задолго до того, как она доберется до своего транспорта.
Борта косухи хлестали по лицу, дыханию мешали выпачканные в пыли длинные волосы, выбившиеся из-под платка, самого, поди, давно лежащего под чьими-то ногами, но ей все же удавалось «следить за дорогой» настолько, насколько это только можно себе представить в таком положении.
Улучив удобный момент, она сделала последний отчаянный рывок, удачно спружинившись покрыла расстояние, равное трем прежним прыжкам сальто, и из последних сил приземлилась на мягкое, покрытое шерстью сидение мотоцикла, который слегка накренился от удара.
Немедленно тяжелый выдох облегчения вырвался из горла, сзади ему вторили всеобщие аплодисменты и свист.
Ира еще несколько секунд потратила, чтобы прийти в себя, после облизала соленые пыльные губы, обтерла лицо ладонью, еще раз глубоко вздохнула и только после этого обернулась.
Завывания стали еще громче. Но все пока стояли столбами, не двигаясь с места и переваривая увиденное.
– Ага, хорошего же перца я им задала, – с усмешкой пробормотала она себе под нос, – они теперь ночь спать не будут.
– А, черт, пора смываться! – выругалась Леди, приметив Князя с Рене в первых рядах атакующей из-за угла братии, но тут же ухмыльнулась, увидав, как ее галерка немедленно хлынула им навстречу и перегородила путь. – Ага, попались! Не так-то скоро вы оттуда выберетесь, голубчики!
Но опасность быть замурованной в живой стене до прихода «подмоги» угрожала и ей. Еще немного, и первые оправившиеся от изумления зрители поспешат «лично поздравить ее и засвидетельствовать свое почтение». Потом на ее слова и просьбы никто не обратит внимания. Даже москвичи не часто видят своих идолов, и поэтому если те попадают к ним в руки, уже так просто их не отпускают. Ира прекрасно это понимала и поэтому, не мешкая боле, быстро выхватила ключи из кармана, повернула в зажигании, резко ударила по стартеру, сделала крюк на одной ноге и, на прощанье помахав рукой толпе фанатов, умчалась со шлифами в ночь. Поднявшийся галдеж возмущения замер где-то вдали.
– Ничего, они найдут, на ком оторваться, – едва переведя дух, захихикала она, представив, как кучка музыкантов пытается сладить с морем неистовых поклонников. – О, вот и этот указатель, который я запомнила, как будто знала, что он мне пригодится, – воскликнула она, вовремя осветив фарами дорожный знак, и, доверившись ему, повернула на дорогу в аэропорт.
Глава 107
– В самом деле?! Вы говорите, что самолет на Алма-Ату уже стоит готовый к посадке?! И улетает через полчаса?!! – чеканя каждое слово, все еще не веря в свою удачу, Ира стояла у окошечка кассы и допытывала работника компании «Эйр Казахстан», не понимавшего, отчего она так волнуется. – Ну, ребята, мне вас сам бог послал! Я вообще атеистка, но теперь надо мне поменьше чертыхаться. Терпения у нашего доброго боженьки хоть и навалом, но мне же и совестно потом будет так долго его испытывать – и понесла околесицу.
Мужчина за стеклом в служебной форме, привыкший ко всякого рода клиентам, даже к таким, как эта (явно психически ненормальная), не обращал на ее болтовню особого внимания, лишь дал знак охраннику, совершавшему обход, чтобы приглядывал. А то мало ли чего от таких можно ожидать.
– Так давайте же мне скорее билет! – и, словно придя наконец в себя, дама в черном начала торопливо вытряхивать из карманов свои документы: два паспорта – один России, другой Казахстана, водительские права и техпаспорт на мотоцикл, международную визу и кучу платежных карточек, одни пустые, другие еще платежеспособные.
– А багаж у вас, барышня, имеется? – с подозрением глядя на полуночную гостью, срочно желающую улететь за границу, к тому же в такой экстравагантной одежде, спросил служащий.
– Что? Багаж?.. Нет, право, я его не взяла, – деланно виновато проговорила она, улыбнувшись при мысли о том, как изящно бы она кувыркалась с чемоданами в руках, – но зато у меня есть мой мотоцикл, – через секунду нашлась она и просияла, – и он вполне может сойти за багаж, раз уж вам так непременно нужен багаж. О, умоляю, – весело добавила девица, – не смотрите на меня как на преступницу. Я всего лишь бедная казашка, вдруг всей душой осознавшая, как давно она не ступала по земле родины и не обнимала мать. К тому же, – тут «бедная казашка» подмигнула, – мы с вами все равно скоро увидимся, я это чувствую, и у вас будет возможность развеять свои опасения.
Бедный мужичок совсем растерялся от столь непринужденной фамильярности, но, обезоруженный такой очаровательной непосредственностью, все же нашел в себе силы погрозить пальцем, дескать, не шути со мной, не положено. Но документики взял и принялся оформлять билет.
Ира, довольная собой, тем временем удобно оперлась о стойку кассы и предалась воспоминаниям, время от времени отвечая на необходимые служебные вопросы кассира.
В первый раз, когда она познакомилась с аэропортом Шереметьево два года назад, он был забит снующим туда-сюда народом всех рас, национальностей и возрастов. Тогда она ничего не запомнила, кроме общего пестрящего разнообразием фона, да и не разглядела как следует. Ее больше занимало то, что она наконец в Москве и приехала сюда с теми людьми и для того дела, о ком и о каком мечтала с девятнадцати лет.
Сейчас же она впервые видела залы ожидания почти пустующими, отчего они казались еще громаднее и просторнее. Кое-где на красивых металлических скамейках спали бродяги, да еще сидели пораньше приехавшие люди в ожидании своего рейса. Больше никого не было видно, так как кто собирался в Алматы, те уже давно расселись в самолете.
– Готово! – объявил Соколов Андрей Викторович (это имя Ира прочитала на его бейджике). – С вас тринадцать тысяч четыреста рублей. Можно вашу «Визу»?
Подав карту, Ира тупо уставилась на постерминал, слушая его попискивание – Андрей смотрел на нее, – потом как будто очнулась от чего-то и в который уж раз подарила ему простую и приветливую улыбку.
– Погодите, – принимая назад все бумажки, она что-то придумала и начала рыскать по одежде, ища какую-то вещь, – вы мне понравились, и я хотела бы вам подарить что-нибудь на память.
Андрей слабо запротестовал, желая сохранить и защитить последние остатки профессиональной выдержки, но потом сдался – с такими пассажирами его не учили, как себя вести.
Ира продолжила раскопки, но смогла отыскать лишь прошлогодний календарик группы «Король и Шут» с ее собственной хитро улыбающейся физиономией в компании раскрашенных лиц еще шести мужчин. На одного из них она сейчас взглянула с особой нежностью.
– Вот, – подписав календарик, она протянула его через стойку уже ко всему готовому представителю «Эйр Казахстан», – не забывайте меня.
Несчастному Викторовичу за столь короткое время столь щедро подаренных волнений и удивлений итак было выше крыши, но его ждал еще один сюрприз.
Он то вылупался на обложку календаря, то поднимал глаза на сочувственно смотревшую на него Иру, ожидавшую, когда же он догадается ее отпустить, и наконец выдавил:
– Вы?!. Это вы… их певица? Это вы на фото?..
– Нет, – усмехаясь, отвечала нахальная дамочка, – этой мой клон. Вы знаете, – поспешила она поделиться, сверкая озорными искорками в глазах, – меня незаконно клонировали, когда стала ясна моя гениальность, и поэтому сразу попытались исправить мою уникальность, создав целый выводок Ир Венгеровых. Вот я и приехала в Москву расквитаться с обидчиками, нажившимися на моих талантах и даже со мной не поделившимися.
Мужик заохал и быстренько покрылся потом.
– Чур меня, чур! Это ж какой наглостью надо обладать, чтобы откровенно издеваться над власть имущими. Избалованная девчонка! А хороша, хороша. И на потаскуху-то не похожа. Это ведь только они держат себя так развязно, – но вслух сказал только: – приятного путешествия! Поспешите! – и, позволив себе небольшую вольность, тихо припечатал: – Иришка.
– До встречи, старлей!
Ира взяла билет, документы и талончик на багаж, в котором прилежно значилось «мотоцикл одноместный марки <LR>, модель люкс, черно-серебристого цвета», и пошла к двери, ведущей к трапу.
Оглянувшись, она увидела, как вполне здоровый с виду тридцатилетний работник авиа-агентства спешно глотает какие-то лекарства, и снова усмехнулась.
– Спасибо, – ответила она охраннику на вопрос, не нужна ли его помощь, – я знаю дорогу.
– Счастливого пути!
До взлета оставалось десять минут. Это время ушло, чтобы загнать байк в багажное отделение лайнера (бортовые грузчики были очень удивлены столь редкой и оригинальной формой багажа) и самой успеть разместиться в салоне, который был на две трети пуст. В Москву любят приезжать, но возвращаются обратно единицы.
Сейчас, когда наконец все было позади, и они вот-вот вылетят в ее родной город, Ира почувствовала резко навалившуюся усталость и сонливость. И было от чего! Час ночи, а она с восьми не присела, проводя время исключительно активно.
Заказав у стюардессы целую бутылку вишневого сока и наотрез отказавшись от предложенной еды, она стала присматриваться к соседу слева от нее, слегка задремавшему, чтобы, если случится не уснуть, иметь возможность провести время до южной столицы Казахстана с развлечением. Но потом поняла, что против тяжести в голове и ноющей боли во всем теле не стоит и пытаться устоять. Она предусмотрительно пристегнула ремни, с наслаждением зевнула, закрыла глаза и через несколько минут уже крепко спала. Привыкшая к частым перелетам с места на место, она даже не почувствовала, как самолет покатил по взлетной полосе и как оторвался от земли; не почувствовала она и той неведомой дрожи всего корпуса летательного аппарата, которую ощущаешь, оказываясь в средних слоях атмосферы, где полно облаков и предательских воздушных ям между ними.
Глава 108
Через полчаса после переделки, все помятые, зацелованные, во в клочья разодранной одежде и впервые несказанно раздраженные вниманием своих почитателей, музыканты, или, вернее сказать, бедняги из группы «Король и Шут», смогли спастись бегством и укрыться обратно в «Лужниках». А кто обещал, что будет легко?
Как только улеглась суматоха, вызванная встречей молодежи со своими кумирами и пропажей одного из них, «великолепная семерка» разместилась на большом диване и на стульях в одном из кабинетов, видимо, принадлежавшему какому-то коммунистически настроенному служащему, потому что он оказался незапертым в столь поздний час, и держала совет.
– Упустили, – говорил Яша, у которого один рукав был значительно короче другого, а над правой бровью светился, в зависимости от ракурса – в гамме от бордового до фиолетового, – здоровенный синяк. Он и пикнуть не успел, как Рене, которого тоже нехило толкнули, угодил ему в это самое место локтем.
