Египтянин

доработать



 …- Мама! Что с тобой? Мама!!!

      *   *   *
      Ещё не зная всех нюансов начинающейся в те дни истории, я была крайне удивлена поразительным сходством главного подозреваемого с древним египтянином. Каждый раз, обращая на него своё рассеянное внимание, я невольно приходила к одному и тому же, довольно сомнительному выводу: если существует жизнь после жизни, то именно в нём должна обитать душа юного и властного египетского фараона, почившего в возрасте, не терпящем возражений.
      Когда я впервые заметила столь очевидное, но необъяснимое сходство, мне было чуть больше двадцати. Сейчас, с позиции своих почти сорока, я расцениваю прошлые сомнения как недостойные меня, ибо тогда я принимала за чистую монету многое из того, что не шло ни в какое сравнение с такой малозначительной деталью, как похожесть чего-то на кого-то. Я верила в существование звездолётов и привидений, я всё ещё мечтала о принце и обходила стороной современных «тычков», которые разве что и могли – фамильярно «тыкать», неуклюже отвешивая комплименты. Моё детство не отпускало меня, я жаждала подвигов и приключений и однажды, вопреки родительской воле, приобрела путёвку в Египет. В тот же день Египтянин повернулся ко мне лицом, ну, то есть я его заметила. Если быть ещё точнее, то его-то я видела каждый вечер, а вот то, что он сильно смахивает на фараона, разглядела только в ночь, когда носилась с египетской путёвкой, как с писаной торбой. Возможно, радостное бешенство, переполнявшее меня тогда, и стало причиной столь необычной и зловещей истории, имевшей последствия самые непредсказуемые.
      С той ночи мне начало мерещиться нечто, мелькающее по улицам и полутенью проникающее в дом моего детства. Я будто бы видела наяву тёмный силуэт человека, бесшумно скользящего по комнатам и издающего еле сдерживаемые вздохи. Он задерживался в полусумрачной прихожей, просачиваясь через дверную щель неким подобием подъездного света; отделялся от стен зала с неожиданным треском отстающих обоев; в кухне играл занавесками и сквозняками. Его любимым убежищем оставалась ванная.  Там он пропадал надолго, а объявлялся на следующий день, пугая меня подвываньем в прихожей. К слову сказать, никто, кроме меня: ни мама, ни папа, ни даже младшая сестра, - не замечал присутствия в квартире постороннего человека. Я же не рискнула ни с кем поделиться своим открытием. К тому, я не связывала мои, будем говорить откровенно, «глюки» с собой. Я искренне полагала, что это квартира у нас такая чудная, потому как в двух комнатах из трёх присутствовал пятый, так называемый «чёртов угол».
      - Нам давно пора освятить нашу нестандартную хату, мам! Ты так не считаешь? – изредка, для проформы, интересовалась я. И получала отповедь: - За модой гонишься? Денег много?! Зарабатываешь, вот и организовывай.
      Легко сказать – организовывай! То у мамы голова болит, то у папы давление, то у меня – деньги на Египет! Так и не «окрестили» квартиру. А теперь вот видения всякие мерещатся! Как я уже говорила, в день приобретения путёвки, где-то за месяц до турпоездки, я обратила внимание на то, как похож на египтянина смущающий меня объект. Бронзово-медного цвета, с белой шапочкой, важный и приосаненный, с характерным загадочным взглядом и таинственным бликом, выделяющим скулы. Молчаливый и недосягаемый в своей непонятности. Что-то подсказывало мне, что вояж в северо-восточную часть Африки способен не лучшим образом повлиять на состояние шаткого равновесия в моём рассудке. Почему-то я ожидала пакости от этого странного египтянина и приготовилась по возможности ничему не удивляться и держать свои страхи не в руках, но – за руки.
      День отъезда всё близился, мама молча укладывала мои вещи в чемодан, не одобряя поездку на край света, но и не отправляя туда великовозрастную дочь без должной экипировки. Сумрачное воплощение моего египтянина продолжать мелькать по комнатам; изредка я встречала его на улице. Он незаметно исчезал, едва наши взгляды пересекались. Мне казалось невероятным, что можно вот так, ниоткуда, появиться, и так же, никуда, исчезнуть. Но я дала себе слово ничему не удивляться, а потому делала вид, для самой себя, разумеется, что и не удивляюсь.
      Прошло какое-то время, прежде чем я впервые напрягла слух, разбирая испуганный шёпот в транспорте, информировавший близстоящих пассажиров о появлении в городе некоего «Египтянина», неуловимого и страшного в своей жестокости маньяка-убийцу. Я не смогла скрыть замешательства и поспешно вышла на следующей же остановке, с трудом вырвав руку у любительницы посплетничать, которая с убеждённостью очевидицы заявила, что раз я  так побледнела и вскрикнула, то являюсь сообщницей преступника. Я ещё не чувствовала себя таковой, но мне стоило усилий привести  свою совесть в прежнее полубезмятежное состояние. Я боялась думать, что мой Египтянин и тот Египтянин – одно и то же лицо. Но и удостовериться, что это не так, не решалась. Между тем меня якобы несколько раз видели в его обществе, благодаря чему я отбыла  за границу, вдоволь наслушавшись сообщений о «молодом, крайне опасном человеке, чей облик безусловно совпадает с его кличкой «Египтянин», а также о возможной помощнице преступника». И далее следовало…описание моей внешности!
      Перед отъездом мне пришлось срочно постричься, потому что «густые, вьющиеся волосы цвета спелой вишни длиной до пояса» не оставляли шансов остаться неузнанной. С короткой стрижкой я стала похожа на слегка полноватого юношу – сзади, и на рано сформировавшуюся девочку-подростка – спереди. Меня это устраивало. Джинсы и футболка – мой  ежедневный летний наряд - давали право на лёгкую бесшабашность поведения, чем я не преминула воспользоваться при посадке в самолёт. Я произвела благоприятное впечатление на таможенном контроле, сообщив, что если и везу бомбу в кейсе, то исключительно «секси», то есть мои фото в стиле вежливого «ню» для публикации в египетском «Плейбое». Таможенники сменили бесстрастное выражение лиц на скрытую заинтересованность и без обиняков потребовали показать. Я без стеснения развернула свои снимки, где в качестве профессиональной фотомодели демонстрировала эротическое нижнее бельё. На многих фото только волосы «цвета спелой вишни» составляли моё одеяние: комплекты белья расстилались у ног.
      На мгновение я замерла: вспомнила описание сообщницы Египтянина. Но таможенники всего лишь любовались снимками. Один даже посетовал на то, что «такую красоту остригла!» Я одарила его ослепительной улыбкой и пообещала довольно быстро отрастить волосы. Самолёт вылетел вовремя, я ещё какое-то время была чуть напряжена, после чего расслабилась и… уснула! И пропустила всё великолепие воздушной панорамы мира.
      Когда я открыла глаза, самолёт уже приземлялся. Я летела впервые и не смогла избежать кое-каких физиологических нюансов, сопутствующих посадке. Спасибо стюардессе! Но мне не терпелось ступить на землю древней цивилизации, я еле дождалась своей очереди на сверку документов, и все неприятности отошли в сторону.
      Наконец-то я оказалась под небом Египта! Меня тотчас же покорила кажущаяся простота света. Свет в Египте – это Солнце! Много солнца! И жара… Жара тоже казалась светлой. Я видела её прозрачные волны, колышущие воздух, и даже запечатлела её на снимках!  На фотографии жара предстанет в виде золотистых завихрений атмосферы – такое открытие я сделаю по прибытии домой. А пока я не уставала щёлкать супермодным фотоаппаратом, заправленным не менее популярной плёнкой.
      Нас – я имею в виду группу, с которой приехала, - поселили в уютном двухэтажном отеле на берегу Средиземного моря. Рядом и дальше, отодвигая горизонт, расположились ещё тридцать или сорок подобных коттеджей, специализирующихся  на приёме и размещении туристов. Все они были переполнены. Я не могла уснуть этой ночью и, несмотря на запрет послеполуночных гуляний, тайком выбралась на воздух. Тут же обнаружилось, что я не одинока в своём стремлении к приключениям: по меньшей мере ещё с полусотню человек передвигалось в сторону моря.
      Оно было почти спокойно, это безмерное перевёрнутое небо, и дыханием своим навевало мысли о сдержанных вздохах Вселенной. Волны набегали на берег полушёпотом и откатывались совершенно беззвучно, и лишь на пирсы, глубоко вонзившиеся в гигантское водное тело, обрушивались с негодованием. Там, на пирсах, и толпилось уже больше всего народа, туда же пошла и я. Я много слышала о тёмных тропических ночах и поразилась, насколько светло было здесь. Поискала глазами луну и нашла её, толстую и грустную, в промежутке между двумя удалёнными от меня точками – звездой на небе и каменной занозой в море. Луна была родная, звезду я также признала, и только величественный пирс, почти скала, напоминал о заграничном месте моего пребывания.
      Я брела по ещё неостывшему песку почти безлюдного пляжа, сторонясь таких же странных, как я, одиночек, и грезила целью своего приключения: я хотела сходу наткнуться на древнюю тайну и тут же её разгадать. Я и наткнулась. На Египтянина!
