Черная Бахрома

Черная бахрома
А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы не единого удара
Не отклонили от себя.
Мы знаем, что в оценке поздней
Оправдан будет каждый час.
И в мире нет людей бесслезней,
Надменнее и проще нас.
Это были несколько листов. Несколько листов желтоватой писчей бумаги, исписанных  крупным, неровным, торопящимся почерком. Они были наискось брошены на столе рядом с кроватью, так что бросались в глаза едва ли не первыми в комнате. Специалисту-оперативнику трудно не заметить такую деталь.
«Я чувствую себя предателем. Это глупо, иррационально, может быть, это причуды больной психики. И все-таки я –предала. И какая разница—как, где и почему это случилось.
Это был странный сон, очень подробный, ясный и логичный – мне таких никогда еще не снилось. Трехцветный сон – белое, черное и  и рыжеватая  выцветшая охра, как на старых фотографиях или кинопленках, или в книжках про жизнь замечательных  людей.
Большой дворец со строгими,  длинными, бесконечно черно-белыми залами. Желтоватый классический мрамор пола. Черные портьеры с бархатной, длинной бахромой. Холодно—и так мало комнат, где есть ковры, кресла и столы, где можно сесть у камина и согреться. Суровая, почти спартанская обстановка. Да и людей немного.
И в этом дворце мне снился Король. Он был немного похож на Александра Грина—высокий, худощавый, чуть сутулый. В скромном сером костюме—рукава на пиджаке чуть потерты. У него было усталое лицо, грустная улыбка и большие  глаза, чуть обведенные синяками.
Я знала, странным знанием, приходящим прямо во сне, что десять лет назад Король спас  свою Страну. Во время войны он встал во главе борьбы за независимость, и мы – сейчас  уже «старая гвардия»—пошли тогда за ним и во всем ему помогали.
После войны мы все, сколько осталось в живых из старой гвардии--- работали в правительстве по 16 часов в сутки: нужно было восстанавливать Страну, поднимать сельское хозяйство, строить дороги и заводы, школы и больницы. И мы смогли все, что требовалось, хотя  каждый из нас не раз бессильно повисал на плечах друзей, не держась на ногах от усталости.
Мы постарели раньше срока. Наши имена попали в учебники. Благодарный народ воздвиг нам памятники. Нас всегда коробило, когда мы видели их.
Мы не хотели себе славы и редко появлялись на телевидении, радио или в газетах. Сначала наш Король посмеивался над славословиями. Потом они стали раздражать и пугать его. "Почему им непременно нужно сотворить себе кумира? – беспомощно спрашивал он. Он всегда был идеалистом—как и все мы, в 20 лет ушедшие на свою войну. Первым делом, взойдя на престол, он разогнал спецслужбы и цензуру. Хватит бояться своего народа!—сказал он.—Если что—люди сами защитят нас!
И очень долго мы об этом не жалели. Экономика, отпущенная на свободу, под внимательным наблюдением наших "золотых мальчиков", окончивших после войны Гарварды и Оксфорды, росла как на дрожжах. Кризисы Страна как-то достаточно благополучно переживала. А  газетной критики мы никогда не боялись…
Все эти воспоминания, проносившиеся передо мной во сне, были очень яркими и жизненными. Я вспоминала, как во Дворец стали приходить работать новые люди. Любезные и мягкие, обходительные, гибкие и тактичные. Знатоки психологии—и закулисных игр. Они не смогли бы никогда, как наш Алехандро, в сердцах загреметь на весь Высший экономический совет, гневно сверкнув глазами на Короля: "Да что ты такое творишь, дурья твоя башка!" Но от их выспренной лести его скручивало хуже, чем от самой злобной ругани нашего умницы-аналитика…
Все это я "припомнила" за минуту необычного сна,  будто бы вселилась в чье-то тело, а вернее сказать, вернулась после отлучки в собственное—и теперь быстренько заново перебрала свои мысли и память.
Да. Когда-то мы ничуть не сожалели о спецслужбах. Зато теперь—теперь наступил момент горьких сомнений. Я глядела на внезапно побелевшее лицо маленького, живого Мигеля, на добродушного кучерявого толстяка Романа, растерянно стиснувшего виски руками, на тонкие, сжавшиеся в полоску губы Алехандро, нервно поправляющего очки в изящной металлической оправе. На непонимающее лицо Короля, внезапно прикусившего губу. Глядела и осознавала то, что я им сказала минуту назад.
--Господа Высший Совет! До меня дошла очень конфиденциальная информация—повторяю, она непроверена, -- что в стране готовится заговор с целью государственного переворота…
Я смотрю на эти такие разные лица и одновременно замечаю, понимаю и вспоминаю – а вот так бывает только во сне—очень многое.
