Фотоальбом

Не листайте чужие фотоальбомы, если вам совершенно не интересны люди на снимках. Вы опрокидываете время, пролистываете моменты прошлого, просматриваете жизнь людей, а потом забываете, выкидываете чужое прошлое и нисколько не сожалеете!
    Я никогда раньше особенно не задумывался о фотокарточках. Снимки и что? Ничего сверхъестественного, изобретение человека, к которому было готово время и понимание людей. Изобретение фотоаппарата было ньютоновым яблоком, а стало надоедливой повседневностью. Человеку не дано продлить своё существование, но он научился сохранять фрагменты из мозаики жизни. И я с неописуемым восторгом листал совершенно случайно подвернувшийся мне под руку альбом. Столь занимательной вещицы, привлёкавшей всё моё внимание на протяжении нескольких недель, я никогда не видел и вряд ли уже когда-нибудь увижу. Это был альбом моего дедушки. Старый, потрёпанный, от него дымился приятный запах бабушкиных духов, к которому примешивался аромат недопитого кофе, недосказанных слов… От абрикосовых страниц отдавало нежным холодом давно уже минувших зим в шикарных мехах и затейливых шляпках; солнцем лета…какого-то таинственного и загадочного, впрочем это солнце не сохранилось таким нежным и тёплым, оно скорее обладало знойным пафосом; романтикой весны – именно весна запечатлена на снимках так ярко и обворожительно, так страстно и экспрессивно. Весны не видно в пейзажах или в одежде людей, но она горит в бликах солнца, отражающихся на лицах снятых людей, нет, даже более в их глазах блестят разноцветные оттенки весны. А я листал и всё больше влюблялся в красивую и жизнерадостную девушку, которая улыбалась со всех фотографий. Ей будто всё равно, что с ней и как она выглядит, главное, что она живёт и проживает каждое мгновенье с любовью, исходящей прямо из сердца, с любовью к жизни, к людям, окружающим её, к миру у неё под ногами и ко всему свету. Она любила позировать и часто можно было наблюдать игривый изгиб её осанки, поворот плечиками. А то, как она приподнимала подбородок и чуть заметно приоткрывала ротик, показывая белоснежные зубы, заставляло меня дольше всматриваться в её изображение, а порой даже бесстыже поглощать её красоту внимательным исследованием. Такая фотография, где она не улыбалась, а лишь томно смотрела куда-то за пределы снимка, была только одна. Именно она впилась в моё сердце шипом розы, как роза в сердце соловья Уальда.
    Белый стол. Она в белоснежном платье. Чуть облокотилась, чуть наклонилась вперёд. И руки. Они вовсе не загорелые, такие болезненно-белые с отливом оливкового. Немного розоватые пальчики, длинные ухоженные ноготки. Трепетно и лениво они скользят по белой скатерти. Всё залито солнцем, поляна переливается волнами ярко-зелёного, лилового, светло-жёлтого, мерцающего красного, персикового с искринками  серебристого. Природа цветёт. Ветер не беспокоит воцарившейся пышности, он лишь еле-еле колышет цветы, да край скатерти. Но как он развивает её волосы! Тень и свет переплетаются в каждой пряди золотистых локонов. Затронь единственный волосок и услышишь шёпот дождя, звонкие, но еле слышные переливы – музыка прольётся. И в каждом изгибе её стройного тела слышна нота, неуловимая и нереальная, нота неземной музыки. Я смотрел в глубины этого портрета, пытаясь разгадать её чувства, что она думает, чем живёт в момент, когда она столь прекрасна, столь обворожительна! И я не мог оторваться от её глаз – они заколдовали меня, загипнотизировали. Её взгляд, такой скромный, чувственный, глубокий, он поражал открытостью и одновременно скрывал всё. То, о чём она думала затаилось в глубине синего неба, отражённого в зрачках и лишь незначительная тень эмоций скользила под ресницами. В её томном взгляде будто затаилась игривая обида, но детская, даже мальчишеская озорная полуулыбка выдавала какую-то остроумную затею, шаловливую или может немного капризную. Она не смотрела в объектив, но и не была заинтересована чем-то занимательным, её взор всего на мгновение обращён в пустоту, мимо цветущей поляны, мимо прозрачного сине-голубого неба, мимо птиц и цветов, глубоко в саму себя. И вот, кажется, сейчас она проснётся, резво откинет голову, а пряди волос так и заиграют на солнце, затуманенный взгляд прояснится и тут же она посмотрит на фотографа, что сумел уловить этот момент и сделать столь необыкновенный кадр, заснять в неповторимом ракурсе и в такой изящной позе. Такую фотографию мог создать только очень талантливый человек. Я восхищён!
