Тройка

        - Не знаете, - сказал Сиркинен, глядя в парту и опираясь на нее руками. На нем была белая рубашка с короткими рукавами, в которой он, как я запомнил, и в прошлый год принимал летнюю сессию. Из рукавов торчали руки странной конструкции: они были как бы вывернуты и очень походили на лапки ящерицы. – «Тройка» вам сегодня красная цена!
        Сказав это, он с решительным видом встал, энергично оттолкнувшись руками, и потянулся к моей зачетке. В аудитории за длинными, крепкими, сделанными еще в царское время, столами ожидали своей участи оставшиеся пятеро мучеников науки из моей группы. Может, юмор мне поможет?
        - Это эмпирическая формула, она не требует доказательства. Она очевидна, - сказал я. В дебрях математического анализа я такое встречал.
        - Очевидно? Это как? – заинтересовался Сиркинен. Похоже, я его рассмешил, что и требовалось.
        - Очевидно - значит, «очам видно», - ответил я, внутренне надеясь на четверку. Ну, еще какой-нибудь легкий вопросик или два? Я отвечу, и?... В школе я был отличником, а в институте как-то не складывалось, что очень меня огорчало. Но «троек» тоже до сих пор пока не было.
        - Очи… могут обмануть. Эмпирик! – Сиркинен хмыкнул. – Нет, эта формула доказывается, - он уже аккуратно выписывал в моей зачетке «высшая математика» своим красивым мелким почерком. С юмором тоже не вышло.
        Я, конечно, чувствовал, что подготовился плохо, но ведь могло и повезти? Так нет же, только не мне! Именно эта теорема попалась, которую «непрорюхал», да еще с задачей. И на дополнительный вопрос не ответил. Завтра последний день сессии… Что же делать? Попросить поставить «неявку» и рвануть в поликлинику? Может, удастся просимулировать ОРЗ и перенести экзамен? А если не удастся? Тогда – прощай, стипендия. А так… Ну, будет одна «тройка» - зато все сдано в срок, стипендию дадут. Я увидел, как Сиркинен уже выводит в зачетке «удовл». Чтоб тебя самого удавило! Чтоб тебе в другой жизни стать ящерицей и на тебя слон наступил!
        У выхода из корпуса топтались Сквайр и Фигин из моей группы. Они уже сдали на «хорошо» и теперь собирали информацию. Фигин дымил «Примой», а Сквайр по обыкновению косил глазом с явной претензией на хитрость и проницательность.
        - Три балла! – ответил я им.
        - Молоток! Стипендию получишь! – Фигин выпучился на меня из-за своих толстых очков и довольно заулыбался. Жирный Сквайр тоже обрадовался моему «тройбану». Теперь я выбыл из «высшей лиги» хорошистов-отличников.
        - А Злобин еще там? Дозревает! Торчит по-страшному! Весьма неумен, хе! Его тоже вынесут, верняк. Это уже третья «двойка» будет! – и оба заржали.
        Я пошел к остановке. Вернуться в общагу? И там тоже всех порадовать своей "тройкой"? Не-е-ет… Хватит, надоело! Надо куда-нибудь на время исчезнуть, пересидеть где-то, унять свое ущемленное самолюбие. Я влез в трамвай и загремел на Лесной, к Володе. Он тоже был из Калининграда, но учился на другом факультете.
        - Привет! Как жизнь? – спросил я, войдя в комнату Володи.
        - Математику грызу, завтра сдавать, - невесело усмехнувшись, ответил Володя, сидевший с тетрадкой за столом.
        На душе было по-прежнему паскудно. Руки оставались холодными, а лицо и лоб как будто слабо подогревались изнутри. Заболел, что ли? Все из-за этой проклятой «тройки».
        - А я вот уже сдал ее, родимую… На «удовлетворительно». Моя сессия кончилась.
       - Нормально! Счастливый человек, все сдал, - спокойно и ободряюще сказал Володя. Для него «тройка» - не конец света.