      Он стоял лицом к морю и улыбался. Я видела его улыбку сквозь спину, хотя, конечно, этого не могло быть. Как не могла я и узнать в высоком человеке в бордовой накидке, стоящем на самом краю скалистого выступа, оставшегося где-то в другом измерении манька-тире-убийцу, чьей сообщницей вроде бы являлась. Тем не менее я почувствовала кто  стоит ко мне спиной. И он почувствовал меня – этой самой спиной. Но не повернулся. Я подошла ближе, не знаю зачем, и остановилась - всё же в отдалении.
      - Боишься меня? – его голос казался приятным, чистым и без подтекста.
      - Скажем так: я не верю тебе, - абсурдом было отвечать ему, но я это делала.
      - Почему же? – удивление у него вполне получилось. Он повернулся: - Ты считаешь себя ненормальной?
      - Себя?! Я не уверена, нормален ли ты!
      - Тебя я не трону, - пообещал он. – Постараюсь, во всяком случае. Если ты не станешь препятствовать мне.
      - Разве я могу?! А если да… Мои догадки насчёт твоего происхождения верны? – у меня закружилась голова, я с трудом соображала, где я и с кем.
      - Не мешай мне! – Египтянин сверкнул глазами, и я увидела в них вспышку молнии. – Даже не думай об этом! Я не хотел бы терять талисман.
      - Я-а?! Талисман?! Ну, у меня слов нет! Ты гораздо больше похож на мою игрушку, чем я на твой талисман! – вспыхнув от сознания собственного бессилия, я вложила в слова всю злость, накопившуюся за последние дни в моём сердце.
      Море неожиданно взволновалось. Волны вспенились и буквально споткнулись о пирс, где мы стояли уже лицом к лицу: незаметно для себя я всё же сблизилась с этим призраком, пропадающим с горизонта по собственному желанию. Ударившись о скалу, море обрушилось на нас: я едва не упала, Египтянин стоял неподвижно, скрестив руки на груди.
      - Почему ты стал убивать? Это ведь ты Египтянин-маньяк? – набралась я смелости для вопроса, но он так и остался без ответа.
      Я замёрзла и поёжилась. Египтянин продолжал молча разглядывать меня. Заметно потемнело. Я невольно кинула взгляд на луну: она подсматривала за нами одним глазом из-под набежавших фиолетовых облаков и делала это украдкой, будто стыдилась, что её могут застать у этой нечаянной замочной скважины.
      - Ты и меня убьёшь? – не знаю, зачем я его дразнила. Иногда я бывала очень упряма.
      - Я же сказал – нет, - он опустил руки вниз и сжал в кулаки, - но ты должна уйти отсюда. Немедленно. Вон!!!
      Не помню, что испугало меня больше – его голос или его вид, только я не заставила просить себя дважды. Рискуя не меньше сотни раз оступиться на скользких камнях, я припустила к отелю. Я ни разу не упала, но, вбежав в свой номер, обнаружила, что руки и колени мои в крови. К тому моменту я уже не понимала, что всё происходящее – абсолютная дикость, что такого на самом деле не бывает, и вообще – с чего я взяла, что он – убийца? Вот ведь меня тоже считают сообщницей преступника, а я ни сном ни духом…
      И всё-таки мне было страшно. У меня не хватало сил проверить, действительно ли то был  мой египтянин или это кто другой им притворяется? Я не придумала ничего лучше, кроме как в панике перетряхнуть свои вещи, разбросав их по кровати, чтобы затем лихорадочно запихнуть одним бесформенным комком обратно в серый  чемодан. Это несколько успокоило, я стала ровнее дышать, прекратила озираться и вздрагивать от каждого звука. Я даже смогла заснуть на короткое время, зарывшись лицом в подушку и со всех сторон подоткнув под себя одеяло.
      Разбудил меня шум, пришедший с моря: волны срывались на берег с высоты девятого вала; невиданный шторм разразился в секунды. Я в замешательстве постояла у окна и, мало что разглядев в чернильной темноте заоконного ада, прикрыла жалюзи, соединив их разрозненный синий узор. В тот же момент в дверь постучали. Мой голос прозвучал резко:
      - Да!
      - К вам можно? – в дверной проём просунулась встрёпанная женская голова.
      - Да. Что вы хотели?
      - Я? Я – ничего… Я, простите, боюсь. Так непривычно спать одной в чужой стране! А ещё этот грохот снаружи. Но если я мешаю, то…
      - Нет. Останьтесь!
      Женщина вошла. Я включила верхний свет, погасив ночник на стене. Гостья неуверенно присела на край кровати. Я примостилась рядом и не знала, что сказать. Ей могло быть лет сорок, может, чуть больше, но волосы у неё уже поседели,  и она за ними не следила. Тем удивительнее и неприятнее смотрелся на бледном её, пористом и полном лице яркий татуаж губ и несмываемый контур глаз. Ещё недавно эта женщина блистала, подумала я, а теперь вот боится шторма и одиночества.
             - Меня зовут Петрова Лера Петровна! – радостно сообщила она, и мне было неловко переспрашивать: Лера Петровна или, может быть, Вера Петровна? Мне показалось – «Лера». Тогда это очень странное представление по имени-отчеству. Лера – Валерия… Почему не так?
      - А я – Марго. Маргарита. Или Рита – как вам будет угодно.
      - Риточка! Я бы хотела так вас называть! Риточка, мне сорок восемь лет и я впервые так далеко от дома! Да ещё и без моего любезного супруга!
      - Почему?
      - Что – почему? Почему одна или почему впервые?
      - И то, и другое.
      Абсолютно нелепый разговор у нас получался: посреди рассвета, в двух шагах от шторма две полусонные туристки выясняли, как кого зовут и зачем их понесло в Египет.
      - Я, Риточка, всю жизнь жила для кого-то! Для мамы – она сильно болела; для брата – он у меня алкоголик; для мужа, потом для детей – у меня их двое: как сейчас принято шутить – мальчик и ещё мальчик. А теперь, Риточка, я решила пожить для себя! Вот с внешностью экспериментирую! Может быть, и неудачно в моём-то возрасте, ну дак я так захотела. Деньги собирали – на машину. А я сказал: «Хочу в Каир!» И всё.
      - Что – «всё»? – я не на шутку заинтересовалась: странная мадам начала занимать меня.
      - Ну, что-что? Оформила по-тихому путёвку – не в Каир, правда, но зато к морю поближе, - паспорт, а за два дня до отъезда поставила всех перед фактом.
      Лера Петровна хитро на меня посмотрела и засмеялась хриплым, кашляющим смехом:
      - Видели б вы их лица, Риточка! У любезного супруга, Кость Костича, брови уползли вверх да там и остались до самого моего отбытия. Старший сын, ему двадцать восемь, напился! Напился, Риточка!!! А он сроду в рот ни капли не брал! А я что? Вещички собрала – и была такова! Отдохнуть-то хочется! Скоро внуки пойдут: сын полгода как женился.
      - А младший?
      - Что – младший? Ах, ну младший-то, он и есть младший: ему не до машины, ему вот-вот четырнадцать будет. У него там свои машины в голове: меги, байты, сайты, ещё чего-то. - И без перехода: - Ну, Риточка, спасибо! Мне уж и не страшно теперь. Пойду к себе.
      - Смотрите сами, Лер Петровн – я правильно вас называю? Если что – заходите!
      - Спасибо-спасибо! Встретимся за завтраком! Ещё надоем вам!
      Лера Петровна ушла, я закрыла за ней дверь и легла, не выключив света. Так и уснула - удивительно спокойная. А встала уже поздним утром, когда перезнакомившиеся туристы приглашали друг друга на завтрак. В столовой я не увидела свою ночную собеседницу и решила, что она уже поела. Я не стремилась заводить новые знакомства – хотелось побыть одной – а потому в свободное до обеда время отправилась на пляж.
      Море утихло. Солнце уже обжигало. Ночной кошмар казался сном, далёким и нереальным. И даже Петрова Лера Петровна со своей невероятной историей очутилась где-то на задворках памяти. Народ всё прибывал, но берег был широкий и песчаный до самых коттеджей, так что отдыхающие располагались достаточно свободно. Во всяком случае, не было того столпотворения, которое я зачастую наблюдала по телевизору в передачах о купальном сезоне.
      Я отплыла далеко от берега и знала, что не должна оборачиваться. Но это же не река, где можно  без оглядки достигнуть суши! Пришлось повернуть голову и через плечо оценить степень опасности расстояния. Она зашкалила! Я имею в виду степень! Уже очень давно я заметила, что любая мало-мальски серьёзная неприятность повергает меня в состояние паники, когда отказывает не только моя способность здраво рассуждать, но также и способность действовать. В данном случае – плыть. Нет, я не пошла «топориком» на дно, но на последнем дыхании крикнула «Тону!» и,  зажмурив глаза, задолбила руками по воде. Я весьма сомневалась, что мой призыв хоть кто-нибудь расслышал, поэтому здорово удивилась, когда почувствовала, как чья-то сильная рука поддерживает меня снизу за живот, направляя вместе с тем к берегу. Я открыла глаза и тут же их закрыла: рядом со мной плыл Египтянин. Откуда он взялся, я не имела ни малейшего представления, но он меня натурально спасал, за что я была ему премного благодарна. Так я ему, Египтянину этому, будь он неладен! – и сказала, когда он вывел мою особу из моря. В ответ он невозмутимо поправил бордовые плавки и оставил меня смущённо пересыпать из руки в руку горячий песок. А сам снова отправился в море.