Впрочем, надо отдать справедливость и самому Рене. Ему тоже досталось. И больше всех, надо сказать. Он прикрывал рукой рваную рану на плече, но как он ее ни зажимал, из-под пальцев продолжала сочиться кровь. Мнения о происхождении такой серьезной царапины расходились, но самой вероятной была версия самого Александра, что он напоролся на острые шипы металлических наплечников на куртке одного «рыцаря», которые он заметил давно, но, к сожалению, в последний момент уже не имел возможности, видимо, их избежать. Горшок с Балу срочно убежали за водкой и любой годящейся на бинты тканью.
– Да фиг с ней, с этой ссадиной! Не суетитесь! Гораздо важнее и интереснее то, что мы в состоянии полнейшей неопределенности насчет нашей солистки. Какая муха ее укусила?! Будь я проклят, если что-то понимаю.
– Или это ее очередная сумасбродная выходка? – продолжал он с негодованием. – Но почему сегодня, почему сейчас? Должно же быть какое-то объяснение!
– Я тоже ума не приложу, чего приключилось, – единственно стоявший, а иногда и начинавший мерить комнату шагами, Батогов обратился к остальным, – я с ней разговаривал после вашего выступления, и вроде все было как обычно.
– Вот еще новость! – вмешался Поручик. – Так-так, расскажи-ка поподробнее.
– Да что рассказывать. Столкнулся с ней у гримерки. Была как будто чем-то сильно взволнована и, мне кажется, даже агрессивна, но я это списал на утомление и нежелательность встречи со мной. Сами знаете, как мы друг друга «любим». Ажно застрелиться и не встать. Но я и подумать не мог, – воскликнул он, в недоумении разведя руки, – что она собирается предпринять. А! Вспомнил! Еще вела она себя совсем низко на последней песне. Это на Ирину не похоже.
– Точно, – заметил Рене, – то, что она учинила на авансцене с каким-то первым встречным ублюдком, ни в какие ворота не лезет. Вернется, закачу ей свою личную взбучку, мало не покажется, – в его тоне не было уверенности, когда он произносил эти слова. Он и сам это почувствовал и поспешил переменить тему:
– Дрон, а что у вас за странный танец такой был? Это о нем вы договаривались перед «зеленой» песней? Решили старину воскресить?
Молча сидевший в сторонке Князь и, казалось, что-то обдумывавший, медленно поднялся и задумчиво пробормотал:
– Кажись… Из-за меня это…
– Ага, вот где собака зарыта! А мы тут себе голову ломаем. Чего раньше молчал, подлый?! – и импульсивный Ренегат был уже на предпоследней стадии от того, чтобы схватить смиренно стоявшего Князя за грудки, упустив из виду свое кровоточащее плечо.
– Да не горячись ты, мля, – так же покорно отвечал Андрей, – а дослушай сначала. Да, только по моей вине остается, больше не из-за чего. Но! Повторяю – но, если это правда и она действительно разозлилась на меня и решила выместить свою злость на всех нас, то сделала это совершенно напрасно. То был не танец, Шурка, то я пытался извиниться, чего не успел за кулисами, или, по справедливости, чего она мне не дала сделать за кулисами, задрав нос и отказавшись слушать. Так ведь и в самом деле чувствуешь себя виноватым! Чумовая баба! Я с нее тащусь, – он с нескрываемой усталостью и горечью произносил последние слова.
– Не забывай, – зловеще предостерег Рене, – что говоришь ты сейчас о моей жене.
– Я ничего не имею против твоей жены. Иришка мне тоже очень нравится, – на секунду его лицо просветлилось, но потом снова приняло замкнутое выражение, – я лишь пытаюсь тебе втолковать за последние пять минут нашего «дружелюбного» разговора, что если здесь и есть моя вина, то она мнимая, потому что меня просто-напросто не поняли. Это не оправдание, Шурка, – его голос стал совсем печальным и отрешенным, – это факт. Да, я виноват, но только в том, что сболтнул одно слово, не подозревая, каковы будет реакция и последствия.
Рене поначалу слушал насупившись и с недоверием, но потом лоб его разгладился, особенно при последних словах, и он примирительно произнес:
– Да брось ты! Верю я тебе, Андрюха. И ее, могу надеяться, что знаю. Обижливая, вредная деспотка, неуправляемая эгоистка и заноза. Так что ты ей такого поведал, что она, наплевав на все, укатила от нас неизвестно куда?
И Князь рассказал, как речь зашла о бабах, и он заметил ей, что Ира на бабу не похожа, а та это поняла совсем по-своему, натурально оскорбилась и надулась от обиды, словом, как мы помним, выложил истинную правду, ничего не утаив, равно как и своей роли.
– Вон оно что, – процедил Рене сквозь зубы, – на «баб» мы уже обижаемся, значит. Не стоит, – бросил он только что вернувшемуся вместе с Балу Михе, собиравшемуся замотать рану после того, как он ее промыл водкой, – кровь уже не идет.
– Что делать-то будем? Нам послезавтра в Воронеже выступать, – Поручик устал слушать препирания друзей и нашел, что пора их на что-то мотивировать, – и желательно в полном составе, – добавил он вкрадчиво. – Мы теряем время, ребята. Давайте все вместе напрягем мозги и подумаем, где можно искать нашу «чумовую бабу» – без обид, Рене. Сдается мне, теперь к ней это наименование надолго прилипнет, – захохотал он.
Рене кинулся на него взглядом исподлобья, но ничего не сказал. Да и что тут сказать, если такова была правда. С их точки зрения.
– Мужики, если не будете эгоистами и поясните, что здесь происходило в наше отсутствие, мы тоже с Миханом подумаем, – отозвался Балу, толкая локтем Горшка.
– Ну, – прошамкал тот, – по крайней мере, постараемся, – и дал сдачи.
Им передали то, что рассказал Князь.
– Однозначно чумовая, – радостно оскалившись, подытожил Миха. – Знач так. Если следовать логике, – протянул он, явно решив развлечься и покривляться вволю, превратив драму с комедию.
– Если следовать логике, – Князь с упреком на него посмотрел и не дал договорить, подхватив эстафету, – она уже точно не в Москве. А где же она тогда, возникает резоннейший вопрос. До нашего подмосковного жилища она катить не дура – слишком далеко, тем более ночью. В гостинице? Нет, вряд ли бы она засела в какой-нибудь гостинице ждать с моря погоды. Нужно какое-то другое решение, до которого, как наша хитрая и проницательная девочка рассчитывала, мы в состоянии додуматься. И это, судя по ее характеру, должно быть что-то весьма сентиментальное и романтическое.
– Именно, – перебил его Поручик. – Ты прав во всем. Мне это тоже кое-что напоминает. Например, многие книги, которые женщины любят читать и представлять себе всякие сопли в шоколаде. Но вряд ли бы она на такое пошла, – пробормотал он после небольшой паузы, будто бы мыслил вслух, обдумывая кое-что, и в его тоне прозвучало легкое сомнение. – Впрочем, попытка не пытка. Рене, звони в аэропорт.
– Куда?! Ты с ума сошел!
– Звони, кому говорят. По-видимому, сегодня только я из всех вас еще могу соображать.
– Что не удивительно. Время уже за час ночи затикало, – Рене ужаснулся, бросив взгляд на часы, висевшие в комнате. Свои он еще не успел одеть после концерта, а с часами играть неудобно, так как он имел дурацкую привычку носить их на правой руке. – Проклятье! И что я должен спросить у аэропорта? «Здравствуйте, я ваша тетя»?
– Конкретно, ты туго шевелишь своими извилинами, дарованными природой, – продолжал издеваться Поручик и, видимо, поняв, что с остальных уже спрос невелик, сам подошел к аппарату, узнал в Справочном номер ближайшего аэропорта, Шереметьево , и уже позвонил туда.
На вопрос, не было ли среди сегодняшних ночных клиентов броской девушки с именем и фамилией Венгеровой Ирины, немедленно получил утвердительный ответ. Это был тот самый Андрей Викторович Соколов. В обычных условиях такая информация считается конфиденциальной и не раскрывается случайным лицам, тем более звонящим по телефону, но сейчас работник авиаобслуживания по тону понял, что дело серьезное, и что, скрывая сведения, он только навредит.
– В общем, такое дело, – вернулся Поручик к своим. – Ярославна, – обратился он перво-наперво к директору группы, – отменяй все концерты на ближайшие пять дней. Пускай людям вернут деньги. Надеюсь, за это время удастся привезти ее обратно. Терпение! – властно осадил он сунувшегося было с расспросами Рене, – все расскажу, ничего себе не оставлю. Певичка наша, – продолжал он, – улетела к себе в Ату в час ночи по московскому. В принципе, я так и думал. Завтра мы туда полетим. Я и Рене.
– И я, – пробасил Князь, – ведь это я, по сути, кашу заварил. Я там в любом случае должен присутствовать.
– Вот тут ты ошибаешься, Сань, – Балу вставлял свои замечания редко, но всегда метко. – Двоим ехать не годится. Ну троим, – взглянул он на Андрея. – Поедем все вместе, кроме Батогова, разумеется. Ему и тут дел воротить придется по горло, и высказывания слушать от недовольных организаторов. Бабы они такие, любят, когда им много внимания оказывают, упрашивают, «бисер метают». Втроем приедете – ей это мало покажется. Заупрямится и отошлет вас откуда прибыли. Будет вам дурная голова… А против шести женщине не устоять, даже такой цаце, как наша.
– Саня, слушай, а ведь ты ей больше подходишь, чем я, – заключил Рене, – понимаешь лучше.
– Мне моя родная «басуха» с большим отрывом заменяет любых девочек. Я, наверное, так холостяком на всю жизнь и останусь. К тому же любит она тебя, и ты любишь ее. Поэтому, видать, и изрядно поглупел за последнее время, – указывая на Поручика, словно подтверждая его недавние слова, подначивал Балу Рене.
– Шути, шути, – с улыбкой отвечал его тезка. – Ничего, когда и ты влюбишься в кого-нибудь (а это непременно случится), я тебе стократ все припомню.
– Хе, напугал козла капустой. И припомни. Если удастся. А сейчас, – обратился он ко всем остальным, в тот момент угарающим над этой парочкой, – все идем спать. А завтра отправимся в погоню за птицей Счастья, – не переставал дразнить он бедного брошенного муженька, – но это завтра. Айда все в гримерку эту злосчастную, спать нам больше остается негде. Ничего, в тесноте, да не в обиде. Есть ведь никто не хочет? – и, получив либо молчание, либо отрицания в ответ, первым подал пример и отправился в уже знакомую нам комнату. – Кстати, – обернулся он, – тут диван классный, и даже раздвижной, по-моему. Двоим хватит.
Глава 109
Ира проснулась оттого, что кто-то осторожно тряс ее за плечо, но все настойчивей и настойчивей. Ей снился какой-то причудливый сон, в который это потрясывание вписывалось как нельзя лучше, и она уже хотела было в своем сне открыть глаза и послать надоедливое нечто принести песочку, как открыла их на самом деле, а это нечто превратилось в стюардессу самолета.