        Володька не курил, но зато курили все остальные, кто жил в этой комнате и заходил просто так. На полу валялись окурки, бутылки, оберточная бумага; куча окурков пирамидально высилась на столе. Кроме того, воняло кошкой. На прикрепленном к стене листе ватмана в натуральную величину был нарисован краской мужик в форме лейтенанта, а под «портретом» написано: «Я офицер Советской Армии», - почему-то по-немецки. Лицо «офицера» выражало злость, недоумение и недалекость.
        - Мяу! – раздалось из-под кровати, и оттуда вышел дохлый котенок.
        - Васька, Ва-аська ты наш! – сказал Володя, схватил его руками за бока и, подержав в воздухе, отпустил. Котенок шлепнулся на пол и опять исчез под кроватью.
        - Можно здесь у вас переночевать? – спросил я.
        - Вот пустая кровать, хозяин уже домой свалил. Правда, по ночам на нее Васька прыгает, так что ты не пугайся.
        В комнату вошел высокий худой парень со светлыми глазами и волосами, оказавшийся дипломником Сашей. Мы немного посидели, покурили. У Саши была красивая зажигалка. Затем он достал из тумбочки замусоленный «Новый мир» с «Мастером и Маргаритой» и начал читать. Пообещал мне тоже дать почитать. Володя невозмутимо листал свою тетрадку, переместившись на кровать. Сейчас он «прорубал» лорановское разложение.
        Во мне прочно угнездились какое-то рабское бесчувствие и… удовлетворенность, что ли? Ну да, я же «удовлетворил», все правильно. Или это меня «удовлетворили»? Между прочим, «рабское бесчувствие» - это я здорово придумал, оригинально. То есть безразличие какое-то, состояние смирившегося раба: тебе хреново, но ничего не изменить, а потому – расслабься, не переживай!
        Вдруг Васька вспрыгнул на стол и попытался лапой поймать большую ночную бабочку. Она увернулась, перелетела к окну и стала громко биться в стекло. Тогда Васька перескочил на «мою» кровать, с нее на подоконник, схватил бабочку когтями и съел. Мне стало противно.
        - Чего это он у вас бабочек жрет? – спросил я.
        - А что ему жрать? Мы его не кормим. Пусть насекомых ловит, – ответил Володя, усмехаясь.
        Поскольку нас уже было трое, а вид у меня был такой, что «с горя надо выпить», мы взяли в буфете бутылку виноградного вина и халвы. Не только из-за меня, конечно; просто назрела необходимость немного разрядиться. Я еще не обедал и быстро захмелел. Саша рассказал про оттепель и про диссидентов. Я принялся ругать наш политех и сожалеть, что не пошел в МВТУ имени Баумана, где лучше распределение и вообще все лучше, а Володя высказался в том смысле, что «все по фигу». Про «бауманку» я вспоминал не случайно: я всерьез собирался туда перевестись. Даже съездил на разведку и выбрал кафедру.
        Я лег спать, не раздеваясь: белье на кровати было серым от грязи, - трудно сказать, сколько недель его не меняли. Не до того было, видимо. Ночью Васька несколько раз меня будил, так как запрыгивал на мою кровать или на меня, потом на подоконник, с него опять на меня и на пол. Охотился, что ли?
        Утром, лежа с закрытыми глазами, я слышал, как Володя собрался и пошел на математику. Даже во сне я не забыл, что сдавал вчера экзамен, и проснулся с тем же чувством подавленности, удивления и успокоенности. Васька снова запрыгнул мне на живот и длинно мяукнул. Я щелкнул его пальцем в лоб. Он стремительно соскочил на пол и скрылся под столом, где затем принял надлежащую позу и стал гадить, глядя на меня круглыми испуганными глазами. Вспомнилось: «Но за хвост ее взять не моги-и за ее  малый рост, малый рост!»
        Я поднялся и поехал в центр. Светило солнце, по Невскому двигались толпы, люди ели мороженое и покупали билеты в кино. Асфальт раскалился и размяк. В горячем воздухе изгибался вдали золотой шпиль Адмиралтейства. Я тоже съел мороженое и пошел в кино.