      Я проводила его взглядом и задумалась. Он не был похож на убийцу. При свете дня он даже не был похож на египтянина. Смуглый – да; черноволосый – да; с благородными чертами лица – тоже да. Но и только! И уж тем более его нельзя было сравнивать с тем, кого я в нём видела, то есть в ком я его видела. Скорее всего, существовало всё-таки два египтянина: тот, которого выдумала я, и этот. Но тогда, если этот на убийцу не похож, преступник – мой Египтянин? Но этого не может быть! Просто не может и всё. Потому что это – противоестественно. Вообще не реально! Или у меня «не все дома». А как же тогда заявление моего спасителя, что он меня не тронет, я – его талисман, и тому подобная чушь? Откуда он меня знает, если он не тот, о ком я думаю?!
      Я вся запуталась в размышлениях и была очень благодарна огромному надувному мячу, который отскочил от моей головы прямо в руки испуганному пятилетнему малышу. Тот растерянно на меня посмотрел и протянул мяч:
      - На! Побей его!
      - Зачем же? Пусть живёт! – я окинула его серьёзным взглядом. – Ты кто?
      - Я – мамин, - ответил мальчуган и побежал к морю.
      Следом за ним, неловко перепрыгивая через неподвижные тела с разной степенью загара, заторопилась немолодая уже женщина в длинных перламутровых клипсах и в сплошном салатовом купальнике. Её спина сильно обгорела.
      - Веня, Веня, ты куда? Вениамин!!!
      Вениамина пленили у самой воды, которая коварно, мелкой волной, сотворила парню подножку. Я перевернулась на живот и закрыла глаза.
    
      Мне было не больше пяти, когда я услышала первый в своей жизни комплимент. Он звучал примерно так: «О! У этой ясноглазки большое будущее! С её-то волосами да кукольным личиком! Красивая девочка. Истинно красивая». Но в кино, на роль маленькой больной дочери большого и богатого папы меня не утвердили: слишком хороша оказалась. Однако мама, которая мечтала видеть меня знаменитой и, как следствие, состоятельной, пристроила своё чадо, т.е. меня, в клуб юных фотомоделей, где я и выросла профессионально. Но – всего лишь на четыре с минусом: я оказалась не готова к вечной суете модельной жизни и, чуть скопив приличную сумму, отошла от дел. Так что, пребывая в Египте, я также пребывала и в отпуске – огромном, как море, у которого сейчас отдыхала.
      Дневная программа отдыха плавно перетекла в вечернюю, когда, едва отобедав и посетив «два обязательных к посещению» музея, народ вновь устремился загорать Я побродила по магазинчикам, пощёлкала тут и там фотоаппаратом, поговорила с местным арабом на пальцах и в конце концов забралась на здоровенный, прямо-таки циклопический, валун на самом краешке одинокой скалы. Скала нависала над морем и мрачно разглядывала играющих с волнами беспечных людей, словно раздумывала, сколько ещё отпустить им веков для веселья, прежде чем обрушиться – неожиданно и вдруг.
      Вечер остывал, как забытый мною ужин. Яркий сиреневый закат гипнотизировал. Вот теперь мне захотелось искупаться. Я осторожно сползла с горячего камня и долго спускалась к морю. Увидела лодку, почти катер, и это придало мне уверенности. Однако отплывать от берега я всё же побоялась.
      За плеском волн я не сразу расслышала, как чей-то голос окликает меня. Потом поняла, что зовут из лодки. Мне стало не по себе: силуэт человека, находящегося там, напоминал моего призрачного мучителя.
      - Плыви к берегу, если боишься меня! – отозвался на мои мысленные страхи незнакомец.
      Вместо того чтобы последовать разумному совету, я направилась к нему.  Заметила в его руке фонарик и в темноте, тяжело дыша, попросила: 
      - Сделай мне «лунную дорожку»!
      И он посветил мне фонариком, и луч света погрузился во мглу, оставив на спокойной волне несколько изогнутых бликов. Мне не хотелось терять их, и я поплыла: не к берегу и не к лодке – в море, во тьму, - пропуская сквозь пальцы серебристо-чёрную воду. Лодка удалялась всё быстрее и дальше, и я, спохватившись, повернула обратно. Этот чёлн сильно шатался, когда я переваливалась внутрь, и бортом мы зачерпнули моря. Незнакомец молча сидел на корме, накрывшись плащом, и светил фонариком себе под ноги. Я дрожала – то ли от страха, то ли от холода. Мне впервые пришло в голову, что со стороны я должна выглядеть более чем странно. Незнакомец молчал. Я подошла к нему сзади и тронула за плечо.
      - Спасибо, что подождали! Глупость какая-то! Понятия не имею, что на меня наш...
      От лёгкого прикосновения человек пошатнулся, фонарик выпал из его рук и глухо стукнулся о днище. Холодея от страшной догадки, я сняла с него капюшон и заглянула в лицо. Мёртвые глаза с несмываемым контуром, ярко-алый татуаж синеющих губ, крупные поры на белой, помятой коже… Я даже закричать не смогла: рухнула рядом, почти на ноги Лере Петровне. С тех пор я ненавижу ужасы – в любом их проявлении : будь то фильмы, книги, сама жизнь… Однажды наступило время, когда я встретила прекрасного человека и даже создала с ним вполне нормальную семью, но кошмар, пережитый на заре взрослости, никогда меня не отпускал. Он напомнил о себе и сегодня: я пишу эти строки почти через двадцать лет, и тем больнее бьют воспоминания.
      …Я очнулась нескоро, но, придя в себя, ещё застала умирающие краски ночи: солнце тщилось выбраться из моря, отчего небосвод темнел багрово. Я по-прежнему раскачивалась в лодке в такт танцующим волнам, только мёртвой Леры Петровны уже не было рядом. Куда она делась, я, конечно, знать не могла. Как не могла и оставаться в этой проклятой лодке больше ни минуты. Я почти сползла в воду и быстро поплыла к берегу. В свой «люкс» я вернулась, когда остальные номера ещё спали. Мой отдых в одночасье превратился в кошмар. Я не видела выхода, села в кресло подумать и забылась тяжёлым, неспокойным сном.
      На завтрак я проспала, к обеду вышла. Почему-то не было заметно ни малейшего волнения среди нашей, символически организованной группы. Либо никто ещё не обеспокоился длительным отсутствием одной из туристок, либо её исчезновение вообще осталось незамеченным. Я, по понятным причинам, этот вопрос подымать не стала, хотя вела себя неосмотрительно нервно, то и дело оборачиваясь и обводя  присутствующих ищущим взглядом. Искала я не Леру Петровну, разумеется: искала я Египтянина. Я уже не сомневалась, чьих рук дело убийство этой бедной женщины, услышавшей призыв смерти так далеко отсюда, но поспешившей навстречу ей из дома тотчас же.
      День прошёл в скорбящих судорогах зноя: жара внезапно спала, небо заволокло серебристыми облаками и казалось, что пойдёт дождь. Но осадки в северной части Египта почти так же редки, как и на востоке страны, может быть, чуть чаще. Как бы то ни было, но дождь не пошёл. Основная масса отдыхающих сочла сокрытие солнца недостаточной причиной для отмены купания, так что пляжи были более чем полны. Я не знала, чем занять себя и решила хоть с кем-нибудь познакомиться. Оказалось, это не так уж и легко. За два дня моего избегания людей я заработала репутацию высокомерной и кичливой «дамы с амбициями». На сей счёт меня просветила первая же соплеменница, к которой я обратилась с невинным вопросом о времени.
      - О! Вы наконец-то соизволили заметить кого-то! Уже достижение! Время – шестнадцать ноль пять.
      - Прошу прощения? – растерялась я.
      - Да давно бы надо! А то как на необитаемом острове устроилась! Люди же кругом: могла бы хоть элементарно здороваться.
      Я не знала, что сказать и пожала плечами.
      - Ладно, присаживайся ко мне! Одной-то, поди, скучно? – она явно желала поболтать.
      - Обо мне так плохо думают?
      - Да пока ничего не думают, но потихоньку начинают, - называется, успокоила. – Имя-то у тебя есть? Поди, королевское какое?
      Я невольно улыбнулась и представилась, на что моя собеседница отреагировала весьма бурно: - Ха! Марго! Ну надо же! А я – Мария Антуанетта! - И, заметив моё недоумение: - Шучу! Меня Таня зовут. Чем по жизни занимаешься?
      -  Фотомодель. Бывшая.
      - Ну-у! Так и мы и думали, что откуда-то с небес! – благодушно щёлкнула пальцами разговорчивая Таня и тут же поинтересовалась: - А меня там пристроить нельзя будет? По твоему старому знакомству? Мне кажется, я подхожу для света юпитеров!
      -Чем тебя не устраивает теперешняя жизнь? Ты ведь не на дырку в кармане сюда приехала.
      - Нет, конечно. Меня любовник развлекает! А сам со своей половиной покоряет Эверест! Они у меня – альпинисты! А я – аппаратчик химчистки! Спецодежду химчищу!
      - Да ты что? Не похоже! – засомневалась я, бросив недоверчивый взгляд на её руки – ухоженные и сами по себе красивые. – Ты достойна лучшего!
      - Вот и я о том же! Да ты не  смотри на маникюр! Я без перчаток никуда: с мазутом не поспоришь!
      Мы проговорили часа полтора, причём обо всём на свете, но я так и не решилась спросить о пропавшей женщине. Я не забывала о ней ни на минуту, несмотря на то, что вела содержательную и бойкую беседу с непосредственной в общении Татьяной. Мы расстались добрыми приятельницами, договорившись завтрашний день провести вместе, скорее всего – в магазинах.