Странно, они все еще находились на земле – это Ира сразу почувствовала, – но из пассажиров осталась она одна, что еще подбавляло нереальности в общее состояние только что пробудившейся. Чрезвычайно непонятно. Решив, что она все еще спит, а этот сон – лишь слишком живое и яркое отражение пережитых событий, она снова собралась закрыть глаза и уснуть во сне. Но потом что-то нарушилось в постановке сновидения, добавилась какая-то неуловимая деталь, в сон закралась некая смутная тревога, разъедающий ум вопрос, в итоге это все отлилось во что-то неестественное, и Ира резко открыла глаза и огляделась. Стюардесса по-прежнему стояла перед ней.
– В чем дело? Почему мы стоим? Вылет отложили? Мы в Москве? – сходу напала Ира на нее.
– О нет. Мы в Алматы. Совершили посадку десять минут назад.
Чувствуя себя совсем выбитой из колеи, Ира захлопала глазами, старательно приходя в себя, и, чтобы что-то сказать, а не сидеть истуканом, наугад спросила время.
– Чуть больше десяти утра.
– По местному? – получилось несколько испуганно.
– Верно, – вежливо ответила девушка и замолчала, тактично ожидая, когда та наконец снимется с якоря и уйдет восвояси.
Ира кивнула.
– Мой багаж?..
– Он ждет вас. Предъявите, пожалуйста, талон, который вам дали в московском аэропорту, – бортпроводница разговаривала с ней как с недоразвитой, и Леди это до невозможности взбесило и окончательно разбудило. – О, – она взглянула на бумажку, а потом с интересом на ее обладательницу. – Следуйте за мной, пожалуйста.
Собираясь подняться, та сделала усилие, но проклятое кресло ее почему-то не отпускало. Перепугавшись не на шутку, что таинственным образом прилипла к нему, она умоляюще воззрилась на девушку в пилотке, которая в ответ жалостливо на нее посмотрела и, наклонившись, снисходительно отстегнула ремни безопасности. Подумать только, Ира снова забыла, где находится! Она внутренне прокляла себя за то, что только что сама – сама! – дала повод считать ее не от мира сего.
Через пять минут она получила назад свой байк и, свободная, оседлала его посреди взлетного поля, как скамейку, чтобы собраться с мыслями. Ей до сих пор не верилось, что она снова в родном краю. Для полного счастья не хватало только хорошего завтрака и горячей ванны. Впрочем, и это не за горами.
Быстро пройдя таможенный досмотр, во-первых, благодаря открытым границам между двумя странами, а, во-вторых, что ей и проверять-то было нечего, и, обменяв рубли на тенге, при виде которых у нее счастливо засветились глаза, панкерша вышла в собственно город. Аэропорт ведь не совсем город. Это как переменный пункт, он не в счет.
«Проспект Суюнбая! Никогда прежде его так не любила, как сейчас. И «Меркур-центр» вдалеке! Родненькие мои!»
Она видела знакомые места и, ассоциируя новые ощущения с воспоминаниями, выхватываемыми из прошлого, снова чувствовала себя коренной алматинкой, неотъемлемой частью своего города. Каждое открытие вызывало неистовую радость и слезы счастья; глаза жадно впитывали все, что попадало в зону прямой видимости, концентрируясь на всяких мелочах, которые раньше и в голову не приходило замечать; уши – теперь ставший за два года чужим говор казахстанцев, что русских, что казахов. Речь алматинцев звучала мягче, плавней, вкрадчивей, а вот у нее, оказывается, появился акцент. Резкий, пронзительный, свистящий. Точно как ветер, снующий в круговых кварталах в Москве, где так просто заблудиться. Бррр!
Снова оказавшись в своих краях, она явственно почувствовала разницу – и климат другой, и менталитет, и люди у нас добрее и отзывчивее, наконец. Стоило ли уезжать ради сомнительной славы и признания? Что она получила? Постоянные переезды, нервное напряжение, тяготеющую ответственность перед молодыми поклонниками за каждый новый альбом или концерт. А они очень внимательно относятся ко всему, что и как группа делает, и подражают этому. Тут нельзя допускать ошибок.
Единственным светлым пятном в ее музыкальной жизни стал человек рядом с ней. Леди повезло – она нашла и любовь и единомышленника в одном лице. Это счастье, когда близкие с тобой в одной профессии, имеют с тобой общую цель и общие ценности, и по жизни такие же романтики, как и ты.
«Мне ли жаловаться! – воскликнула про себя Ира. – Довольно! – и спустила все прочие впечатления, буквально захлестнувшие ее в удивительном таинстве встречи с родиной, на тормозах. – Поеду домой, пожалуй».
Очень уж хотелось выкупаться. В самолете она отдохнула и отоспалась, но сутки без душа ощутимо сказывались на теле – мучило и словно пригибало к земле ощущение грязи.
Хорошо, что ей не надо ехать на автобусе. «Жара не для езды в закрытом транспорте, – подумала она, вспомнив о духоте и давке там в час-пик. – А на мотоцикле полный комфорт и прогулка с ветерком. Вон как припекает! Градусов двадцать пять уже точно есть. Надо снять куртку». Июнь в Алма-Ате – довольно знойный месяц, и она увидела, как странно смотрится на фоне других людей, одетых в майки и сарафаны.
Любившая еще раз все перепроверять, когда идет на любое новое предприятие, наша героиня заново перебрала все документы, а в потайном кармане нащупала ключи от дома, заблаговременно туда спрятанные, и успокоилась. Пока все шло по плану – она без препятствий добралась до Аты.
Без мотоциклетного шлема ее запросто могли остановить и оштрафовать, поэтому Ира решила, как только попадет в центр, пока позабыть об удовольствии пронестись стрелой по Абая, и ехать на средней и даже низкой скорости.
Проверив, хватает ли ей бензина, и увидав, что бак почти пуст, она также поставила себе задачей не преминуть заправиться на первой попавшейся станции.
Вот на мотоцикле по Алма-Ате она никогда не каталась. Интересно, каковы будут ощущения? И с удовольствием запрыгнув за руль, она выехала на проезжую часть. По Красногвардейскому ехать легко и приятно, тут в основном только большие грузовики да пассажирские автобусы ходят, легковушек почти нет. И ментов тоже нет, гони сколько влезет. В городе потеснее будет.
«У нас людей, а соответственно и машин, в три раза меньше, чем в Москве, но и сам город наш в три раза меньше. Прямая пропорциональность. Так что разницы никакой в отношении количества автомобилей на пропускающую способность дорог».
Заехала на АЗС. Ого, Лукойл расширился, у них тут даже кафешка появилась, как в вестернах показывают.
«Ну нет. Я хоть и не прочь сейчас чего-нибудь подшамать, но дотерплю до дома. Мама уж наверняка в холодильнике что-нибудь да держит. А вот холодного чаю купить можно».
Напившись, она снова вскочила на железного коня и поехала дальше, зарекнувшись до дому больше нигде не тормозить.
Подъезжая ближе к автовокзалу «Саяхат», когда уже стали встречаться атрибуты правил дорожного движения и посты гаишников, Ира вновь поняла, что больше всего она не любит стоять на светофорах: когда из окон соседних машин высовываются молодые бездельники и свистят или же бросают какие-нибудь остроты насчет ее внешности или вида транспорта, а мужики постарше сдержанно окидывают ее всю долгими оценивающими взглядами.
Ее не узнавали, нет. Невозможно было даже подумать, что прославленная солистка «Короля и Шута» здесь, в Алма-Ате, в одиночестве колесит по дорогам.
Она привыкла отваживать слишком настырных, сама вдруг с вызовом, жестко и пристально взглянув им в глаза, но теперь ее просто не хватило бы на всех, и поэтому скромница, чувствуя на себе всеобщее внимание, предпочла сидеть с каменной физиономией и смотреть на светофор, с нетерпением ожидая зеленого сигнала, чтобы оторваться от назойливых глаз.
Да на что тут можно смотреть! Немытая, нечесаная, вся в пыли. Зеркало она в последний раз видела еще в московском аэропорту, и уже тогда ей далеко не понравилось то, что оно непредвзято, и оттого правдиво показало.
Ну наконец. Перекресток Абая-Правды. Здесь все по-старому, и посему немного разочаровывает. Словно она никуда и не уезжала. Помня, что около АХБК раньше была стоянка машин, она туда и навострила лыжи. Ага, а воз и ныне тут. Ира предпочла бы, чтобы на этом месте сейчас находилось что угодно, но только не давняя стоянка, чтобы можно было побередить себе душу, подумать о скоротечности жизни, о том, что ничто не вечно под луной, и мазохистски насладиться этими доказательствами ничтожности человека. Но не тут-то было.
«Да и что я так все драматизирую?! – спохватилась она. – За два года города не меняются, и даже лица не меняются. Спокойно!»
Но несмотря на такую себе установку она все же испытывала некий сердечный трепет, подходя к дому. К дому! Как давно у нее не было дома! Кочевая жизнь отняла самое главное: чувство патриотизма, единства с какой-то одной землей, чувство привязки, принадлежности к определенному месту.
Это только кажется недалеким людям, что можно легко прожить и без родины, просто не имея ее, не считая себя ее выходцем. Они не знают, что, внезапно теряя ее, в душе наступает пустота, незаконченность. И ничем это чувство не прогнать, не задушить.
Сегодня ты здесь – и сегодня это твоя родина, завтра ты уже у черта на куличках – и родина кочует следом за тобой. Но однажды понимаешь, что все это не что иное, как заблуждение, наваждение, мираж, на время увлекающее, опьяняющее, заставляющее забыть. Понимаешь – и тут же придавливает страхом ощущение ребенка, потерявшегося в темноте, или ощущение человека, покинутого в необъятном Космосе, перед перспективой миллиардов звезд, и каждая в миллиарды раз больше его самого. Одиночество, оторванность от своих корней, холод, безразличие. Перед тобой столько планет на выбор, и каждая может стать твоим приютом, если ты этого пожелаешь, но ни к одной их них не лежит душа, все они равнодушны и не олицетворяют домашнего тепла. Тянет лишь на одну единственную крошечную планетку, где ты родился и жил. И где живет твоя мама.
Терзаемая этими унылыми мыслями, Ира незаметно дошла до дома номер восемьдесят семь.
«Хватит сантиментов! – приказала она себе и поднялась на пятый этаж, до двадцать третьей квартиры. – Черт! Я сказала – хватит!»
Но как тут приказывать, когда давно известно, что сердце сильнее разума.
Открыла дверь. Знакомая прихожая, на полу прежний коврик. Кухня, за ней зашторенная лоджия.
Ира, затаив дыханье, будто в церкви, осторожно разулась, ступила на покрытый линолеумом пол, глянула в зеркало, попавшееся на пути, и отпрянула, прошла в зал. Теперь там было просторно и свободно. Мама оставила из мебели только ее письменный стол, магнитофон, столик поменьше с подаренным <Васей Пупкиным> компьютером на нем, два кресла и один стул.
В спальне же по-прежнему стояли две кровати, трюмо. Шифоньера только не было. Его мама, наверное, к мужу отвезла, к отчиму нашей леди. На освободившемся пространстве теперь расположился Ирин набор барабанов, которые раньше отнимали столько места в зале. Да, без такой махины определенно стало легче дышать.
