Училка

   Я иногда встречаю ее в нашем «Квартале». Наверное, живет где-то рядом. Она меня не узнает за давностию лет, и мы не здороваемся. Мало ли нас, таких, у нее было? Впрочем, она не замечала меня и тогда, в те далекие 60-е. Может, у нее настолько плохое зрение? Как-то мелькнула мысль подойти, представиться, напомнить: а знаете, вы у нас преподавали арифметику в С-ке в восьмилетней школе? Но не подошел. Потому что: ну, преподавала, и что дальше? Рассказывать ей, кто я теперь, как живу? Зачем? Я не депутат и не буржуй, похвастаться особо нечем; скорее – наоборот. Она - старуха на «нищенской», как говорится, пенсии; это и так понятно и неинтересно. Опять же, здороваться с ней потом придется, а не хочется.
    Мы называли ее «Аллушкой», но не ласково, а со злой иронией. Она была формалистка и, думаю, не любила свою работу. Что ж, такое случается; и с учителями тоже. Не в ее правилах было повторять, разъяснять и вообще «тратить нервы». Она постарела, но мало изменилась с тех пор: такая же сутулая, в больших очках на горбатом носу. Только тогда она казалась мне длинной, потому что я сам был маленький.
    К концу урока Аллушка обычно бывала перепачкана мелом, а по щекам болтались пряди волос из растрепанной прически, что еще больше делало ее похожей на ведьму. Поправляя волосы, она их тоже пачкала мелом. Поэтому казалось, что она седеет. А вот теперь она седая на самом деле, и прическа такая же растрепанная.
    Мой приятель Саша опережал меня на класс, и от него я наслушался ужасов про Аллушку. Она была у них классный руководитель и преподаватель математики. Несчастную Сашину маму (тоже, кстати, учительницу математики) Аллушка не раз вызывала в школу на проработки из-за его двоек. Он чуть не остался на второй год. Саша, конечно, был балбес, то есть лодырь и немножко хулиган, но математику и, соответственно, Аллушку он особенно не любил и боялся. Когда мама объясняла ему очередную задачу, он как-то тупел, взгляд его становился бессмысленным; он старался побольше запомнить, а не разобраться.
 - Ну, ты понял? – в отчаянии спрашивала его мама.
 - Да, - мученически отвечал Саша. Возможно, он вообще не понимал, что это значит – «понять» математику.
 - Повтори.
    Он повторял, и было видно, что он не понял.
 - У меня, помню, тоже трудности были в школе, когда пошли дроби, - как-то сказала моя мама.
   
   Таким образом, я был заранее «подготовлен» и к дробям, и к Аллушке. И вот в сентябре она появилась в нашем классе. Когда это случилось? Кажется, в четвертом классе. Я был  отличником, но Аллушку это мало интересовало. За ее «объективностью» проступало холодное равнодушие. Я чувствовал, что не нравлюсь ей, что она зачислила меня «в балласт». Это было обидно и вызывало внутренний протест. Может, она узнала про мою дружбу с Сашей, видела нас вместе? Не знаю; да и так ли это важно? Не понравился, и все; на вкус и цвет товарища нет. Аллушка сразу «вкатила» мне парочку троек по этим самым «дробям». Общий знаменатель, умножение дробей, деление… Знаменатель идет в числитель, а числитель – в знаменатель… Как это сложно и страшно! Я запутался у доски, не успевал все решить на контрольных.
    В итоге у меня оказалось пополам «троек» и «четверок» в журнале, когда Аллушка, вычисляя среднее арифметическое, оглашала в классе оценки за четверть. Мой завистник-соперник Кипа уже получил от нее: «Четыре с минусом, но надо еще поработать!» - и самодовольно улыбался, оглядываясь на меня с передней парты. Мы с Кипой с первого класса постоянно следили за отметками друг друга, особенно по «критическим» предметам, то есть по таким, где неясно было, что выйдет за четверть. Этакое амбициозное соревнование, борьба самолюбий. У Кипы по арифметике было такое же «равновесное» положение, как и у меня. Поэтому я все же надеялся, что Аллушка пощадит мой престиж и выведет мне тоже «четверку», но… Дойдя по журналу до моей фамилии, она, секунду подумав, объявила: «Твердая «тройка»», - как будто я двоечник и теперь должен запрыгать от счастья. Класс шумно обернулся. Все смотрели на меня; кто с сочувствием, кто злорадствуя. Я сидел на своей последней парте, уставясь в открытый учебник. Такого позора еще не было! Кипа торжествовал! Он даже покраснел от радости. Кажется, это вообще был единственный случай, когда он меня «обошел».
    А потом Аллушка куда-то исчезла из моей памяти. Как резинкой стерли. Я не помню ее больше: ведь известно, что все неприятное быстро забывается. Вскорости я собрался-таки с духом и одолел свой страх перед дробями. У другой учительницы я снова удостоился «пятерок» и даже побеждал на олимпиадах. Наверное, я просто забыл бы этот эпизод из своего детства, если бы не повстречал Аллушку в «Квартале» в размышлениях возле молочного отдела. Бог с ней.