        По-прежнему, я был всецело поглощен своим вчерашним горем: происходившее вокруг только фиксировалось в сознании, не вызывая адекватных эмоций. На вчерашнем экзамене время для меня остановилось. Этакий астено-депрессивный синдром, нервное расстройство. Со студентами, говорят, такое бывает. Я ощущал даже физическую слабость, сухость в горле. Не отвлекло меня и кино.
        Нет, одному плохо; лучше к людям, в «коллектив»! Купив бутылку «Рислинга», я поехал обратно к Володе. Пора уж ему сдать свой экзамен; отметим окончание сессии. А если и завалил, то все равно надо выпить.
        У Володи я застал веселящуюся компанию.
        - Юр, я математику обул! Государственную оценку получил! Три законных балла! – радостно сообщил он. - Присоединяйся!
        За столом сидели Саша и некто не из нашей комнаты. Я, конечно, присоединился. В воздухе висело густое облако табачного дыма, резко понизившее видимость. На столе - водка, пиво, вареная колбаса и копченая ставрида, конфеты. Все это постепенно поглощалось присутствующими.  Из магнитофона гремели «Роллинг стоунз», заглушая разговор.
        Дверь отворилась и вошла высокая красивая девушка восточного типа.
        - Чем вы тут занимаетесь? Сигаретку дайте! Опять пьянка? –  спросила она с улыбкой и по-хозяйски прошлась по комнате. Чувствовалось, что она здесь своя.
        - Знакомься, Феруза, это Юра с радиоэлектроники, - представил меня Володя. Феруза с интересом посмотрела на меня и протянула руку. Рука была узкая, смуглая, с длинными пальцами, а фигура стройная. Феруза очень мне понравилась, и я чувствовал, что меня она тоже… воспринимает положительно! И еще я понял, что она уже Женщина, она старше меня и опытнее. И это мне тоже понравилось!
        А потом мы все поехали в парк Кирова, катались на американских горках. Как было страшно, как все визжали! Я так вцепился в свою тележку, что заболели руки. Тогда я катался на американских горках в первый раз и с тех пор больше не приходилось. Мы ходили по аллеям и аттракционам, пили пиво, смеялись. Стреляли - и даже попадали! - в тире. Зашли в чешский «Луна-парк», поехали на паровозике через страшные сказки со скелетами, динозаврами, пиратами… За каждым поворотом - что-то неожиданное и все более пугающее! Еще была карусель. Феруза оказалась рядом, я чувствовал ее упругое бедро и локоть, видел черные волосы и смеющиеся чуть раскосые глаза. Она то взлетала надо мной, то опускалась вниз. «Дава-ай еще быстрей! А-ха-ха! Еще быстре-ей!» - кричал мужской голос со смешным акцентом из репродуктора. Да, все стало смешно! Кружилась голова. Весело было!
          Мы болтались по городу и болтали. О чем? Обо всем и ни о чем. Не помню. Сидели на скамейках, курили, опять шли, опять ехали. Вокруг возвышался Ленинград-Петербург, проплывали мимо улицы и каналы. Гудели и хлопали дверями последние пустые троллейбусы. На билеты собрали последние копейки. День незаметно сменился ночью, жара отступила, стало безлюдно. Мы вернулись обратно на Лесной проспект, подошли к общаге. Я устал, но был возбужден, спать не хотелось. Все, наверное, чувствовали примерно то же, что и я. Мы сели на скамейку и вдруг замолчали. Белая июньская ночь была торжественной, тихой и теплой. Ни ветерка, ни звука…
        Нет, я не сдамся! Переведусь в МВТУ, в Москву. По математике у меня будет «отлично», а потом я получу красный диплом, поступлю в аспирантуру. Стану… профессором! Академиком! Я поймаю нейтрино! Я… Меня переполняли энергия и беспричинная радость, тревожно билось сердце. «Тройка» и Сиркинен ушли куда-то в далекое мутное прошлое, поблекли, растворились. Черт с ними! Все только начинается! Кругом лето, красивые девушки, которые будут меня любить. А я буду любить их!
        Мы сидели во дворе студгородка и смотрели, как белая питерская ночь переходит в утро. Серое небо над крышами стало светлеть. Проснулись и зачирикали воробьи.