Кухня не изменилась, только их большой холодильник теперь заменил старенький «Памир», раньше мешавший в коридоре. Обеденный стол, навесной шкаф, мойка, плита, стол для готовки.
Вышла на балкон и глазам не поверила. В ее отсутствие он превратился из старого и ободранного в красивую уютную комнату. Решетки сменились стеклянными рамами, топорщащийся и вздувшийся волнами линолеум – новым ровным настилом, и даже утепленным, как ей показалось. Чистый крадиус прикрывал железобетонную арматуру. Стол стоял на том же самом месте, где уже простоял до этого двадцать лет. Видимо, ему на роду было написано доживать свой век в этой квартире, потому что даже при желании его с трудом можно было вынести отсюда: он был слишком широким, чтобы пролезть в окно, и слишком тяжелым и громоздким, чтобы его можно было поднять и, не снеся ничего в квартире и подъезде, дотащить до помойки. Да и выбрасывать жалко – такая память!
«Диву даюсь, как его сюда вообще доставляли! По частям, наверное. А на месте уже сколачивали».
Итак, она опять дома. Но продолжительность ее пребывания в родимом гнездышке зависела целиком и полностью от догадливости ее друзей, оставленных в другой стране. Во всяком случае, сообразят они, куда она отправилась, не раньше завтра-послезавтра. Только сообразят. А еще время на обсуждение, сборы, пререкания, полет. Короче, она может быть свободна еще целый день, не считая сегодняшний. И потратить это время Ира рассчитывала на полную катушку.
Мама правильно сделала, что увезла отсюда большую часть мебели, застеклила балкон и забрала цветы.
Надо заметить, Ира почти на цыпочках, боясь нарушить торжественное безмолвие, обследовала помещение. Это была ее квартира, и в то же время не ее. Все какое-то голое, холодное, мемориальное. Как в музее. Живым не пахнет. Хотя видно было, что жилище регулярно навещается: все было чисто, нигде никакой застарелой пыли – отсутствовала и та затхлость, присущая воздуху долго не проветриваемых комнат, но все же это больше походило на уход за могилкой. Аж передергивает.
Но теперь обитель снова ожила. В кухне зазвучало радио. В ванной включилась вода. По комнатам понесся сквозняк от открытых форточек.
А теперь в ванну! Ира разделась. Одежду развесила на балконе проветриться. Взяла в спальне полотенце и свежее белье.
Все ее шмотки мама оставила тут, на случай внезапного возвращения дочери, что было совсем неудивительно при ее нынешнем образе жизни, так что с тряпьем проблем не было. Только шампуня или чего-то другого, с ним схожего, найти не удалось. В корзине со стиральными порошками лежало несколько кусков хозяйственного мыла. Приходилось пускать в ход один из них.
«Зато отмоюсь до скрипа», – зло ухмыляясь, сквозь зубы проговорила она.
Потом дверь в ванную закрылась и открылась только через час. Оттуда, полуголая, выпорхнула очищенная и просветленная Ира и завернула в зал. Разобрала одно из кресел, завалилась в него, вытянувшись во весь рост, и несколько раз блаженно вздохнула.
– Эх, сейчас бы еще пожрать, и я – самый счастливый человек на свете, – мечтательно проговорила она.
Соскочила, понеслась в кухню, нырнула в холодильник.
– О, да это даже больше, чем я ожидала, – Ира узрела пакет молока длительного хранения и китайскую лапшу. – Мама явно меня со дня на день ожидала, – прикалывалась она сама с собой, пока кипятила воду и заваривала вермишель.
Потом, голодная, по-волчьи набросилась на всю эту снедь, которую, видимо, если отнестись серьезно, мама держала для себя, на те дни, когда приходила убирать квартиру.
Помыв посуду, отправилась опять в зал, села там за свой письменный стол – любимое место в доме – и выдвинула из него ящик с кассетами.
– Эге! Мама покупала наши альбомы! Весьма неожиданно.
– Вот этот – оригинальный. А этот, – посмотрела она на явно ксероксного происхождения обложку другого, – грубая подделка. Мама в этом ничего не смыслит, вот ей дерьмо и подсунули.
Вставила первую кассету в магнитофон, включила, услышала свой голос в первом куплете, выключила.
– Кошмар! Как люди такое покупают? Я же петь не умею.
После сытного обеда спать хотелось неимоверно. Ира посидела еще за столом, почитала свои старые дневники, посмеялась над ними, пока не стала клевать носом.
– Ай, ладно, – сдалась Ира, – спать так спать.
Маловероятно, что сегодня бы пришла мама, поэтому она, не раздумывая более, прилегла на то же кресло, уютно положила руку под голову и, сморенная утренними треволнениями и подступающей к залу жарой, погрузилась в сон.
Глава 110
Легко представить, во что превратились шестеро музыкантов и их главнокомандующий наутро после ночи, проведенной на столах и стульях, в лучшем случае – скрючившись в три погибели на диване. Да какой там наутро! Все как один поднялись в час дня, разбуженные донельзя удивленными возгласами пришедших на работу людей, ошалевших при виде спящих на столах снами младенцев здоровых мужиков.
– Бл…дь! Полцарства за диван!
– Вот ты! Ты выспался? Тогда пошел нах… отсюда!
Многие, услышав в ответ недвусмысленные отзывы, спешили от греха подальше закрыть дверь и временно обосноваться в каком другом месте. Другие – между нами говоря, их было абсолютное меньшинство – не робкого десятку, продолжали рьяно отстаивать свою территорию до первого удара. После присоединялись к первым.
Но – и те и другие миссию свою выполнили. Один раз открыв глаза, никто уже не смог их снова закрыть. В мутной от похмелья памяти всплыли подробности вчерашних событий, а за ними и намеченное на сегодня дело. И каждый чувствовал на себе тяжкий груз досадной необходимости и надеялся каким-то образом от него избавиться, но держал такие думки про себя, чтобы не прослыть среди друзей слабаком и бесхарактерным типом.
Поэтому все в душе прокляли так некстати затребованную ответственность, но ноги-руки собрали, и, еле передвигая первыми (а было дело и вторыми, в помощь первым), дотащились до общей «приемной», коей все по молчаливому соглашению избрали ту самую комнату с диваном.
Самые ушлые, тут все еще дрыхли Князь с Поручиком. Хоть совесть бы поимели!
Хозяин кабинета был, по всей вероятности, не только приверженцем коммунистического строя общества, но, как истинный совок, имел еще и соответствующие наклонности, то есть позволял себе опаздывать на работу. Да, досюда «лихой капитализм» со сдельной оплатой труда еще не докатился.
Налюбовавшись на спящих, их из чувства справедливости разбудили шелбанами и тумаками. А когда ни за что ни про что столь грубым образом разбуженные подняли головы, в поле их зрения прежде всего возник Горшок, который уже стоял на посту и, скроив самое благостное лицо, которое только можно себе представить, мило проговорил нараспев, подражая тону матери, будящей малыша поутру:
– Подъем, сорванцы! Нас ждут великие дела! – и скрылся, как шпион.
– Вот и кто ты после этого? – едва продравшие глаза Князь и Поручик со смертельной тоской на него посмотрели, но под конвоем все же поднялись, матеря все на свете и в первую голову их солистку – источник всех бед, обрушившихся на остальных участников группы со вчерашнего дня.
Балу снова взял в свои руки командование парадом и отрядил Яшу к телефону, заказать им столик в «Старом доме».
Напомним, клуб «Старый дом» – большое заведение, где собирались рокеры Старого и Нового света пообщаться друг с другом, потянуть пива и послушать любимую музыку. «Старый дом» был действительно старым домом. Его создатели собрали там весь живописный хлам, что смогли найти сами или пожертвовали безвозмездно другие: старинные столы и стулья, таинственные сундуки и трухлявые комоды; всю ветошь, которая когда-то пылилась в подвалах и на чердаках никому не потребная, сейчас можно было найти в одном месте – здесь.
Сюда очень часто приглашались известные рок- и панк-группы, в остальные же дни просто играла музыка, а по вечерам нарабатывали себе репутацию начинающие музыканты.
Естественно, наиболее людно в этом месте становилось ближе к ночи, поэтому в это время нашим героям, любившим этот клуб за царившую в нем атмосферу комфорта и полумрака, поход туда был заказан. Потому что, хотя большинство приходящей публики было цивилизованной и относилась к присутствию наших диких панков довольно спокойно и с пониманием, все же всегда находились уроды, и тут покою не дававшие.
Человек пришел отдохнуть от славы, на людей посмотреть, разговоры послушать. Выйти в народ, одним словом, узнать, чем живут простые ценители музыки, а его достают банальными тупыми вопросами и приставаниями. Особенно молодые девки – сами липнут, на шею вешаются. Смотреть противно.
«Король и Шут» и сами когда-то давно были одной из таких групп, собирающихся в определенное время в определенном месте, исполняющих чьи-то песни – тех групп или певцов, на которых сами равнялись, – или импровизирующих, мня себя «отличными от остальных, со своим собственным, ни на кого не похожим стилем», по вечерам играющих в клубах и мечтающих о большой Сцене и больших Деньгах. Они тоже от кого-то фанатели, но сейчас, разумеется, уже успели подзабыть то юношеское тщеславие, энтузиазм и пылкое стремление «показать себя» – мол, знай наших! Всех, кого они могли покорить, тех уже покорили. Конечно, текучка поклонников происходила постоянно: одни вступали в ряды, другие выходили из них – или излечившись от этой болезни, или повзрослев, или разочаровавшись. Но основной контингент оставался примерно одинаковым, то есть если бы «Шуты» могли запомнить лица всех своих почитателей, то из года в год на протяжении четырех-шести лет видели и узнавали бы их при каждом выступлении.
Но развиваться уже было некуда. По большому счету, слушателей не прибавлялось, им просто-напросто неоткуда было взяться: родина уже отдала свои молодые силы, число новобранцев и дезертиров было ничтожно мало по сравнению с общей массой поклонников, как мы уже говорили. Но это еще полбеды. Хуже то, что группа давно переплюнула сама себя как по части качества музыки и текстов, так и по части фантазии и креатива, заложенных в этих самых музыке и текстах. Новые альбомы отдаленно напоминали старые по сюжетам песен и основным идеям. Да потому что все мыслимые и вообразимые истории были исчерпаны, Князь в своих стихах перебрал все народные легенды, небылицы и жуткие, леденящие душу страшилки, которые только знал или сам придумал. Персонажи они ведь тоже не из бездонной бочки берутся, их есть в природе совершенно определенное, ограниченное количество. За что бы он ни брался, неизменно оказывалось, что такое «уже где-то было». Горшок разленился, музыку писать отказывался, для отвода глаз ссылаясь на Князя, дескать, когда стихи напишутся, тогда и музыка сочинится. На концертах снова и снова исполнялись заношенные, уже набившие оскомину песни. Они, правда, умело чередовались, и оттого не у всех вызывали такое впечатление, как у автора, потому что многие любят только то, к чему привыкли, новшества для таких – лишнее напоминание о быстром течении времени.