      Я ждала проблем от следующего дня – не могли же наши гиды быть слепыми! – а потому не слишком обольщалась насчёт магазинов. Но неприятности начались уже вечером дня текущего. На своей кровати в номере отеля я обнаружила карманный фонарик. Тот самый, надо полагать! Я осталась странно спокойной и как будто подготовленной к такому повороту событий. Я даже не допустила извечной ошибки всех «подставленных» в убийстве: я не прикоснулась к предмету, чудесным образом оказавшемуся на моей постели. Я села рядом и прислушалась. Музыкой отеля и шелестом волн доносился ко мне африканский вечер. До поездки в Египет я понятия не имела, что он находится в Африке! Почему-то я думала, что Египет – это где-то в Азии. Около Индии, например.
      Неожиданно дверь моего номера распахнулась и на пороге показалась возбуждённая Таня.
      - Чего сидишь? Там дискотека! Ты развлекаться сюда приехала или как? Чего думаешь?!
      - Да вот думаю, - отозвалась я, - откуда на моей постели взялся чужой фонарик…
       - Фонарик? – Танька впихнулась в комнату и поискала глазами фонарик. – Этот, что ли?
      - Не бери!!!
      Но она уже схватила его, покрутила в руках: - Да уборщики, поди, оставили! – и бросила в складку подушки. – Пошли, сказала, а то обижусь!
       - Иду. Ну иду, дай одеться!
      Я переоделась и, кинув смятенный взгляд на утонувший в постели фонарик, выбежала за дверь. Мы «гудели» всю ночь, так что мне даже к себе возвращаться не пришлось. Теперь я старалась как можно реже быть одна. Как бы я ни хорохорилась, но день ото дня мне становилось всё страшнее. «Хуже всего была неизвестность»! Банальнейшая фраза, избитая непомерно, но как точно она отражает состояние человека, долженствующего пребывать в неведении.
      Последующие три дня ничего не прибавили к тому, что уже было известно. Никто не интересовался Лерой Петровной! Это удивляло настолько, что я начала сомневаться, а не примерещилось ли мне вообще её общество в ночь шторма и далее - в лодке?! Если я могла дома видеть несуществующего мужчину, мелькающего по комнатам, если допускала возможность перевоплощения древнего фараона в объект моего наблюдения, то не говорило ли это о том, что я элементарно больна? Я не сильна в психиатрии, но у подобного заболевания, по-моему, имеется соответствующее название. Я потратила больше суток на его уточнение. Таня считала, что это – шизофрения. Катерина из пятнадцатого номера, с которой я сблизилась на дискотеке, утверждала, что – паранойя. Ну, тут они мне не много помогли: я и сама металась между двумя этими диагнозами, не зная, куда себя пристроить. В конце концов, мне был задан вполне откровенный вопрос, на который я не нашлась, что ответить, и сочинила сказку о суперкроссворде. И прекратила донимать ни в чём не повинных людей глупыми расспросами. Тем не менее одна я старалась по-прежнему не оставаться. Особенно после того, как придя в номер с той дискотеки, не обнаружила на постели фонарика. Мою истерику никто не видел, иначе точно бы определили, что у меня за болезнь.
      Прошла неделя, как я уехала из дома. Странное было состояние. С одной стороны – я отдыхала на полную катушку, со всеми перезнакомилась, произвела лёгкий переворот в умах своими взглядами на жизнь, на роль мужчины и женщины в семье (хотя своей не имела) и стала, как мне показалось, всеобщей любимицей. С другой стороны – я совершенно не могла расслабиться. Я вновь опускаюсь до избитых сравнений: «сдавленная пружина», «натянутая тетива»… Я не писатель, мне не до новых сопоставлений. Хотя порой я удивлялась неожиданным мыслям, сообщавшимся мне ниоткуда. Наблюдая, например, очередной средиземноморский закат, когда солнце поглощалось морем, но надолго оставляло на небе поочерёдно оранжевые, сиреневые и фиолетовые всполохи, а темнота надвигалась исподволь и затем вдруг сразу, я покорила публику, в восхищении застывшую рядом, всего одной фразой: «Ночь – это сжатые сумерки!» Я тут же забыла её, но мне напомнили за игрой в карты, навешивая «погоны»:
      - Говоришь ты хорошо, Маргарита, а вот играешь – плохо. Ты – «ефрейтор»!
      Катерина весело засмеялась и одним движением распустила волосы: они ухнули вниз, коснувшись кресла, на котором она восседала теперь, как загадочная ундина. Катерина была лет на пятнадцать старше меня, сворачивала в пучок русые волосы, красила синей тушью серые глаза, а чуть припухшие губы принципиально не выделяла. Она отдыхала с мужем, приятным молодым человеком, казавшимся её братом, - настолько независимыми были их отношения. На время поездки Катерина дала своему кареглазому и любвеобильному супругу полную свободу; впрочем, как и он ей. Об их вольной связи толковали первые три дня, после чего самые язвительные почему-то замолчали. Интересно – почему бы?!
      - Ну, ты играешь дальше или – пас? – Катька вошла в раж.
      - Играю, играю! Щас до «генерала» тебя доведу, тогда узнаешь! – похвалялась я голословно: я никогда не задавалась целью научиться играть в «дурачка». – Пять секунд перерыва! Мне надо освежиться.
      Мы втроём – Катерина, Танька и я – сидели у меня в номере. Я пошла к умывальнику, сполоснула лицо, несколько мгновений разглядывала себя в зеркале и, не вытираясь, вновь плюхнулась на кровать.
      - Ну, слушай! – завозмущалась Таня. – С тебя капает! Высохни! А мне, если можно, дезодорант.
      - В чемодане, под кроватью.
      Таня с шумом выдвинула мой серый чемоданчик и, пока я обмахивала себя руками, не желая промокаться салфеткой, перевернула его вверх дном. Без комплексов была девушка.
      - Чего-то я ничего не нашла! – сообщила она минуту спустя. – Если только вот это?
      Она показала мне что-то, блеснувшее тёмным стеклом и белой крышкой.
      - О Господи… - всего лишь и сказала я перед тем, как отключиться.
      - …что? Ну что?! Ну, Ритка! Смотри на меня!!!  Господи, так и придётся за врачом бежать!
      -Н-не н-надо… - пробормотала я, постепенно приходя в себя.
      Катерина подсовывала мне под нос нашатырь, я уворачивалась, как могла, и, не выдержав, закричала:
       - Да всё я уже! В порядке!
      - А что было?! – спросили они хором, как в кино.
      - Что я такого сделала? – растерянно уточнила Таня.
      - Ничего, – я постаралась её успокоить. – Ты показала мне пузырёк. Кстати, где он?
      - Кто? Что? Эт который с марганцовкой? Да здесь где-то бросила! С тобой-то что?!
      Подруги смотрели на меня встревожено. Как я их понимала! Я даже подумала, а не приобщить ли их к тайне: нервы мои были уже за пределом. Но вместо этого сказала:
      - Если вам не трудно, найдите его, пожалуйста!
      - Боже, да что у тебя там?! Лежи!
      Таня порылась в чемодане, заглянула под кровать, я пошарила руками по постели, мы втроём облазили весь номер, но пузырёк с марганцовкой пропал. Будто его и не было! И вот тогда я рассказала двум ничего не понимающим женщинам о перипетиях моей жизни за последние полтора месяца. Собственно, из этой истории читателю пока остаются неизвестными только факты, касаемые пузырька.
      - Так вот – пузырёк, - сказала я и надолго замолкла, уйдя в себя.
      …Пузырёк, стеклянный, цвета тёмного йода, стоял у меня дома, в ванной на полочке. В нём была марганцовка, но ею практически не пользовались. Сверху предусмотрена крышка, но её как-то отвинтили и на место не вернули: там осталась пробка, белая такая, не до конца вздетая. Ну и всё. Почти. Пузырёчек этот, в принципе, совсем не примечательный, но когда лежишь, расслабленная, в полной, тёплой ванне и смотришь на полочку в углу, свет падает на него таким образом, что он становится похожим на… Правильно! На египтянина!
      - … и когда он вдруг материализовался в человека, да ещё в человека преступного, представляете, что со мной было?! – заключила я свой рассказ.
      На очень длительное время установилась тишина. Я даже не заметила, что плачу: просто проглотила слезу. А что? Она была слишком шумная…
      Поймала на себе осторожный взгляд Татьяны. Не удивлюсь, если она, теперь уже тайком от меня, снова попытается выяснить разницу между паранойей и шизофренией. И определит, наконец, мой диагноз. Будет хоть какой-то результат! Но в душе невольно царапнуло: Танька ненадёжна.
      Катерина, прищурив глаза, чего-то там в своей взрослой голове пробовала разложить по полочкам, ящикам и этажам. По всей видимости, у неё это получалось не очень хорошо. Потому что вскоре она принялась постукивать пальцами по спинке кровати, на которой мы все трое сидели. Погоняв мысли по сорок первому кругу, Катерина выдала на-гора:
      - Н-да-ааа!!!
      И мы снова зависли  в тишине. Мне уже не сиделось. И не молчалось. Поэтому я решилась спросить:
      - Но вы хоть об этой Петровой – Лере Петровне - что-нибудь слышали?
      - Я – нет, - тут же вскинулась Таня.
      - Как ни странно, и я – нет! – отозвалась Катерина.
      - А чего же она тогда в моём номере делала?! Ночью! – вопросила я в пустоту.