    Восторгаясь, я достал фотокарточку из пыльного кармашка и внимательно рассматривал каждую частичку той былой жизни, и я нарушил временные границы, очутившись на какую-нибудь долю секунды рядом с красавицей на солнечной поляне. Я почувствовал аромат согретой солнцем поляны: душистой травы и клевера, неприхотливых васильков и созревшей земляники. А на обороте снимка я увидел приклеенный засушенный цветочек и мимолётные строки, написанные как в одно слово: «Расстались мы, но твой портрет
 Я на груди своей храню:
 Как бледный призрак лучших лет,
 Он душу радует мою!
                Люблю…»
    После этих слов, обозначивших чьи-то чувства, переживания, я невольно содрогнулся и что-то тёплое затлело в моём сердце, мне захотелось очутиться на месте человека, написавшего эти слова. Я понял, что ещё никогда не переживал ничего подобного и будто ощутил, как это чувствуется. И слова, скрывавшие настоящий вихрь эмоций, бурю переживаний, навсегда врезались в мою память. Через много лет я перечитывал произведения Лермонтова и случайно остановился на небольшом стихотворении – оно заставило необычайно живо заиграть мою фантазию, и сразу перед моими глазами вновь представилась девушка в белом платье. Я вспомнил строки на обороте, принадлежавшие Лермонтову.
    И я листал страницы жизни незнакомой мне девушки. Она была прекрасна и в грубой мужской шинели, приставив ладонь к фуражке, и в лёгком ситцевом платьице, и в шикарной, пошлой шубе, и в рабочих штанах и резиновых сапогах. Уж и не знаю, зачем ей надо было по-разному наряжаться и гримасничать, но это выходило так забавно и женственно одновременно, что я не мог никак отреагировать, кроме как бесконечно восхищаться. И я восхищался, а затем понемногу осознавал, что я влюбляюсь. Да, да! Влюбляюсь в человека, которого не видел ни разу и не слышал ни слова от него, в человека намного старше меня! А может, я влюблялся в фотографии, одухотворённые моей безудержной и вспыльчивой фантазией? Я мечтал, а передо мной раскрывалась судьба.
    Пролистывая фотографии, заснятые в заснеженном старом парке, где девушка гуляет, протягивая хрупкие пальчики к снежинкам, я обратил внимание на одну сказочную картинку. Среди старых деревьев, одетых в пушистую снежную вату, в самом скрытом уголке парка, вечером, на скамье…она. Укуталась в шубку, накинула на голову меховой капюшон, и он немного сполз. На выбившуюся прядку тихо присели снежинки, на каждой ресничке по горстке холодного пуха. Белый, серебристо-матовый, шоколадный и холодно-розовый. А потом тысячи оттенков, смешанных с серебром снежинок. Искрится, вьётся воздух вокруг неё и из этого кадра веет тёплым, таким нежным холодом зимы. Становится тепло – не жарко и не душно, а именно тепло и уютно. А она смотрит так ласково, сонно, вот-вот уснёт.
    Я уже собирался перелистывать, как вдруг заметил, что за снимком в парке есть ещё какой-то снимок, спрятанный зачем-то. Я тут же достал его и…и потерял какие-либо здравые мысли. Как я огорчился и удивился – этого мне не описать! Полные слёз и отчаяния глаза, возведённые к иссиня-чёрному небу, говорили лишь о полном разочаровании в окружающем мире и в себе! Она сидела на холодной лестнице и отчаянно плакала. Тихо, тоскливо, лишь изредка вздрагивая плечами и иногда поднимая голову к небу, что бы успокоиться и вытереть слёзы. Какое-то непропорциональное платье было не одето, а натянуто на её хрупкое тело как тряпка. Чёрный кусок ткани впивался в худые острые плечи, в талию, в колени. Какое-то наглое заявление на вечернее облегающее платье присутствовало в скомканных складках, отливавших вычурным блеском. Это платье словно оголило всё существо девушки – от женственного, но угловатого в этот момент тела до чувствительной души и вплоть до сердца. А мрак сгущался над ней и поглощал её слабые слёзы. Он окрасил её золотые волосы в серый, фиолетовое платье в смоляной чёрный, а нежно-розовые губы в лиловый. Звёзды пронзительно сияют. Они жестоко вонзают лучи света в фигуру девушки, ярко освещая и слёзы, блестящие в этой темноте, и глаза, несчастные и ослабленные.