Именно поэтому выпущенный-таки в начале 2004 года альбом стал настоящим героическим актом группы – высосанные из пальца сказки оказались на удивление оригинальными и, разбавив обычный репертуар свежими мыслишками, благоприятным образом сказались на общем самочувствии. Но это было из последних сил, видит бог! Совершив великий подвиг, идейные вдохновители успокоились и опять расслабились, решив, что отныне материала хватит им еще на год-два.
Это предприятие теперь продолжало жить почти исключительно из-за того, что приносило крутую прибыль в первую очередь самим исполнителям, а также всем остальным, связанным каким-то боком с группой, иначе говоря, нахлебникам, крутившимся поблизости, как стая стервятников в предчувствии легкой наживы. А нажива и взаправду была весьма легкой. Раскрученный на нет брэнд больше не нуждался в представлении и рекламе. Теперь музыкантам было бы просто несправедливо к самим же себе не использовать такой момент, который по сути и является конечной целью любого творческого коллектива, и не пожить лишь в свое удовольствие, не напрягаясь. Переиздавались альбомы, выходили диски лучших песен, концертных записей, клипов. Придумывались всевозможные «подарочные» и «сувенирные версии». Логотип и символику лепили на майках, рюкзаках и пускали на рынок. Штамповались плакаты, наклейки, календари; семерка изображалась на тетрадях и закладках. Все это молниеносно сметалось с прилавков малоразборчивыми фанатами, не заботящимися о том, что после будут выглядеть рядом с другими такими же как инкубаторские, вместо того чтобы развивать индивидуальность и украшать свои любимые рокерские атрибуты по своему собственному вкусу.
А если есть спрос, будет и предложение. Нельзя обвинять производителей всех этих «воплощений «Короля и Шута» на земле» в меркантильности и спекуляции. Им всего лишь подкинули готовую идею, и только дурак не использовал бы такую беспроигрышную возможность в своих целях!
Такова была обстановка два года назад. Группа заметно (для бесстрастных наблюдателей, но не для фэнов) деградировала, но имидж, как процесс долгоиграющий, мог бы поддерживать популярность на прежнем высоком уровне еще некоторое время. И все же дело медленно, но верно близилось к логическому завершению. Если пока не к распаду, то точно к тупику.
А потом в состав вошла Ира, абсолютно сторонний человек. Ее голос в песнях существенно отодвинул перспективу полного копирования ранних записей. След-в-след за только что вышедшим альбомом был записан еще один, первый в истории «Кишей» с женским вокалом, выступающим наряду с уже знакомыми басами двух прежних солистов. Почти весь он состоял из новых, специально придуманных по такому случаю песен, и лишь шести песен-перепевок, стоящих того. Что и говорить, она довольно качественно заразила матерых волков неподдельным азартом, стала музой, притянула за уши вдохновение, заново научила романтичности и безграничной любви к слушателям, из коей среды происходила и сама, и внушила, что продолжать стоит не ради барыша, а ради тех, кто в тебя верит, то бишь ради тех преданных мальчиков и девочек, души не чаявших в своих фаворитах и даже мысли не допускавших, что однажды те могут мило помахать ручкой и навсегда уйти из их жизни.
Но помогло это относительно ненадолго. А если точнее, то года на полтора. Впечатление смазалось, когда она уже и сама стала «тертый калач», и когда успех стал зависеть от той ныне недостающей цельности натуры, которой она и брала вначале. Что поделать, ну не смогла Ира одна удержать атмосферу ажура и благополучия в их большой семье! А между тем история начала повторяться, только на этот раз дела обстояли куда хуже, потому что во второй раз те же грабли ударяют больнее. А еще она интуитивно чувствовала, что, как это ни парадоксально, если она сама их возродила к жизни, то сама же их и потопит. Причем тем это будет сильнее и бесповоротнее, чем больше своих духовных сил она приложила, чтобы вновь поселить в диких мужиках стремление к развитию.
Ей не нужно было вмешиваться, нужно было отказаться от заманчивого предложения. Пусть бы «Король и Шут» умерли своей смертью, честно и достойно, отыграв свое. Зачем было оттягивать этот момент, все равно надолго не оттянула. Зато сама по уши ввязалась. А проблема осталась. С одной стороны, вся мировая панкерская братия знала о существовании их бэнда и уважала его, поэтому новые горизонты покорять не требовалось, а с другой, «Шутам» уже и петь было не о чем. Что дальше? Да никакого дальше! Это конец игры, но только никто об этом еще не подозревал. Ни директор группы, ни публика, ни сами участники. А пока…
А пока Яша договаривался о столике в клубе «Старый дом», который поклонники «Кишей» еще называли «Проклятым старым домом» (в честь их песни, считающейся одной из самых лучших), где музыканты собирались отзавтракать, чтобы после отправиться в далекую дорогу.
Глава 111
В два часа дня «Дом», как предполагалось, пустовал. Но гостям здесь были рады в любое время суток, тем более таким почетным. Их встретил сам клубный отец-настоятель и предложил занять любое приглянувшееся место. Группа выбрала самый темный угол, где царил полумрак, подстать настроению, и расселась там. Не было нужды предварительно заказывать стол, так как сейчас весь клуб был у «Шутов» в полном распоряжении.
– Что будете завтракать, господа? – Бизон не был удивлен.
– Бизон, принеси нам всем по пиву, – по лицам собутыльников Князь понял, что все с ним более чем согласны. Это уже было укоренившейся традицией: вечером – концерт и, соответственно, водка, наутро – пиво. – И пожевать чего-нибудь. Ну, ты сам знаешь.
– Да уж успел изучить ваши привычки. Сейчас что-нибудь соображу, – манеры здесь были ни к чему, все общались друг с другом просто, по-приятельски, на равных.
Наметанным глазом Бизон определил, что на душе у его единственных клиентов нелегко и, распорядившись на кухне насчет завтрака, вновь подошел к панкерам, продолжавшим сидеть, мрачно и уныло опустив глаза на резной стол черного дерева. Будучи в силу своей профессии еще и психологом, он почувствовал, что необходимы его вмешательство и участие.
– Ну, ребятки, – подсел он к дохленьким мужичкам, – выкладывайте, что могло опечалить моих самых неунывающих посетителей, – без дальнейших околичностей потребовал он.
– Слушай, Бизон, не лезь, – начиная злиться, ответил Рене, – и так тошно.
– Оно и видно, – ничуть не смутился грубостью бывший моряк, – именно поэтому вы и должны рассказать все старому мудрому Бизону, а он чем сможет, тем поможет. Вас ко мне сама судьба послала. На путь наставить.
«Шуты» проигнорировали приглашающую к откровению тираду и продолжали хмуро молчать, и снова Князь ответил за всех:
– Не видишь, похмелье? Оттого и депрессивный настрой.
– Ну это дело поправимое. Мне ли не знать в нем толк. Сейчас пивца опрокинете, потом таблеточку, и головную боль как рукой снимет. Только, чую, есть кое-что поважнее ваших разнесчастных головушек, и чего простой таблеткой не вылечишь, – он дружески понизил голос.
Давно поняв, о чем молчат его гости, так как уже был оповещен не только о том, что они сами знали, но также и о том, чего не подозревали, Бизон все же ждал, что те расскажут добровольно, чем расстроены.
– Ладно. Все равно не отстанешь. Но не думаю, чтобы ты еще не был в курсе, бывалый.
Бизон хитро сверкнул глазами, но ничего не ответил, ожидая продолжения.
– Кстати, ты не поинтересуешься, отчего Ирки нет?
– Хм, ну на это у нее, видать, свои есть причины, – не давая себя скомпрометировать на признание, что все-то ему известно, улыбнулся мудрый пират и сел поудобнее, подложив руку под подбородок, всем своим видом изображая живейшую заинтересованность. – К тому же вы мне сами сейчас все выдадите. А вот и хавчик. Ладно, ешьте, детки мои, после почувствуете себя лучше.
А сам он тем временем принялся размышлять, как бы поделикатнее заставить молодых людей признать, что от них попросту удрали. Но причину такого скороспелого отплытия их дамочки не знал даже он. Уже поползли слухи среди присутствовавших вчера на концерте, что та смертельно разругалась со всеми, включая директора, и те ее выгнали, а также что все это случилось из-за личных конфликтов с Рене по поводу ее недостойного женщины и супруги поведения на сцене, и, надо отдать им должное, кое в чем эти домыслы оказались верны. Но такие нелепицы мало интересовали ветерана, пожившего жизнь и имеющего право говорить, что разбирается в людях. Больше всего столь внезапный и ничем не предвещаемый побег походил на запланированный если не всей группой, то отдельными ее участниками, не исключая и самой певицей единолично, ловкий пиар-ход. Иначе как объяснить то, что Ира не просто ушла преждевременно с концерта, выбралась из «Лужи» с черного хода и как бы невзначай именно с того, у которого ожидала масса людей, а к тому же, вместо того, чтобы пройти, перебежать, проползти, на крайняк, и так далее до нужного места, она решила до него долететь. То есть не просто тайное исчезновение (в любом случае, как читатель помнит, ореол таинственности ему с самого начала не грозил), а плюс к этому еще гимнастический номер для верности. Но мы-то с вами знаем, что неизвестно что было дополнением к чему: прыжок ли – к бегству, бегство ли – к прыжку.
Тот, кто подобное организовал, правильно рассчитывал, что из этого раздуют сенсационное происшествие не только издания, занимающиеся сбором музыкальных новостей и следящие за жизнью звезд вообще и конкретно этой группы, но и в целом вся «желтая пресса», публикующая комментарии к любым скандальным событиям, независимо от того, из какой сферы общественной жизни они проистекают. А журналюгам, которым посчастливилось вчера лицезреть все действо своими глазами и ушами, если таковые (журналюги) имеются, так тем теперь вообще цены нет. Точнее, их репортажам – и фотографиям особенно, если кто успел заснять момент. Видео вряд ли появится, но если и это удалось, то его обладатель, кем бы он ни был, может смело собирать чемоданы и свободно отправляться в поездку в самую дорогую страну мира, потому что его заготовки у него с руками заберут и спасибо скажут, а режиссер еще может воспользоваться естественной конкуренцией и выставить свои условия, как на аукционе.
Такова была цена минувшего события.
– Очень загадочно, очень, – вертелось у пирата в голове. Ему не давала покоя отгадка, и он поставил своей целью раскрутить-таки по воле провидения зашедших к нему людей, которые по идее должны быть проинформированы, на добровольное ее освещение. И уже с нетерпением ждал, когда те допьют свое пиво, чтобы можно было возобновить их разговор.
– Ну, ребятушки, и все-таки, куда подевалась наша всеми любимая досточтимая Ирина? Неужто не нашла в себе с утреца сил отправиться вместе с вами ко мне погостить?
– Под конец выступления мы все устаем, как собаки, но, как видишь, вполне способны удержать себя на ногах. Что бы помешало удержать себя на ногах нашей солистке? И еще учти разницу: мы играем убойнее, когда под допингом, ей же ничего этого не нужно – она умеет завести сама себя без дополнительных стимуляторов. Не знаю, откуда берется столько прыти и боевого задора. И это после двух-то лет адской жизни. Вроде уж должна была понять и прочувствовать все «прелести» нашей профессии.