      - Так, ладно. А фонарик? – задала провокационный вопрос Катя.
      Танька моментально сорвалась:
      - Что – фонарик? Я его видела – да! Даже в руки взяла! Эта ненормальная, - она кивнула на меня, - нет, чтоб объяснить - как заорёт «не бери»!
      - Зачем же ты взяла? – это не я, это Катя съехидничала.
      - Так почём я знала, что он преступный?! Мы одновременно – я схватила, а она крикнула.
      - И фонарик, и пузырёк пропали. Можно сказать – на глазах, - констатировала Катерина. – Да! Человек же ещё пропал! Бесследно. Которого, к тому же, никто не ищет! Пожалуй, надо в списки заглянуть.
      - Как? – вяло полюбопытствовала я.
      - Мой «кобель» сейчас с экскурсоводкой крутит! Если я закину удочку, пусть только попробуют не насадить мне на неё рыбку!
      - Ну, Катюха! Как же ты так можешь: спокойно говорить об измене мужа?! – аж захлебнулась в возмущении отставная любовница альпиниста. – Он же тебя на смех выставляет! Одних «шу-шу» с тонну наберётся!
      - Не мне эту тонну поднимать! – пожала плечами Катя. – К тому же я в долгу не остаюсь. Но если я – всего лишь содержанка, то он – стопроцентный рогоносец! Кому обидней, как вы думаете? У нас договор: гуляет он – гуляю я. В общем, акцентируем внимание на списках группы. И никому ни слова. Танька! Тебя в первую очередь касается. Я вижу, как ты на Маргушу смотришь. Но на фонарике твои отпечатки!
      Таня вспыхнула, вдруг побледнела и, недобро посмотрев на нас, вышла из номера. Мне стало не по себе. Я пожалела, что заварила эту странную кашу под названием «дружба», но назад пути уже не просматривалось.
      До конца следующей недели мы все трое (Танька всё-таки смирилась с двусмысленностью ситуации) пытались тщетно что-нибудь выяснить о бесследно испарившейся Лере Петровне. В списках её не оказалось, но едва начав задавать наводящие вопросы о даме, не по возрасту раскрашенной, мы тут же и отступились от этого пути: Леру Петрову многие (!) видели. Кто – в самолёте, когда я спала; кто – в экскурсионном автобусе по дороге из аэропорта, когда я сквозь стёкла снимала все дорожные достопримечательности, а кто – уже и в отеле. Вот Египтянина не видел никто! О нём были наслышаны - да; праздный вопрос на его счёт вызвал бурю эмоций и комментариев – от «выдумки всё это!» до «поймать и расстрелять в Египте!!!» При чём здесь многострадальный Египет, я, честно говоря, так и не поняла, да и не особо старалась выяснить. Гораздо больше меня занимало, почему все видели туристку Петрову, не занесённую в списки, в начале путешествия и никто не озаботился её отсутствием в конце.
      Тем временем средиземноморский рай медленно выдворял нас из своих владений, заставляя укладывать чемоданы. Дата отъезда, как выразился бы беллетрист, неумолимо приближалась. От себя хочу добавить, что она – эта дата – сеяла во мне панику. Не знаю почему, но я ждала от последнего дня пребывания на море серьёзной пакости. О чём я и сообщила незамедлительно Катерине, потому что Таня снова не внушала доверия: она страшно нервничала и хрустела пальцами постоянно.
      - И как ты думаешь, что это может быть? - обеспокоено спросила Катя.
      - Не знаю, - мрачно буркнула я. – Только что-то случится! И Танька мне не нравится! Уж не она ли эту пакость и сотворит?!
      - Ты полагаешь, она заявит на тебя?
      - Я не в курсе, что у неё на уме! – взвилась я. – Откуда мне вообще знать, что вы с ней обо всём этом думаете? Может, вы обе считаете меня сумасшедшей! Или и впрямь убийцей! Только я никого не убивала и не являюсь ничьей сообщницей! Даже если этот гад пузырьковый меня таковой и представляет! Талисман я его, видите ли!!!
      - Успокойся. Никто тебя не обвиняет. Может, мне стоит мужу всё рассказать?
      - Нет! Достаточно двоих, которые неизвестно что обо мне думают! Если никто не беспокоится об этой Петровой, то и нам незачем переживать! А то зациклились! Не было её – и всё тут!
      - Ну, ну… Может, так оно и лучше. А за Татьяной я пригляжу.
      Катерина собрала в пучок волосы, накинула на купальник халат и, протянув мне «Колу», велела ждать на пляже. Я послушно поплелась к морю. Оно слегка штормило. Песок обжигал ноги, я была босиком. Катерина всё не появлялась, и я повернула обратно, решив захватить из отеля шлёпки. Зашла к себе, нашла в чемодане сланцы и,  выйдя из номера, направилась вглубь коридора, к комнате Катерины. За её дверью мне послышались всхлипы. Я не стала входить, но прислушалась. Я физически ощутила бескровность своего лица, когда поняла, о чём говорят мои бывшие подруги. Голос Тани был истеричен.
      - Я видела!!! Понимаешь, видела, как он выходил от неё! Описание полностью совпадает! Это он, тот самый Египтянин! Смуглый, красивый, высокий. С ледяной улыбочкой… Они сообщники, Катя!!! Она-то, может, и не убивает, но он – да!
      - Таня, погоди! Постой, послушай!
      - Она его покрывает, я говорю!!! Она по уши в него втрескалась, но мы-то здесь при чём?! Мы же всё равно сообщники получаемся!
      - Ты уверена, что он выходил именно от неё? – я не узнала Катькиного голоса – до того он был искажён болью. – И почему ты решила, что она  была в номере? Может, он без неё туда пожаловал?
      - А где ж она, по-твоему, была в два-то часа ночи? В море плескалась? – резонно съязвила Танька. – Хотя, если учесть её шизофренические наклонности… Запросто! Слушай, спроси сама! Я больше дел с психопатами иметь не собираюсь!
      Вот так ! Диагноз мне уже поставлен.
      Я бесшумно отодвинулась от двери и на цыпочках,  но бегом, бросилась вон из отеля. Я ни на кого не злилась, ни о чём не думала. Мне хотелось побыть одной. Я снова забралась на свой излюбленный валун на краю скалы и бесстрастно наблюдала, как плещутся волны внизу, как ищет меня Катерина, как последний раз окунается в море африканское солнце, и как синие сумерки сжимаются в безлунную ночь. Назавтра мы уезжали.
      …Меня разбудил встревоженный гомон в коридоре. Я немедленно встала и выглянула за дверь. «Человек десять!» Почти мгновенно все замолчали. Катя, одетая по-вчерашнему, но словно наспех, дрожащей рукой пыталась собрать в пучок волосы; они рассыпались. 
      - Где Таня? – сдержанно, но несколько неестественно спросила она.
      - Танька? – я по-настоящему удивилась. – Вы же вчера… – я осеклась: незачем ей знать, что я подслушивала. - Не знаю.
      - Не знаешь?! Как не знаешь?! Она же к тебе пошла! – несомненно, Катерина не желала больше сдерживаться.
      - Когда ко мне? Сейчас пять утра, Катя!
      - Она пошла к тебе вечером. Вчера – поздно вечером! Мы искали тебя раньше, но не нашли. А потом она заглянула в твой номер - было незаперто. И я не стала вам мешать, потому что сама уговорила её сходить к тебе. Но она должна была зайти ко мне сразу после ухода от тебя!
      - У меня… никто… никого… - я чувствовала, как отказывают ноги, не повинуется язык. Не упасть. Упасть – значит… значит… Напрочь забыты все слова!
      Народ в коридоре заволновался. Катя повысила голос:
      - Ритка! Не испытывай моего терпения! Где Таня?
      - Да не было её у меня! Я пришла около двенадцати и сразу легла.
      - А где ты шлялась до двенадцати?!
      - Я не шлялась! Я сидела на скале. Там есть большой камень, - мой голос дрогнул.
      Я уже не чувствовала себя всеобщей любимицей, скорее, наоборот: вернулась к тому, с чего началось моё пребывание здесь – к отчуждению. Полусонные люди, поднятые на ноги тревожным вопросом дрожащей, как в лихорадке, Кати: «Таня не у вас?» - смотрели на меня враждебно. Я не знала, что Катерина успела им понарассказывать, но то, что я считаюсь пособницей маньяка-убийцы, уразумела быстро. Я была ошарашена исчезновением ветреной подружки не меньше, а, скорее, даже больше, чем остальные. Если случай с Лерой Петровной мне пока ничем не грозил, то теперешняя ситуация вынуждала обороняться, доказывая свою якобы невиновность. «Якобы», потому что я и сама уже не верила в мою непричастность к событиям египетского «отдыха». Ведь есть же люди с раздвоением личности! Это уже не «шизо» и не «парано», а нечто третье, чему названья я не знала. Поэтому буквально сдала себя на милость растерянной толпы.
      - Кать, я ничего не могу сказать по поводу Тани. Если ты считаешь, что меня нужно изолировать, что ж… Возможно, я и правда сумасшедшая, только, - я горько усмехнулась, - не знаю об этом.
      Все молчали.
      - Она пошла к тебе в начале двенадцатого, ночи. Я ждала где-то до часу, - неуверенно произнесла Катерина, - а потом как-то уснула. Вот проснулась и… Её нет! И постель не разобрана! Она не была у себя!