Боль, обида, неверие—в глазах "старой гвардии". И тут я с тяжелеющим сердцем вспоминаю, как еще год назад Алехандро, задумчиво просматривая заключения—свои и других аналитиков—по материалам газет и результатом соцопросов—сказал. "Что-то мне кажется, мы рано распустили свих цензоров и разведчиков…" Да. Когда под боком большое, мощное Государство, -- не жди добра, маленькая независимая Страна, в которой пришли к власти идеалисты!  Неисправимые идеалисты, верящие в справедливость, свободу и человеческий разум, не пользующиеся подкупом и черным пиаром… Пожинайте теперь плоды своей глупости!
Во многих лицах я вижу одно только эмоцию—страх. Это как раз те, кто охотнее и красочнее других рассказывал Королю, как они его любят,  как он умен и дальновиден. Они уже подались от него, как от зачумленного. Инстинкт крысы. У них такие же крысиные глазки, как и у того, кто вчера рассказал мне о приближающемся перевороте.
--Ходят слухи,-- возбужденно шептал он мне на ухо, давясь от волнения и брызгая слюной, -- что уже в понедельник… король-то—хе-хе! поменяется! Тут замешаны ба-альшие деньги. И Комитет безопасности Государства—это вам не шуточки шутить, да! Все куплены, все, да!—и охрана и войска! А народ—что народ?  Сожрет любую фальшивку, как и давно уже жрет. Король слишком многим  шишкам мешает, он не устоит, поверь мне. Так что беги, беги моя хорошая, если не хочешь попасть под раздачу со всеми! Хочешь, я спрячу тебя?
Его глазки гаденько маслянеют. Он уверен, что я соглашусь.
--Крыса!
Я вспоминаю – узнаю. С ужасом: с этим человеком мы когда-то были любовниками…
Я вспоминаю. И в то же время--  откуда-то издалека—мой голос сухим мертвящим песком осыпается на сидящих в кабинете.
-- Через два дня…
Безрадостное  утро сменяется хмурым днем. Серое лицо Короля.
-- Что я могу сделать?! Если начнется гражданская война, Государство точно введет свои "миротворческие" войска на помощь заговорщикам—и тогда страна утонет в крови и напалме! 
Ты прав. Никому не нужны нейтральные страны у самой границы.
Деланная бодрость на лицах ТЕХ.
--Все это чепуха, досужие выдумки, мой король! Войска верны вам!
А сам  спешит быстрей исчезнуть из кабинета, из-под холодного, пронзительного, всевидящего взгляда Алехандро. А завтра будет открещиваться и чураться, что здоровался с нами за руку.
Обьявить всеобщую мобилизацию! -- предлагает Мигель. Роман качает головой:  в нашем положении это равнозначно тому, чтобы объявить войну Государству.
Выставят агрессорами и задавят бомбовыми ударами. Погибнет еще больше людей.
К вечеру во Дворце становится все тише и тише. Кажется, даже свет люстр потускнел. Крысы разбегаются. Такими темпами завтра здесь останется только с десяток людей из "старой гвардии" и Король. Уж он-то не уйдет. Темнеет. За окнами моего кабинета— у меня, оказывается, во Дворце есть  зачем-то собственный кабинет—идет косой снег. Час назад части внутренних войск вышли из повиновения и покинули свои казармы за городом.
Я накидываю пальто и выхожу на улицу, на Плац Страны. В зыбком фонарном свете, сбоку от трибуны, с которой обычно произносились торжественные речи, возле сугроба я вижу высокую фигуру короля. Он без пальто, его волосы  и лицо уже намокли. В лицо нещадно сечет снег—и все же я вижу.  Он гневно рвет с пиджака ордена, которыми его наградила Страна, и швыряет их в снег. Я слышу обрывки горячих, бессвязных фраз.
-- Почему?! Почему им всегда нужен кумир и тиран?! Почему они всегда так верят лжи?! Почему я люблю их – и таких?! Не хочу войны! Я не посмею, не имею права! Еще раз Страна не выдержит! Бедный доверчивый, слепой, продажный, обманутый народ! Будущее, будущее—за тридцать сребренников!
Он задыхается от рыданий и падает на колени в снег. Слезы бегут по моим щекам, смешиваясь с тающим снегом. Но сквозь слезы вдруг встает за косой стеной метели человеческая фигура. И я внезапно понимаю, что это не просто силуэт случайно забредшего сюда человека, что за летящим снегом стоит сама История. Стоит и смотрит, как наш Король срывает свои ордена и в сердцах швыряет их в мокрый снег. Я понимаю, ЧТО это значит. Что мы все погибнем.
Падать, захлебываясь своей кровью, в последнем усилии  судорожно цепляясь за  портьеры, -- это будет очень больно, страшно, обидно. И, на первый взгляд, бессмысленно. Но только на первый, с точки зрения того, кто падает, а не Истории.
Она будет стоять рядом и смотреть, строго и бесстрастно, как на распятого Христа, на идущего на расстрел  Гарсиа Лорку,  на сходящего с ума в лагере Мандельштама. Она не вытрет кровь с наших холодеющих губ. Она сделает больше—не даст сгореть нашим рукописям. И когда-нибудь над ними, над учебниками с этими словами   Короля будут плакать  школьники—наши потомки.