– Теперь, по всей вероятности, прочувствовала, – чуть было не проговорился Бизон, намекая на самое что ни на есть обыкновенное исчезновение в ночи «еще недавно довольной своей судьбой» девчонки, но тут же поторопился исправиться: – Сорвалась? Напилась?
Отвечавший дотоле Князь посмотрел на него, как на дебила, не понимавшего, о чем болтает.
– Наша Ира напилась?! Ты сам это себе представляешь? Она от водки нос воротит, дай бог всем так! Психанула певичка наша и скрылась, никого ни о чем не предупредив. Это все, что мы знаем, Бизон. Поди пойми у нее, что стряслось. Со сцены выскочила раньше всех, после мы ее уже видели вовсю улепетывающей в неизвестном направлении.
– Ага, – смекнул хозяин про себя разочарованно, – значит, все-таки это было сольное выступление.
– Вон оно как, – Бизон лукаво улыбался, не обращая внимания на серьезный вид его посетителей. – Стало быть, и про знаменитый прыжок не знаете? – и тотчас же имел возможность наблюдать реакцию, забавляясь в душе: все лица поднялись от тарелок и приняли осмысленное выражение, изрядно приправленное диким удивлением и настоятельным вопрошанием.
– Эге, – наконец тихо и растерянно проговорил Поручик, непонятно к кому обращаясь, – мы, оказывается, все самое интересное-то пропустили. Говори же, Бизон, не томи!
Вдоволь насладившись всей гаммой чувств, выразившихся на лицах сидящих перед ним мужчин, Бизон продолжал:
– То-то же, марьванна, то-то же, – удивительно, как это у него мышцы не сводило от частых подмигиваний. – Верно, ваша куколка, – Рене не понравилось такое пошлое определение, примененное Бизоном к его благоверной, и он нахмурился, – давеча и вправду сбежала. Только пока неизвестно куда, – и старик с некоторым стыдом и смущением вынужден был признать, что не имеет на этот счет никаких данных, ни официальных, ни своих собственных. – Но быть свидетелями вам довелось, как я понял, только Intro и Outro. А между ними вся соль-то и заключена, и кому как ни вам об этом знать. Ладно, ладно! – сдаваясь, поднял он руки на собиравшихся на него напасть, – парни сегодня утром заходили, рассказывали про сие «добавочное выступление» вашей девочки, – видимо, он не очень-то ценил и уважал женщин, судача о них так небрежно. – Говорят, сальто было исполнено профессионально. Жаль, сам не видел.
– Сальто?! – выдохнули разом все шесть ртов. – Ты про сальто акробатический прыжок толкуешь?!
– Ну да! Это самое сальто и есть. Это когда кувыркаются вперед или назад, один хрен, используя руки и ноги, – Бизон перешел на тон учителя начальных классов. – Освободили ей, значит, проход шириной двойного размаха рук и длиной метров в тридцать, а она по нему и про… – даже не знаю, как это можно назвать! – пронеслась, прокувыркалась, пролетела.
– Да это скоро будет во всех газетах, не переживайте, – добавил он, видя лихорадочное оживление «Шутов», которые, услышав основное, хотели теперь узнать все подробности, – если уже не вышло. Не журналисты, так фанаты ваши красноречивых и живописных отчетов понапишут, и даже с картинками. Да хоть на сайт свой залезьте, поглядите.
– Некогда нам куда-то лезть. А для чего же ты тогда выпытывал все у нас, а, старый плут? – немного оправившись, воскликнули музыканты.
– Дык. Я же должен знать подробности, – подмигнул тот, – что гостям-то рассказывать. И решил, что вы больше меня об этом деле осведомлены, – честно открывал карты старый моряк. – А вы, как оказалось, сами ни в зуб ногой, – саркастически, но по-доброму, заключил он.
– Ты как всегда прав. Только с одним исключением, – на этот раз пришла очередь мигать Рене. Доверительно схватив Бизона за руку, он громким театральным шепотом прошипел: – мы знаем, где спрятаны сокровища! – и, словно поверяя ему одному свой секрет, многозначительно посмотрел в глаза.
Бизон расхохотался.
– А я знал! Знал, что у вас что-то еще припрятано! Вы ведь тоже не пальцем деланные. Но давайте до конца будем откровенны друг с другом. Клянусь честью, я вам все рассказал, что знал. Потешьте и меня в виде ответной любезности. Далёко вы направляетесь? Вы ведь направляетесь, я не ошибся? Вот, – протянул он, уловив разнокалиберные покачивания головой, – куда ехать надобно?
– Лететь, приятель, лететь. В Казахстан соседний, чуть ли не через всю их страну в южный, отдаленный ее конец.
Бизон присвистнул и недоверчиво помотал головой.
– Безрассудно смела. Одна отправилась. И понесла же нелегкая. В трудную минуту надеялась на родине найти спокойствие. Кстати, – несколько запоздало спросил он, – кто с кем поцапался? Из-за чего такое допустилось?
– Никто ни с кем, – братья переглянулись, как мушкетеры, один за всех и все за одного, – это ни коем образом не связанные с нами заскоки и бзики Ирки. Капризный ребенок требует дополнительного с ним няньченства и внимания.
– Ну, бывай, – расплатились «Шуты» и поднялись, – покатили мы. Клиент вон у тебя, – и по очереди хлопнув гостеприимного Бизона по спине, парни один за другим направились к окованной железом двери – памятнику старины.
Бизон с легким недоверием глядел им вслед. Он понял, что что-то от него скрыли-таки, может, какую мелкую, маловажную деталь, но скрыли.
– Ладно, рано или поздно и это всплывет, – Бизон интересовался всеми подробностями не только праздного любопытства ради, а еще с серьезным и чистосердечным намерением помочь. Его советы не понадобились, но, кто ведает, что это за несущественная деталька, о которой он так и не узнал?
– Здорово, Бизонир, – сзади хлопнул по плечу какой-то молодой рокер. – «Шуты» пошли? Упустил. Капец, что вчера было! В жисть не догадаешься!
– А что вчера было? – и снова веселый и энергичный хозяин клуба приготовился слушать повторение всей истории.
Час спустя «Король и Шут» опять очутились дома, под Москвой, и приводили себя в божеский вид. Пивко отогнало похмелье, а душ окончательно привел всех без исключения в доброе здравие. Прошел еще час – и кучка уже стояла в аэропорту в ожидании своего рейса. Таким образом, время вылета совпало с половиной шестого дня, а в пункте назначения они должны были оказаться в три часа ночи другого часового пояса. Естественно, и речи быть не могло, чтобы шарить по чужому городу в темноте в поисках нужной улицы и дома, поэтому предполагалось остановиться в первой попавшейся гостинице и переночевать там ночь до позднего утра, а уж потом закатывать рукава и идти в бой со свежей кровью.
Глава 112
Переодетые и хорошо замаскированные, чтобы избежать лишних притязаний, «Шуты» долетели до Алма-Аты точно в срок. Круглосуточная такси, специализирующаяся как раз на доставках приезжих из аэропорта в нужные места, теперь увезла парней в гостиницу «Казахстан», самую распространенную среди туристов, и самую ближайшую, что тоже сыграло роль в ее выборе.
Натурально, в три часа ночи было не до достопримечательностей, они даже не видели, где едут и что проезжают, и, едва заняв свои номера, мужчины тут же уснули. Наблюдателю было бы яснее ясного, что одиннадцатью часами утра тут не отделаешься, как прикидывали пробудиться сами парни. Они уже двое суток спали урывками, и поэтому теперь, когда их никто не потревожил бы утром, могли проспать до обеда, если не до ужина. Но нашей Ире же и на руку такая повальная спячка. Дольше прокопаются – дольше ей быть свободной.
Сама же она проснулась в час ночи, как типичная сова. Сна как не было, что свидетельствовало о полном отдыхе. Включила свет, потянулась и задумалась, чем бы себя занять. Подошла к компьютеру, вставила обе вилки в розетку, нажала кнопки питания.
Процессор радостно пискнул, оживая, монитор ответил электрическим потрескиванием – все становится на круги своя.
– Сколько же вы молчали, детишки, – ласково обратилась она ко всем причиндалам машины, – все два года, наверное. Мама явно не беспокоила вас ни разу, она даже не знает, как вы включаетесь.
– Кошмар! Еще ЭксПишник стоит! – испытывала она приятное дежавю, глядя на заставку Windows XP. – Такушки, в инет что ли полезть? Решено, в инет, – и решительно открыла джава-клиент, обеспечивающий связь с провайдером.
После вытащила из стола модем, соединила его с телефонной розеткой. Компьютер потребовал ввести пароль для входа в операционную систему.
– Мать честная! Какой же у меня пароль?.. – и ввела первый всплывший в памяти. – Фуф! Есть!
– Так, для начала пробнем халяву. Интересно, <Вася Пупкин> на работе по-прежнему оставляет на ночь модем включенным? – она набрала в клиенте номер телефона и стала ждать, пока оба малыша-модемчика «наобщаются» друг с другом. – О, включен! Сам наверняка сидит. А пароль он не поменял, я надеюсь. Будет очень обидно, если на последнем этапе все обломится. Я в последний раз его видела недели две назад в Фидо, он был на меня зол, как обычно, но не настолько, чтобы обрубить кислород.
– Правильно, – изрекла она елейным голосом, увидав, что все сто процентов подключения выполнены, – мы оба знаем, что повязаны в одной упряжке.
Чуть не потирая руки от удовольствия при мысли об инете, готовом встретить ее с распростертыми объятиями, Леди нажала ярлык Аутлука и тотчас же схватилась за голову: все письма на пяти почтовых серверах за два года сейчас превратятся в «новые».
Через некоторое время, переворошив все послания и открыв все прочитанные, она с чувством собственного довольства проделанной работой принялась наконец за действительно новые. В ее личном, не известном широкой публике ящике лежало три письма, датированных 10 июня, то есть как раз начиная с этого дня Ира не проверяла свою почту: одно от Михи, переписка с которым держалась на протяжении уже трех лет, с осени 2003 года, и мало видоизменилась – те же пара строчек, зато регулярно через день; другое письмо, тоже не удивившее своего адресата, было от ОлдКоли; а вот третье заслуживало особого внимания.
Тима, который, как мы знаем по прошлым главам, вспоминал о существовании такого быстрого и надежного средства связи, как интернет, регулярно четыре раза в год – зимой, весной, летом и осенью, – причем чаще всего в самый разгар сезона, на этот раз немного поторопился.