      Я виновато улыбнулась: мол, мне жаль, но помочь нечем. Остальные переминались с ноги на ногу и зябко поводили плечами: то ли и впрямь замёрзли, то ли нервы влияли. Да, скорей всего, последнее. Я начала замечать «стрельбу глазами», когда каждый тайком окидывал другого подозрительным взглядом. Недоверие между малознакомыми, в сущности, людьми разливалось тонкими струйками, но, как это нередко случается с малозаметными ручейками, постепенно превращающимися в бурные реки, извилистые струи подозрительности довольно быстро затопили смущённые умы необоснованными страхами. Я уже не стояла, а полулежала на холодной, шероховатой стене, рискуя совсем съехать на пол. Боялась совершить неверное движение: напряжение стало ощущаться. Женщины даже не решались зевать, чтобы не привлечь к себе внимания!
      Катерина окончательно смешалась. Она так и не собрала в пучок волосы, и они покрывали её почти всю, сообщая фигуре неестественную тучность, а Катерине как женщине – вид искушённой блудницы. Закусив губы, она думала. К счастью – недолго.
      - Ладно, чего стоять теперь? –  крутым взмахом она перекинула волосы за спину. – Может, она сама куда смоталась. Подождём до утра. До настоящего утра! А там видно будет.
      Напряжение заметно спало. С видимым облегчением собравшиеся разошлись по номерам. Я закрыла дверь на ключ и без сил опустилась в рядом стоящее кресло. За окном давно рассвело. Ни одна другая мысль, кроме этой, меня не посетила. Я так и просидела до самого «настоящего утра», когда несдержанный говор за дверью возвестил о новом приступе отчаяния. У меня была идея не открывать, но это же не родной дом и не родной город, где можно спрятаться или убежать. Сегодня группа уезжала. Как она собиралась это сделать без двух своих членов, оставалось неясно. Я открыла после повторного, уже нервного, стука.
       - Мы вынуждены тебя арестовать, Маргарита, - твёрдо произнесла Катерина и обернулась в поисках поддержки. Стоявшие позади мужчины, красноречиво поигрывая желваками, хранили угрюмое молчание. – Ну, не совсем арестовать, конечно, а так – для нас, для видимости. Мы ещё никому ничего не сообщали.
      - А придётся! – почему-то злорадно заключила я. – Пора уже решать насчёт меня и остального. Так что давайте поопределённее! Я – устала!
      Властям заявить пришлось. Они забегали, меня пленили. Теперь уже официально, правда, без обязательных в подобных случаях «браслетов»: я  находилась под гласным надзором всей группы  и представителя нашего консульства в Египте. Татьяну так и не нашли, причём, хоть это грубо и звучит, ни в каком виде: ни в живом, ни в мёртвом. Как и в случае с Петровой, которую живой видели многие, а безжизненную – я одна. Египтянина также видела лишь я, исключая Таню, которая, возможно, и стала его жертвой по причине непредвиденной встречи.
      Дорога домой напоминала похоронную процессию. Молчание пассажиров многоместного лайнера было тягостным. Я сидела у окошка, но смотрела не вниз, на землю, а на линии своей правой руки. О хиромантии я имела представление смутное, но однажды читала, что островки и точки на линии сердца предвещают сердечные болезни и удары. У меня их – островков то есть – было целых два! Я сидела и составляла в уме красивую и правильную фразу о своих будущих болезнях. Последний вариант, который я выдумала перед самой посадкой, мне понравился больше других: «У меня будет маленький сердечный приступ, который закончится большим и обширным инфарктом, но между этими двумя событиями поместится жизнь!»
      Меня вывели из самолёта едва ли не под руки и сразу посадили в машину. Как же оперативны иногда бывают наши службы! Чем не кино?! Мой багаж проверили дважды – что они там искали? На допросе мне был задан неожиданный вопрос, я от него аж подскочила:
      - Вы так и не нашли пузырёк с марганцовкой?
      - Нет… А вам он зачем?
      - Проверить, насколько марганцовка является марганцовкой.
      Я слегка успокоилась. Это – уже что-то земное и реальное, а не из мира психопатов и мистиков.
      - Вы моим родителям хоть сообщили, где я и в чём меня обвиняют? – поинтересовалась я, надо сказать, довольно язвительно.
      - А то как же! Они за дверью, часа два как сидят. Но пока мы не определимся, что с вами делать, девица вы наша красная, им придётся только ждать.
      Я внимательно посмотрела на этого сильно пожилого (явно к шестидесяти), но неизменно в тон мне отвечающего генерал-кажется-полковника. Он был сед, худощав и подтянут, как и положено военному, в меру приятен внешне, с чуть замутнённым взглядом серо-голубых рязанских глаз и неожиданными ямочками вместо морщин и складок на щеках. Провинциал в «столиции» – живой пример карьерного роста!
      - Признайтесь, вам ведь глубоко начхать, виновата я или нет! Вам бы для галочки человека сдать на милость суда, а что с ним дальше будет – безразлично.
      Я вызывающе вскинула голову, ожидая чуть ли не удара. Но получился интересный диалог.
      - В старости, дочка, - сказал «генерал», поглядев мне в глаза, - многое безразлично!
      - А вы давно в ней?
      - Двадцать лет.
      - И не выгнали?! С работы-то?
      - Ну, если только на пенсию! Но тогда таким, как ты, тяжело придётся: молодняк наш с вами не сюсюкает.
      - А ВЫ  мне поможете? – я и не ожидала от себя столь внезапного волнения. Видимо, сейчас в самом деле решалась моя судьба.
      Генерал поднялся из-за стола, померил шагами кабинет (метраж изучен вдоль и поперёк, но вдруг что изменилось?!) и, остановившись напротив меня, сказал:
      - Ну, что – я слушаю! И про марганцовку  тоже.
    
      Я едва разменяла второй десяток, когда влюбилась. Он был так красив, что хотелось плакать! Я бегала босиком, в одних трусах, и мечтала о шортах нежно-розового цвета из ткани со сказочным названием «велюр». На кармашках звякают цепочки, а поясок увенчан пряжкой. Мне только исполнилось десять, а ему, моему пределу мечтаний, - целых шестнадцать. И его сестра носила те самые шорты, о каких мечтала я. Конечно, она со мной не дружила, а я ходила за ней «хвостиком». Её возраст слегка обгонял мой, но отставал от солидных лет брата – на добрых четыре года. Её звали Вероника, его – Артур, а меня - … Не скажу как! Плохо меня звали. Во всяком случае, мне не нравилось. И это была та причина, что заставила меня в день оформления паспорта сменить имя, а до того изнуряться в недетских попытках стать знаменитой.
      Мы выросли, и Вероника собралась замуж за… Артура!    Да-а, тогда разыгралась настоящая «мыльная опера», сериальные страсти по-русски. Артур не был братом Вероники, он был сыном моего отца. А воображуля в розовых шортах оказалась дочерью своего отца, но – от его первого брака! Всё так запуталось, что я еще несколько лет не могла понять, кого люблю иль ненавижу: брата, отца или…маму, которая простила всех и вернула обратно блудного мужа. Было много шума, когда всё раскрылось: отец долгое время  жил один, но, как я уже сказала, родители воссоединились и даже сотворили мне сестру. На меня вся эта история подействовала странно: в пятнадцать лет я стала верить в сказки! А также в принцев и в свою удачливую долю. Артур был потерян для меня как мужчина, но ведь не как брат! Мы познакомились заново. Меня пригласили почётной гостьей на их с Вероникой свадьбу; но я навсегда осталась для него маленькой девочкой, которую необходимо защищать.
      Поэтому, как только слух о моём временном задержании добрался до его вечно занятых ушей, (Артур работал настройщиком музыкальных инструментов), он тут же примчался на помощь. Но меня уже отпустили под подписку о невыезде, так что свою жуткую историю я повторила Артуру дома. Юлька крутилась рядом и всё порывалась что-то сказать, но слова ей не давали. Юлька – это моя младшая сестра; ей на тот момент как раз исполнилось шесть лет, и она не понимала, почему всё внимание тратится не на неё, а на меня, такую дылду. Выслушивать детский лепет мне всё же пришлось, да ещё на ночь глядя, когда Юляша забралась в постель и обиженно потребовала «проявить хоть капельку  участия» в её «нелёгком детстве». Я приготовилась выдать ей порцию сонных сказок, но тут она сама мне такое выдала, от чего в ближайшие сутки все гуляли в коматозе.
      - А я знаю, где твой жених живёт! – сказала она.
      - Какой жених? – я приподнялась на локте и попыталась взглядом нащупать лицо моей сестры. Было темно, и глаза ещё не привыкли к ночи.
      - Ну, тот, который в ванной живёт!
      - Что-о?! Юля! Юляша, кого ты видела в ванной?!
      - Чего ты на меня орёшь? – мгновенно надулась Юля. – Его зовут Егип-тя-нин. И это ты его так прозвала, он сам признался! Но ему нравится!
      Я затаила дыхание, боясь обидеть своенравную сестрёнку недоверием: Юляша не любила, когда над ней смеялись. Сейчас она не сердилась, но и говорить больше явно не желала. Я не выдержала:
      - А что он ещё тебе сказал?
      - Сказал, чтоб ты вела себя хорошо, тогда он найдёт тебя завтра. И поболтает немножко. Рит, а он красивый! И добрый: он подарил мне вот это! – Юля вложила мне в руку маленький холодный предмет.
      Я вскочила с кровати, зажгла свет, заставив Юльку нырнуть с головой под одеяло, и с прекратившим биться сердцем разжала руку. На ладони лежал пузырёк. Без марганцовки. Но с пробкой. Она была так же неплотно пригнана, как и прежде.