    Зачем за белоснежным парком, как за символом счастья, спокойствия, спрятан мрак, слёзы и отчаяние? А ведь я уже почти поверил в существование человека, не познавшего жестокого оборота судьбы, хотя бы в фотоальбоме. Но так я узнал, что моя фотомодель может быть ещё прекрасней, ещё привлекательней в слезах. Даже в отчаянии она умеет быть хоть и не сильной, ведь она девушка, но обворожительной. Увидев её слёзы, как запретный плод, мне хочется вновь наблюдать её страдания.
    Но вновь мои руки потянулись к страницам альбома. Кадр за кадром я изучал её, любовался ею, смеялся над ней от души и восхищался.
    В конце автор альбома вложил две фотографии, снятые на одном и том же месте и будто сделанные сразу одна за другой. Сначала я так и решил, но внимательно рассмотрев снимки мне стало не по себе. Один и тот же человек сфотографирован сперва в детстве, лет в одиннадцать, а после во все двадцать с лишним. Может, сёстры? Да нет же! И как получилось сделать аналогичные снимки с промежутком во столько лет! Фантастично! Сомнительно теперь, что время вообще чего-то стоит, оно как пустота, только медленнее. Где время между двумя фигурами на этих карточках? Его нет! А между тем на меня смотрят одинаковые добрые глазки, нежные губки сложены в одну и ту же хитренькую улыбку, подбородок так же приподнят немного вправо и милые ямочки на щеках всё столь же игриво усмехаются. Вокруг тонкие тени деревьев обвивают асфальт, и мост уносит потоки машин на другой берег. Они мчатся как по воздуху, пролетая над небом, которое отражается в реке. Вода безропотно отражает дома и людей, как молчаливое зеркало она повинуется каждому движению, и ей хорошо в тесных границах города, она не стремиться разлить свои воды и свободно умчатся в далёкие края.
    Дедушка поведал мне секрет этих фотографий. Он рассказал, где они были сняты и когда, но самое главное это то, что я узнал о красавице из фотоальбома. Моя родная бабушка, с которой мне не суждено никогда встретиться смотрела на меня со всех снимков. За ней мой дедушка носился с фотоаппаратом, порой он откровенно и нагло преследовал её, но чаще прятался за углом, в кустах или за прохожими. Влюбившись без памяти в девушку, которая всего лишь спросила о времени, молодой фотограф не нашёл более нигде вдохновения. Он видел только её гордую осанку, её печальный взгляд… Он ждал её в морозные дни, выглядывая из-за могучего тополя. Молча мёрз, аккуратно стряхивал рой снежинок с плеч и не сводил глаз с ажурных занавесок и скрипучей двери. Весной гордо прохаживался вдоль дворика, иногда заговаривал о погоде с дворником, как-то ехидно прищурившимся, а летом почитывал газеты на скамейке у песочницы. Изо дня в день он сломя голову нёсся с учёбы, с работы, что бы сделать хотя бы один снимок. А осенью он кинул в почтовый ящик конверт с самыми лучшими его работами – надо было подвести итог. И она в очередной раз вернулась из университета, но не зашла в подъезд. Обернулась, посмотрела на молодого человека, как бы случайно проходящего мимо и быстро догнала его. «У вас прекрасные работы! Вы не хотите отправить их на выставку?» Пронёсся автомобиль, нахально обрызгав пешеходов, кто-то громко засмеялся, а дамочка в рыжем пальто лениво отругала глупого щенка, который решил не пропустить ни одной лужи. Два сердца в ритм, глаза в глаза и разговор обо всём и ни о чём одновременно. Они ссорились, расставались и вновь случайно встречались, потому что не могли жить друг без друга. Она ненавидела его камеру, которая проникала в их личную жизнь, поглощала каждое её мечтание, каждую грустинку и даже слёзы. Он не мог без аппарата, ему необходимо было запечатлеть её жизнь, сохранить её красоту, а потом любоваться каждым своим творением, любить тысячи изображений единственной. Может он чувствовал, что она умрёт совсем молодой и поэтому решил продлить ей жизнь, но только на бумаге? Он проникал в пространство, останавливал время, заставлял природу подчиняться ей. Ни одной фотографии он не отдал никому, не послал на выставки, на конкурсы. Тысячи снимков он похоронил вместе с ней, и только одна тоненькая книжечка осталась в память о ней. Фотоальбом.
    Листаю и думаю. Каждый человек – своя судьба, свой жизненный путь. А эти глянцевые листы, аккуратно сложенные и упакованные в альбоме, молчат и лишь изредка шуршат на изгибе. Взмах руки, одно мгновение разделяют время и пространство. На ладони умещаются человеческие чувства, эмоции, переживания. Кто эти люди, где они, что делают? В ответ тихий шелест страниц, аромат прошлого и разноцветные картинки.