«Привет, Иришка, – писал он, – как дела? Как жизнь молодая? Пишу поделиться нашей с ребятами общей радостью и заодно заставить тебя, быть может, даже призавидовать нам немного. В общем, – держись крепко, моя кепка! – «Аспект» пригласили принять участие в восьми рок-фестивалях по Казахстану, причем – внимание! – не на разогреве, а в качестве самостоятельной и полноценной группы! Вот! Бросай своих стариков и мчись сюда: 13 июня тур по стране откроется первым концертом на Старой площади…»
– Черт, это же завтра!.. – одновременно ошпарила и озарила внезапная мысль, и голова закружилась от радости. Какое же счастливое стечение обстоятельств отбросило ее как раз туда, где ее друзья вскорости получат свой первый приз?! Такое божественное совпадение уму не постижимо…
Ошеломленная, Леди переждала, пока будет в состоянии воспринимать остальное и продолжила читать письмо (забегая вперед, скажем: судьбоносное письмо, с которого начнутся необратимые последствия для почти всех участников данной истории), состоящее в основном из старательно подобранных Сафиным по такому случаю выражений-клише, которые обычно кидают в эфир ведущие музканалов в анонсе новостей:
«Ладно, рассказываю по порядку. Вообще, если вспоминать самые истоки, это началось где-то два года назад. В рокерских кругах Алма-Аты пронеслась весть о том, что у нас в городе создана некая КазАРМа, ассоциация рок-музыкантов.
Я тогда подрабатывал там же, в ментуре, Корбса Антоха к себе пристроил, Давид в магистратуру поступил учиться, а Тоха тренером по плаванию устроился. Тебя уже месяц как не было. Короче, мы все разбежались, и, сама понимаешь, были вынуждены заниматься черте чем, то есть каждый своими делами – зарабатыванием на жизнь. Только Андрей самоотверженно продолжал там что-то сам-на-сам мутить. Со стыдом должен признать, что из всех нас только Дрон оказался ярым фанатом рока и остался ему верен даже устроившись на работу.
А тут эта ассоциация. Ну создана и создана. Тихо, мирно, ненавязчиво. Я лично узнал о ней уже после того, как в безвестном клубе «Мост» были сыграны оба концерта-презентации. Вроде выступали «Андерскай», «Холод», «Мотор-Роллер» и еще кто-то. Все, кроме Ильясовской команды, молодые и никому не известные.
Группу «Supermen» помнишь? Ее лидера Жантемир еще звали… Вот, этот оптимистичный чувачок подтянул к себе одного россиянина с алматинскими корнями, взявшегося пробивать дорогу казахстанскому непопсовому видео на забугорный телерынок, начиная с канала ТКМ; потом этот же Жан нашел кого-то еще и все вместе они организовали это рок-движение. Пустили клич по всему КЗ: рокеры, мол, отзовитесь! Мы вас, де, хотим собрать в одном месте, всем показать и подающих надежды продвинуть.
Начали с огоньком, с жаром, с непомерными амбициями. Обещали, что будут у нас и фестивали, и выездные сессии по городам Казахстана, а то и дальше, будут и видеоклипы, и вообще что все у нас будет отлично…
Все подумали: «Ах! Неужели наступает рай земной!..» и стали ждать, что будет дальше. А активисты попритихли: гаркнули так, выпятились – и затухли. Не знаю, какие причины там были замешаны – то ли прославленные «местные творческие слои» поняли, что не вынесут того, что на себя берут, и махнули на все рукой, то ли никому это уже не было нужно, – одним словом, того размаха, который хотели придать предприятию, не вышло. Мы еще слышали про потуги КазАРМы, но все меньше и меньше. Это становилось просто собранием из старинных друзей, и новых в компанию уже не звали… Я даже ребятам не стал говорить, чтобы зазря не тревожить.
А полгода назад снова все переменилось. В сущности, повторились те же призывы, только еще масштабнее. За дело взялись «31 канал», «Тан», «Наше радио», некоторые газеты. Организаторы, чтобы восстановить подмоченную репутацию и сразить недоверие, возникшее к ним как к пустомелям и фанфаронам, неплохо извернулись и наврали с три короба, объясняя, почему на время отходили от работы.
Ну, ладно, чего в жизни не бывает. Сейчас важно не это, а то, что организация снова действует. У них теперь спонсоров немерено, я видел, наверное, надолго. «Правильная музыка» по ходу вышла из подполья, етишь твою мышь!
Ну и мы, короче, тоже решили рисануться, по лбу же не ударят! Да и сами как-то настроились продолжать играть: свежие головы, свежие идеи. В Ате новый клуб появился – «КаРОКатица», – и казармовцы выбрали его главным местом проведения концертов. Именно туда мы однажды и прогулялись, как шестеро лоботрясов, вразвалочку. Песен восемь у нас было… А! Во! Забыл! Корбс же еще две песни написал. Гордись – одна про тебя!»
Ира, которая уже позевывая читала подробный и дотошный отчет, несомненно, очень содержательный, но невероятно скучный, и в котором многих деталей можно было бы и избежать, со всего маху размеренного бдения налетела на последнее предложение. Она слегка наморщилась, казалось, она вот-вот заплачет, но она, напротив, улыбнулась, тронутая до самого сердца: ничего приятнее этого она за последнее время не слышала. Приободрившись, с новым воодушевлением и терпением Ира продолжила чтение:
«Нас встретили дружественно… Нет, я не стану все это пересказывать, а только расскажу, во что оно вылилось в результате…»
– Какая разумная мысль, – подумалось Леди.
«С того самого дня мы вернулись к репам. Мы вкалывали наравне с другими десятью группами, пока топмэны занимались организационными вопросами. Наше дело маленькое, и нам было достаточно заверения, что скоро выйдем на арену.
На этот раз Жан и C° слово свое сдержали – и в итоге двадцатого мы выступаем… Что тебе говорить о нашей огромной радости и воодушевлении, ты и сама все поймешь… Я сам жутко волнуюсь, как все пройдет. Последние три недели такое напряжение! Я даже тебе пишу в час ночи, потому что недавно вернулся из Академии. Сейчас моя единственная мысль – пожрать и завалиться спать!
Вот такое вот длиннющее письмо получилось. Я хотел рассказать исчерпывающе и врюхал сюда на радостях все, что знаю сам. Не устала читать?»
– Не устала, Тимка, не устала.
«Я сомневаюсь, что ты сможешь приехать и, среди прочего, посмотреть на нашего нового вокалиста, которого пять месяцев назад привел Антоха (как тебя), на место Корбса, которому еще играть надо…»
– О боже, неужели опять?! – Ей показалось, что Тима снова повел в дебри, но следующие строчки успокаивали:
«…но все же мы тебя ждем. Ксюхе я тоже скажу. Вы с ней общаетесь еще? Ну все, покарики, ЛедиПанк! Ыыы…»
«ЛедиПанк», оторвавшись от монитора, откинулась на спинку стула и заложила руки за голову в задумчивости.
– Это уж слишком, – бормотала она, хищно сощурившись в пространство. – Как будто что-то пытается сказать мне, что в моей жизни грядут изменения, или что она сама требует изменений!
Она нажала «Ответить», но, подумав, закрыла выскочившее окошко – будет лучше им не знать пока, что она дома. И врать не хотелось, и правду говорить тоже. А молчание это не вранье. Кто запретит сделать вид, что она еще совсем не читала этого письма?
Зато Ира смело ответила Михе и сообщила про предстоящий концерт (хотя маловероятно, чтобы он еще не знал), и Олднику, приславшему угарную историю про Винни-Пуха в приложении. Она пока отложила в сторону все переживания и стала доделывать то, ради чего окуналась в пучину интернета.
Мельком обойдя в привычном маршруте и ЕвроЧат и Евразию, в которых ее ник оставался по традиции неизменным и звучал гордо и величаво – LadyRock, – Ира сочла все виртуальные дела совершенными и со спокойной совестью оборвала соединение, решив посвятить остаток ночи чему-то более полезному, чем чаты. Чему именно, она еще не определила: это могли быть или книга, или дневник, или музыка, или даже все вместе – долгая томительная ночь проглотит все это и не подавится. И, внезапно почувствовав непреодолимую тягу высказаться бессловесному – а значит и терпеливому, и бескритичному – собеседнику, тем более что случилось сразу так много всего – и правильного, и неправильного, – Леди с самыми поэтическими настроениями взялась за дневник…
Розовые отсветы появились на востоке, освежив серое небо нежными тонами. Ира сидела на подоконнике распахнутого в спальне окна и наблюдала, как постепенно день все больше приближался, сгоняя ночной холод и сумрак, согревая ветерок, порывы которого заставляли ее застывший силуэт, резко вычерченный на фоне еще темного неба с первыми зарницами и олицетворяющий собой само спокойствие и умиротворенность, время от времени ежиться.
Погас далекий фонарь – давнишний эталон дня и ночи. Дворник Марат вышел из подъезда. «Не одна я встречаю рассвет», – подумалось Ире, увидавшей, как сосед юркнул в сарай-кладовку за своей метлой.
Быстро же солнце поднимается, когда хочется просто тихонько посидеть на окне и никуда не спешить. Пребывая в замороженном состоянии, сродни некоторой задумчивости, она и оглянуться не успела, как весь золотой шар горделиво возвысился над горизонтом. Тяжело вздохнув, ей оставалось задернуть шторы, чтобы вестник нового дня не доконал и без того облезлое от жары трюмо, и пойти на кухню приводить себя в порядок.
Глава 113
Большие, испуганные, спросонья чуточку раскосые глаза; расширенные бездонные зрачки с тоненькой-претоненькой полосой более светлого цвета по краям; полуоткрытый пухлый рот, гладкий, как у афроамериканца, и розовый, как у самой аристократической особы средневековой Франции.
Ксения вскочила с мягкого, теплого ложа, которое, чувствуя, что его жертва покинула его, всеми силами попыталось соблазнить ее вновь в него окунуться, и уставилась в одну точку в остолбенении, а после, счастливейшая и беззаботнейшая на земле, опять повалилась на пуховую перину:
– Блин! Сегодня же воскресенье!.. Когда меня наконец оставит эта навязчивая идея о работе?! Я каждое утро вскакиваю с бьющимся сердцем и боязнью проспать…
Глава 11*
– Ваша смекалка превысила все самые смелые мои ожидания, – подбоченясь и удивленно приподняв брови, Ира стояла на пороге своей квартиры в джинсовых шортах и майке и иронично говорила, обращаясь к компании из шести мужчин, чей потрепанный вид и невыспавшиеся лица забавно контрастировали с ее собственной лучезарной свежестью.
– У нее еще хватает наглости шутить! – и Рене грубо втолкнул ее обратно в квартиру и по-хозяйски зашел сам, остальные зашли за ним, правда, выказывая меньше хамства. Всем это помещение было знакомо, но бывали они в нем до этого дня не больше раза-двух.
Едва удержавшись на ногах благодаря тому, что вовремя успела уцепиться за куртку Рене, Ира выпрямилась, «улыбаясь в бороду», так сказать, и предупредила, чтобы репрезентовать себя опытной домохозяйкой:
– Ноги вытирайте, я полы подтирала.
Все это время она не переставала насмешливо улыбаться, что, конечно же, мало способствовало налаживанию мостов между двумя группировками: обидчиками и обиженными.
Коврик в прихожей тут же исчез под горой ботинок в ассортименте от черных до зеленых в белый горошек. Яша любил обращать на себя внимание.