      - Юль! Юлька, вылазь! Где порошок? Марганцовка?
      - А там ничего не было! – с готовностью ответила Юляша и снова забралась под одеяло. – Ну выключи свет-то!
      - Пять секунд! Где ты его нашла? – я в нетерпении сдёрнула с неё плед.
      - Я не нашла, писталковая ты какая! – закапризничала и закартавила Юляша. - Мне дал его твой  Егип-тя-нин! Я спать хочу!
      - Ты не могла его увидеть! – шлёпнула я рукой по спинке кровати. – Ты всё выдумываешь!
      Юлька присмирела и собралась заплакать.
      - Он играл со мной, когда вас не было… – испуганно прошептала она. – Он учил меня плавать: в ванной и под водой!
      Я погасила свет и задумалась. Темнота действовала угнетающе, Юлькино сопение вызывало чувство вины: ни за что отчитала девчонку! Если я его вижу, почему бы моей сестре ни увидеть? Что же ему надо?..
      Было не до сна.
      Весь следующий день я ждала Египтянина. Но он не появился. А я никому ничего не рассказывала. Ближе к вечеру решила позвонить Катерине: мы обменялись телефонами - так, на всякий случай. И она переживала за меня, я это знала. Трубку сняла сама Катя. Я в двух словах передала ей суть очередного положения и спросила, что, по её мнению, я должна делать. Катя помолчала, потом вздохнула и сказала: «Я сейчас подъеду к тебе». Почему-то я жутко боялась, что он не даст ей доехать до меня, но спустя час Катерина уже стояла на пороге моего дома. Она страшно изменилась, постарела и осунулась за то короткое время, что мы не виделись. И, не дав мне раскрыть рта, сообщила:
      - У меня муж пропал.
      - Я здесь ни при чём!!! – вскричала я, напугав домашних. Мама на кухне, по всей видимости, выронила из рук металлическую крышку: было слышно, как та катилась по полу, дребезжа и подскакивая.
      - Я верю, - измученно качнула головой Катя. – Он же «кобель», мог и сам куда смотаться. Правда, ушёл он, в таком случае, слишком странно: ночью и без каких-либо вещей. Получается, даже без обуви! То ли босиком, то ли в тапочках.
      - Этой ночью? – уточнила я.
      - Да, этой. До двух мы смотрели кино, потом – чё говоришь… А потом я заснула. Утром и поняла, что его нет.
      - А ведь про «женишка» мне Юляша как раз перед этим рассказывала! До двух; если точнее – что-то около двенадцати. Значит, опять начинается?!
      - Пошли к твоему генералу! – решительно сказала Катя.
      - Сначала позвонить надо: поздно уже.
      Я созвонилась со своим ангелом-хранителем, который оказался вовсе не генералом через черточку полковником, а просто полковником! Это я так безобразно в чинах разбиралась – наука мне на будущее! Полковник Беляев ещё не вернулся домой, что несколько упрощало мою задачу по введению его в курс дела. Я нашла его на службе, но довольно долго ожидала своей очереди в телефонной трубке, которую он, по всей видимости, положил на стол, так что я могла лишь слышать приглушённый говор людей и слабые перезвоны других аппаратов. Катерина нервничала, я тоже, поэтому, когда утомлённый голос Беляева произнёс короткое «Да!», я поперхнулась и зашлась в кашле. Генерал, то есть полковник, терпеливо выждал, затем внимательно выслушал мои сбивчивые восклики, после чего постановил:
      - Я пришлю за вами машину, и мы поговорим спокойно.
      Я ещё и Артуру позвонила, но у них почему-то никто не взял трубку: спали, может. Вероника вот-вот должна была родить. Мы недолго ждали машину, но ещё до того, как она пришла, Катерина мимоходом обронила фразу, ставшую ключевой и поворотной во всей этой тёмной истории:
      - Я пыталась навести справки о Лере Петровне: она, оказывается, и впрямь истратила все скопленные деньги на путёвку в Египет, но вот фамилия у неё была не Петрова, а Миср.
      - Как?!
       - Миср. Её девичья фамилия. Она прожила в браке сколько-то там десятков лет, но так и не сочла нужным поменять фамилию на Петрову.
      - Они не были расписаны?
      - Нет, почему же? Всё, как полагается, только фамилию она себе оставила свою. И под ней же числилась в списках. Мы искали Петрову Л.П., а она была – Миср В.П.
      - Но как же сверялись списки?! Все поголовно искали Петрову, и никому не было дела до этой Миср!
      Катя безучастно пожала плечами. В дверь позвонили: за нами зашли.
      Мы устроились на заднем сиденье простенького «Жигулёнка» и поехали. Моя мама, потерянная и ничего не понимающая, осталась стоять у подъезда. Отец не вышел, наверно, он считал меня самостоятельной. Я захватила с собой пузырёк – так, на всякий случай. Он прожигал мне сердце сквозь карман рубашки - джинсовой, толстой. Было прохладно. Уже по пути у меня внутри как что-то щёлкнуло…
      - Катя… Смотри за мной, пожалуйста!
      - Что?
      - За мной смотри!
      - Ты о чё…
      Я ошиблась: смотреть надо было за ней. Лицо Катерины  неожиданно вытянулось и застыло. Она и правда глядела куда-то за меня - в её глазах отражалась я. А за мной ещё кто-то… Я хотела обернуться, но не успела: шофёр, мельком взглянувший в зеркало заднего вида, внезапно резко вывернул руль и на полном ходу врезался в обгонявшую нас машину.
    
      …В детстве меня звали Нефтида. Где моя мама откопала такое имечко, я не знала, только натерпелась я от её фантазии вдоволь! Меня обзывали нефтью, маргарином (почему-то считалось, что маргарин делается из нефти), Атлантидой; как производное – Атлантом, там было рукой подать до гиганта и далее по нисходящей: великая великанша, колоссиха, циклоп и мусоровоз. Обидней всего, конечно, был мусоровоз. Но я думаю, мои недруги уже тогда предвидели, что именно мусоровоз сыграет в моей жизни определённую и далеко не последнюю роль: ведь как раз в него мы врезались на скорости 80 км/час. Нет, врезались - не то слово: протаранили. Тяжёлую машину развернуло на сто восемьдесят градусов; её наполненный кузов ударил нас спереди, вмяв всю левую сторону внутрь, и подбросил высоко в воздух.
      Я сидела с правой стороны. Чувство полёта в горящем авто живёт во мне по сей день.  И я поняла, почему не все, но многие, стремятся повернуться к смерти лицом: в мгновение «Х» она находится рядом и смотрит в глаза, наблюдая за сменой их выражения. Обнаружив страх, забирает с собой; разглядев интерес – отпускает: такой кандидат никуда не уйдёт, прибежит по первому зову! Не могу сказать, что смерть увидела в моих глазах, потому что я не упала вместе с машиной на землю. Меня вынесли. На руках сквозь стекло. Прямо по воздуху. И мягко положили поодаль на притоптанную тротуарную траву. Машина рухнула на шоссе и взорвалась. Мусоровоз – тоже. Мне кажется, происходило всё это очень медленно, хотя, наверное, вряд ли. Дико билась венка за левым ухом, в такт докучливой мысли: «Катька моя, Катя!!!»
      - Я же просил не препятствовать мне!!! – раздался голос над этим самым ухом. – Я сказал, что могу опередить! Ты мой талисман, но ты не вечна!
      Я хотела повернуть голову, но не смогла:  изнутри накатила темнота и я потеряла сознание. Начавшийся дождь привёл в чувство, когда пожарные сбили пламя на покорёженных машинах и милиция извлекла из них то, что совсем недавно называлось людьми. Обожжённые тела выложили прямо на дорогу, и я со своего места видела, как скапливается лужица на животе одного из них. Это был водитель нашего автомобиля: он лежал на спине, но его рёбра неестественно возвышались по бокам, отчего и образовалась ямка на теле. На Катю я старалась не смотреть. Погибших вскоре накрыли. Среди снующих взад-вперёд милиционеров я в свете многочисленных фар и прожекторов разглядела и своего «генерала». Я даже размышлять не стала, что со мной будет дальше: просто вышла из невольного укрытия и показала себя людям.
      Дождь мгновенно прекратился. Будто его изъяли за ненужностью. Ко мне подбежали, без церемоний заломили руки, и надели наручники. Полковник смотрел на меня отчуждённо; как я его понимала! Но неожиданно он сказал:
      - Меня отстранили от дела. И отправляют на пенсию - с завтрашнего дня.
      Я, просто чтобы не молчать, возразила:
      - До завтра ещё часа полтора будет! Доброе дело сделать можно!
      - Да? – он задумался. – Помощь какого рода тебе нужна?
      Наверное, я на что-то надеялась. Так или иначе, я успела узнать фамилию канувшей в неизвестность Татьяны и она меня удивила: Танька не была похожа на грузинку. Напротив, походила на жительницу Севера – светлокожая блондинка с голубыми глазами, ямочка на подбородке… Но полное имя её звучало так: Татьяна Иосифовна Гумхурия. Странное получается дело с этими именами! Миср, Гумхурия, а я в «девичестве» - Нефтида! Уж не здесь ли кроется ответ?!
      Тут меня дёрнули, пытаясь усадить в машину. Я непроизвольно засопротивлялась и понесла какую-то чепуху: уж очень хотелось отблагодарить Беляева,  сказать ему небанальное «спасибо».