Как только я это понимаю, на душе становится головокружительно ясно.
Я кидаюсь к Королю, трясу его за мокрые плечи, волоком тащу обратно во дворец, в свой кабинет, к камину. Мы будем вместе до конца. Иначе я не смогу.
И вот сон открывает последнюю страницу. Вечер следующего дня. Нас вместе с Королем  чуть больше десятка. Мигель уговаривал его бежать – и все заново—подполье, борьба, герилья. Он сказал:
-- Я больше не могу. Все, навоевался. Бежать и позорить свое имя тоже не хочу—да и дороги уже все перекрыты восставшими войсками. Скоро они дойдут до столицы…
Мы сидим и ждем во Дворце, в моем кабинете. Все вместе—до конца. У добряка Романа кривятся губы, но он сдерживается. Алехандро рафинированно-спокоен, изящен, холоден. Как всегда. У него единственного из нас вообще нет оружия—и дико смотрится его позолоченный паркер, торчащий из кармана белоснежной рубашки.
Мигель, похоже, вознамерился подороже продать наши жизни—он военной форме и с автоматом, заставляет Короля зачем-то надеть  единственный бронежилет. Дино, скуластый молчаливый крепыш, бессмысленно листает какие-то статистические таблицы за столом. Дино – цепкий, очень практичный хозяйственник, автор  гениального «Плана Рентиньи» по  послевоенному восстановлению экономики  …
Я тупо гляжу на маленький пистолет в руке—мне его сунул Мигель. Не знаю, что с ним и делать, когда начнется штурм. Мне страшно и мерзко, как никогда в жизни. Ощущение—будто падаю в пропасть—скручивающая пустота под ложечкой. Ловлю странный и страшный взгляд Короля. Это не жалость,  нет. И не боль. Это что-то, чему нет вообще названия в человеческом языке.  Он глядит на меня—единственную девушку среди собравшихся.
--Беги, пожалуйста. Ты же еще успеешь скрыться! Почему ты не уходишь?
Я молча, отрицательно мотаю головой.
--Неужели тебе не страшно?
Снова качаю головой, сжав посильнее губы. Скажу что-нибудь – и голос выдаст, до чего мне СТРАШНО. До животных судорог и желания, извиваясь, забиться в какую-нибудь темную нору. Но я не забьюсь.
Я люблю этих людей больше, чем боюсь боли. А смерти после этого взгляда Короля я больше не боюсь.
Я хочу ему сказать, что я его люблю, но вдруг меркнет свет ламп. Меня буквально вышибает из сна. Я просыпаюсь, не в силах поверить, что все эти люди мне только приснились. Нет, они не моя больная фантазия.  Они остались там ждать штурма—без меня…
Да, я знаю, что это ненормально. Я стараюсь убедить себя, что это был только сон. Конечно, сон. В жизни не бывает честных и самоотверженных королей, президентов-идеалистов, мечтателей- политиков. В жизни политика—это только кровь, грязь, деньги и ложь. Ныне, присно и во веки веков.
Может быть, поэтому мне так ХОЧЕТСЯ, повторяю, ХОЧЕТСЯ вернуться туда и умереть, защищая справедливого и самоотверженного Короля. Именно поэтому мне все больше и больше кажется, что тот жестокий мир хоть в чем-то лучше и важнее нашего жестокого мира. Чем дальше, тем больше наш мир мне кажется дурным сном, а тот реальностью. А может, все это-- ОДИН И ТОТ ЖЕ МИР, бесконечная лента Мебиуса, неуловимая перекличка  совпадений—случайных и НЕСЛУЧАЙНЫХ, в гранях великого кристалла? И все взаимосвязано? И наша стойкость ТАМ может что-то изменить ЗДЕСЬ?
Я—дезертир. Я предала их, вынырнула в другую реальность, а они остались там ждать штурма. Любимые и единственные друзья.
Я должна вернуться туда, но КАК ?! Как проснуться обратно, ТУДА? Целый день я думала только об этом. Это нестерпимо, нестерпимо!—быть ЗДЕСЬ и не знать, что творится ТАМ! Не знать, и может быть, никогда, никогда не узнать!
Тускнеют лампы, сжимается серый сумрак. Такая… странно тяжелая голова. Глаза слипаются…Попробую уснуть—то есть проснуться. Надеюсь…"

Врач, осматривавший тело девушки, негромко пробормотал:
«Очень странно. Предположительно—разрыв сердца, но в таком раннем возрасте…». Молодой лейтенант-оперативник, не дочитавший   последний лист, вздрогнул и выронил его. Желтое крылышко спорхнуло на пол. Нагибаясь за ним, он совсем близко увидел её светлое лицо, странное, детское, удивленное и почти счастливое выражение, застывшее на нем, руки, крепко сжатые в кулаки. Из левого кулака слегка выглядывала какая-то ткань. Лейтенант осторожно разжал  сведенные в последнем усилии холодные пальцы, не обращая внимание на удивленный взгляд врача.
На ладонь его лег черный обрывок бархатной бахромы.