– Проходите, золотые, – издевательница продолжала изображать из себя херувима, – голодные?
Князь в виде ответа молча схватил ее в охапку и понес в зал, где ожидали немые палачи. Как сговорившись, они обступили одно из кресел, куда ненадолго выпущенная из рук Ира и уселась, повертевшись всласть среди статуй и намотав достаточно нервов, как ей показалось. Полукруг вокруг скамьи подсудимых сомкнулся еще больше. Заклание обещало быть зрелищным.
– Батюшки! Вот морды, а! Во сне такие приснятся, испугаешься! – Наглости нисколько не поубавилось, Ира как будто вытягивала энергию из терпеливо ожидающих своего часа парней.
– Итак, начнем, – сурово произнес Поручик и снял кепку, устроив ее под мышкой; голову же, которая с этой кепкой смотрелась лучше, чем без нее, траурно опустил.
– Минутой молчания почтим память Леди, зверски растерзанной руками варваров, – подыграла Ира с пафосом, пытаясь шуточками укрепить свой дух.
Она и раньше не могла поверить в серьезность намерений ее жданых гостей, а теперь вовсе убедилась, что это театр, но, видимо, экспромт. – Ладно, кто первый хочет высказать свои претензии? Надоело уже, ребята, что за молчание? Вы для чего сюда приехали? – уже другим, скучающим голосом, спросила она.
– Ир, ты не задалась мыслью, когда сидела в самолете и когда у тебя еще была возможность из него выйти, что твоя безответственность может причинить много бед? – разговаривая с ковром на стене, спросил Рене.
Ира тут же вскочила и повисла у него на шее, хохоча и целуя.
– Зяблик ты мой сладенький! Ну разве так встречают любимую женушку? Пацаны, как же я по всем вам соскучилась! – счастливо обернулась она, оставив в покое лицо и плечи Рене, и, по очереди обнимая каждого, с лихвой доказала свои слова.
НЕ, ЧТО-ТО Я СОВСЕМ ДУРАКАМИ «ШУТОВ» ВЫСТАВЛЯЮ J)) НЕ ЗАКОНЧЕНА
НЕ НАЧАТА %)))
– Подходит срок менять удостоверение и паспорт. Я беру себя другое имя, становлюсь Анатолией – и беру другую жизнь. Я давно мечтала служить на флоте. Вот туда я и направлюсь.
– Ира, ты бросаешь группу? Почему?
– Саша, я больше не хочу стараться для малолеток. Это стало вредить моей самооценке. Мне кажется, что мы уже занимаемся чем-то недостойным. И еще не могу стоять на месте. А что, по-твоему, мы делаем в последние полгода, как не стоим на одном месте, неуклюже упершись пятками, как тугоподъемные?
– Бля, я не знаю! Но такое происходит не впервые, и мы всегда выплывали, не намокнув. Выплывем и на этот раз. Ты же знаешь, Князь приносил несколько песен показать, Горшок хотел немного поменять наш стиль и теперь занят спорами с Ярославной, у которого не собирается идти на поводу. А нам, простым музыкантам, время дается для отдыха, и я рассчитывал с тобой провести всю осень в каком-нибудь живописном уголке мира. У нас ведь даже не было медового месяца, и вот выпадают первые со дня твоего появления каникулы, и что я слышу? Позволь, где же тогда в твоей «новой жизни» место мне?
Ира со скрытым ужасом ждала этого неминуемого вопроса, и теперь, когда он был задан, собрала все свои силы, чтобы ответить.
– Мы расстаемся, – тихо, но как можно тверже прошептала она, – нам придется расстаться. Ты, верно, будешь до пенсии играть в группах, если не возьмешься за ветеринарство, но мне больше невыносимо оставаться рядом с тобой, – все это было отрапортовано на одном дыхании из боязни, что ее могут перебить. Еще страшнее было увидеть теперь реакцию Саши.
– Ты рехнулась! – отпрянул Рене с неподдельным испугом, что только что сказал правду.
– А мне не нужен спутник жизни, который тянет меня на дно! – выпалила та в сердцах.
– Ого, до чего мы дошли, однако! И давно ты поняла, что я тащу тебя на дно? – в его голосе прозвучала откровенная ирония, ведром холодной воды окатившая Иру. И в самом деле, ее никто не заставлял соглашаться на эстрадную жизнь и уж тем более идти под венец, поэтому несправедливо было упрекать Рене, по крайней мере в этих пунктах. Но доводы рассудка ее мало смутили и, заново набрав потерянные было обороты, она вызывающе ответила:
– Да хотя бы сейчас! Почему ты считаешь, что я рехнулась, если я всего лишь хочу разнообразия, новшеств, хочу испытать в жизни если не все, то хотя бы то, что считаю достойным испытать.
– Новшеств!.. Разнообразия!.. – усмехнулся он, ухватившись за эти два слова и поняв, что речь в данном контексте идет о новых необычных ощущениях. – Ну здорово! Хорошо, пойдем взломаем Пентагон, или ограбим Мировой банк, а потом до конца жизни будем скрываться по кушарам от преследования. Этого тебе хочется?!
– Я хочу на флот!
– Епт!.. Твоя гонка за химерами, или, скорее, твои сиюминутные желания когда-нибудь обернутся против тебя же. Однажды ты потеряешь все, что имеешь – и не бережешь! – из-за переменчивости своих пристрастий.
– А ты! Ты-то что предлагаешь? Нет, я знаю, не говори. Насиженное место и проторенная дорога всегда спокойнее и надежнее, чем неизведанные дали, не правда ли? Тебе не знакомо влечение к переменам. А не хочешь сам, не мешай другим!
– Зато тебе оно знакомо, – Рене был не в силах больше сдерживать свое презрение. – Ну ладно, что ты будешь делать на флоте? Каков предел твоих мечтаний о нем? Синее море, бриз, ты стоишь на палубе в тельняшечке и брючечках, вся такая стройненькая и красивенькая, и какой-нибудь капитанчик с мостика игриво поглядывает на тебя, а ты вся надулась от гордости, что спишь с первым лицом на корабле. Думаешь, я не знаю, чего вы все, молодки безмозглые, хотите от жизни?!
Еще и потому, что он подкрепил свои слова сатирическим изображением ее самой, Ира побелела как мел и отшатнулась, поднеся руку ко рту и широко раскрыв глаза. После такого нокдауна не всякий поднимется. НЕ ЗАКОНЧЕНА
Пока без названия...
© Copyright: Анатолия Венгерова, 2004
Свидетельство о публикации №204112200091
Свидетельство о публикации №204112200091
Рецензии
Всем привет :) Выдержка из письма 29 октября 2007 года (ровно пять лет назад), адресованного автору предыдущей рецензии:
*****
Натали, привет! Сегодня я случайно - совершенно случайно! - зашла на свою страничку на Прозе.Ру, заброшенную больше года назад. Оказывается, её ещё кто-то посещает, и даже рецензии пишутся :) Очень приятно было как раз это последнее отметить. Поэтому, вот, отвечаю :) Лучше поздно... :)))
Во-первых, спасибо за проявленный интерес и терпение (материал всё-таки не короткий, а читать тексты с Прозы - это сплошная пытка) :) Моя повесть, подписанная как "Без названия" - это, конечно, одно произведение, хотя произведением его нельзя назвать из-за его незаконченности. Вообще ЭТО писалось даже далеко с более поздних глав, а после мне приходилось пятиться, подобно раку :) Номер главы (21) дан "от фонаря" - у меня были планы прежде вкратце описать свою предыдущую жизнь. Дальше идут две (или три) последовательные главы, после повествование прерывается и мы оказываемся уже в Москве, на таком же концерте. Таком же, но почему-то наша Ира уже поёт :) А потом мы узнаём, что и время прошло довольно приличное - два годика. После последующих глав, давших читателю более или менее вчитаться в происходящее, непоседливость автора снова переносит нас уже совсем в неизвестное время. Радует лишь то, что разговор происходит между героиней и героем, взятым ещё из прошлой "эпохи". После небольшого диалога (тоже не много раскрывающего читателю) глава снова прерывается, и уже ничего не ожидает читателя дальше :) А дальше, по моим тогдашним намёткам, наша Леди решится совсем уж на отчаянный шаг, действительно оставит музыкальную команду и, горя страстным желанием носить тельняшку, навострит свои лыжи на служение отечеству на море. Как она это сделает, история умалчивает :) А о том, что должно быть дальше, даже мне самой, нынешней, смешно говорить :) Следовало поместить это в жанр фантастических бредней, наверное :)))
С тех пор я не написала ни строчки больше :) Просто я переросла главную идею данного произведения, почувствовала на себе, сначала, что такое творческий кризис, а потом и лень, и опустилась на землю, конечно же. С тех пор ничего художественного больше не создаю :)
*****
Вот такие дела... :)
Анатолия Венгерова -2 28.10.2012 01:52 • Заявить о нарушении
*****
Натали, привет! Сегодня я случайно - совершенно случайно! - зашла на свою страничку на Прозе.Ру, заброшенную больше года назад. Оказывается, её ещё кто-то посещает, и даже рецензии пишутся :) Очень приятно было как раз это последнее отметить. Поэтому, вот, отвечаю :) Лучше поздно... :)))
Во-первых, спасибо за проявленный интерес и терпение (материал всё-таки не короткий, а читать тексты с Прозы - это сплошная пытка) :) Моя повесть, подписанная как "Без названия" - это, конечно, одно произведение, хотя произведением его нельзя назвать из-за его незаконченности. Вообще ЭТО писалось даже далеко с более поздних глав, а после мне приходилось пятиться, подобно раку :) Номер главы (21) дан "от фонаря" - у меня были планы прежде вкратце описать свою предыдущую жизнь. Дальше идут две (или три) последовательные главы, после повествование прерывается и мы оказываемся уже в Москве, на таком же концерте. Таком же, но почему-то наша Ира уже поёт :) А потом мы узнаём, что и время прошло довольно приличное - два годика. После последующих глав, давших читателю более или менее вчитаться в происходящее, непоседливость автора снова переносит нас уже совсем в неизвестное время. Радует лишь то, что разговор происходит между героиней и героем, взятым ещё из прошлой "эпохи". После небольшого диалога (тоже не много раскрывающего читателю) глава снова прерывается, и уже ничего не ожидает читателя дальше :) А дальше, по моим тогдашним намёткам, наша Леди решится совсем уж на отчаянный шаг, действительно оставит музыкальную команду и, горя страстным желанием носить тельняшку, навострит свои лыжи на служение отечеству на море. Как она это сделает, история умалчивает :) А о том, что должно быть дальше, даже мне самой, нынешней, смешно говорить :) Следовало поместить это в жанр фантастических бредней, наверное :)))
С тех пор я не написала ни строчки больше :) Просто я переросла главную идею данного произведения, почувствовала на себе, сначала, что такое творческий кризис, а потом и лень, и опустилась на землю, конечно же. С тех пор ничего художественного больше не создаю :)
*****
Вот такие дела... :)
Анатолия Венгерова -2 28.10.2012 01:52 • Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.