      - А если, - выкрикнула я, - соединить три имени? Проверьте! Не знаю почему, но кажется – разгадка здесь!
      Меня посадили в милицейский «Уазик», бесцеремонно подтолкнув в спину. Я успела заметить недоуменный взгляд, которым наградил меня полковник, когда мы трогались с места. А он, видать, решил, что «тронулась» я. Ну что ж, возможно. Я давно эту тему разрабатывала. Но что-то во мне говорило, что я на верном пути. Если бы мне дали время! И возможность проверить наши имена! Миср! Вот оно! Я знала это слово. Я его слышала. Где и в связи с чем, сказать не смогла бы, но что-то оно обозначало, причём, весьма близкое, знакомое: то, что имело отношение…к Египту. И фамилия Тани! Она тоже должна иметь отношение к Египту. А значит, и «Нефтида» не исключает связи с этой страной. Совершенно необоснованная уверенность! Но следовало удостовериться, что это так. В отделении я потребовала свидания с мамой.
      Первым примчался Артур: прямо из роддома. Вероника на ночь глядя вздумала рожать! Он хотел остаться с ней, но врачи сказали: «До утра дотерпит!» А тут и сообщение на пейджер подоспело: отец просил содействовать моему освобождению. Сам папа прибыл позже; мама осталась с Юлькой. Я была слегка разочарована, если не сказать больше: смогут ли два мужика объяснить, почему мама назвала меня Нефтидой? Наверно, я не сумела скрыть досаду, потому что  Артур веско заметил:
      - Для начала неплохо! Тебе не предъявлено никаких обвинений, и задерживают временно – до выяснения обстоятельств аварии. А теперь, если не трудно, объясни, кто тебя так  раздражает?
      Мне стало совестно. Я отвела взгляд и уставилась на металлическую табуретку, привинченную к полу, на которой он сидел. Комната, где нам разрешили общаться, была маленькой, с аккуратно выкрашенными в жёлтый цвет стенами, с окном обыкновенных размеров, и даже со шторками. Совсем не камера! Только решётка по обе стороны окна на что-то намекала. Папа тяжело вздыхал и помалкивал. Он всегда принимал всё близко к сердцу, а сейчас вряд ли понимал, что происходит. Я и сама не понимала.
      - Почему меня назвали Нефтидой? – спросила я, для них обоих, скорей всего, нелогично. – И что это слово обозначает?
      Папа вскинул голову, хотел что-то сказать, но передумал и только махнул рукой: до того ли сейчас?! Артур усмехнулся:
      - Нефтида… В Египте она считалась богиней мёртвых. Есть мнение, что она была сестрой Осириса и женой Сета – бога, который Осириса убил. Кстати, и Сет приходился ей братом.
      - Одно время, как раз перед твоим рождением, - вмешался в разговор и папа, - все повально увлекались древними цивилизациями, в том числе и Египтом. Мама не была исключением! А вот откуда Ар…
      - Я изучал историю в рамках… м-м… самообразования! – почему-то смутился Артур, оборвав отца на полуслове.
      Я молча переваривала услышанное. Прямо не брат у меня, а ходячая энциклопедия!
      - А слово «Миср» тебе ничего не говорит?
      - Ну как же! Это просто! Полное название этой злополучной туристической зоны – арабское, я имею в виду – Гумхурия Миср аль-Арабия. Арабская Республика Египет. Стало быть «Миср» - это Египет!
      Не хватало крошечной детали. Я не знала, куда приткнуть пузырёк. И марганцовку! Почему она пропала и куда? И еще – Юляша! Возможно ли, чтобы  меня заместили? Как он там сказал: я - не вечный талисман? Но Юлька далеко не Нефтида! Или из любых правил есть исключения? Где же пузырёк?! Я потеряла его во время аварии. Значит ли это то же, что  в известной сказке лягушечья кожа? Всё-таки я придерживалась бредовой версии, что Египтянин-убийца и Египтянин-пузырёк – одно и то же лицо. Тем более всё оказалось замешано на Египте.
      В таких невесёлых мыслях прошла ночь; под утро меня отпустили. Артур с одной стороны, папа, постаревший за сутки на жизнь, - с другой: так мы и шествовали домой. Пешком. Мне показалось – улица располнела. Машин было мало, зато народу – полно! И это ранним утром, в рабочий день! Как в старые добрые времена, о которых любили вспоминать родители: их детство ещё застало демонстрации с колоннами красочных автомобилей и радостно машущих флажками и влагами возбуждённых трудящихся. Но это, если я правильно запомнила, было в мае или осенью. Теперь же стоял август. Народ всё прибывал. Мы уже с трудом протискивались сквозь идущих нам навстречу мрачно-озабоченных людей.
      - Что-то случилось? – решился спросить Артур, дёрнув за рукав воткнувшегося в него человека. Узколицый парень поднял голову и, сплюнув, недовольно бросил:
      - Обвал.
      - Какой обвал?! Где?! – в один голос ахнули мы.
      - Да не то! Обвал рубля! Очередной кризис! Народ в банки топает, чтоб хоть что-нибудь спасти.
      - А-а! – мы все трое облегченно вздохнули. Нам спасать требовалось только меня.
      Денёк, между тем, выдался на славу: нежаркий, но солнечный, даже чуть влажноватый какой-то, словно дождь моросил в атмосфере, плутая среди жары. Жара… Я вспомнила, что не проявила плёнку. Придя домой, вынула её из фотоаппарата и вручила папе, который (бедняга!) спешил на работу:
      - Пап, будь другом, зайди в магазин, отдай на проявку плюс печать! Ага?
      Отец взял протянутую коробочку, сунул  её в карман и, помахав «пока!», ушёл до вечера. Я весь день провела в постели, не в силах справиться с навалившейся вдруг слабостью. Перед глазами стояло лицо Катерины в последний миг перед аварией. Я тщилась понять, что же она увидела за мной такое, что даже водитель от жути не справился с управлением: ведь он тоже взглянул на меня в зеркало. Я никого не чувствовала спиной, но что-то до этого мне не понравилось: какой-то щелчок в сознании либо в сердце. Истина вот-вот могла прощупаться! Но думать об этом не получалось: все мысли заслоняла Катя. Я успела привязаться к ней, она была мне больше, чем просто подруга: по-моему, я невольно заменила ею свою мать. Нет, маму я любила и она меня тоже! Но после разоблачения отца, а в особенности после рождения Юли, она как-то отдалилась от меня. Юляша стала для неё светом в оконце, а я чем-то вроде выключателя, который требовалось замечать, чтобы видеть Юльку. Потому что та постоянно крутилась возле меня! Чем я так её привлекала? Я и гулять-то с ней толком никогда не ходила, вечно кидала одну посреди двора, а сама убегала к подругам. Вот в таких невесёлых мыслях и прошёл мой день до прихода папы.
      Отец принёс фотографии. Я тут же погрузилась в воспоминания – приятные и не очень. Тогда же впервые разглядела изображение жары: будто тонкие золотые нити всячески переплетались в прозрачном свете воздуха! Они были похожи на тень дождя или… пламени. На секунду у меня в глазах отразился огонь сгоревших  машин. Я передёрнулась в ознобе и быстро заперебирала снимки - в надежде найти невидимое. Меня вело не шестое чувство – скорее, сотое. Я нашла то, что найти могла только чудом!
      На одной из фотографий моря, на чуть задетом  кусочке  пирса, виднелась смутная фигура человека. Требовалось большое увеличение, но я без него уже знала, кто это. Я схватила плёнку и помчалась в пункт печати. Пришлось раскошелиться: за пару шоколадок и дополнительную коробку конфет мне сделали снимок с максимальным увеличением отдельного кадра.
      На пирсе стоял… пу-зы-рёк! Он был в рост человека, чуть выше, в длинном плаще, имитирующем цвет марганцовки, с двумя фонариками глаз и с тёмным бликом вместо носа. Рта у него не было, потому что отблеск волны отражался на теле, рисуя руки, ноги, торс и жизнь. Море, вода и моё воображение дали ему право на существование! Будучи здесь просто тенью, которая пыталась стать человеком, в Египте он обрёл истинную плоть. Он научился управлять своими способностями, научился расти и превращаться в человека, имитируя при этом все его повадки. Я нашла постоянно ускользающую деталь. Оставалось составить цепочку и, разорвав её, уничтожить Египтянина.
      Он опередил меня и на этот раз. Он будто сошёл с фотографии! Я увидела, как округлились глаза служащей фотосалона, и услышала крики за спиной. Затаила дыхание и обернулась. Он возвышался почти двухметровой громадой с пробочной горловиной вместо головы; фонари глаз сверкали, точно молнии, губы, выщербленные царапиной, кривились в гримасе. От его стеклянного тела отделились негнущиеся руки, он поднёс их ко мне; я отшатнулась. Царапина разъехалась в стороны, раздался скрежет металла по стеклу:
      - Верни мне море! Ты… убиваешь меня…
      Я почувствовала изменение, но никак не могла сообразить,  в чём именно оно состоит.
      - Ты – во мне! – подсказал Египтянин. – Потому что ты – моя человеческая суть. Без тебя я фантом, блик света, удачно упавший на пузырёк!
      Мы были одни. Когда все разбежались? Или?.. Неужели правда?! Я оглянулась и не узнала места, в которое пришла. Всё вокруг было красным, стало невыносимо жарко. Я горела, как та машина, что факелом взмыла в воздух.
      - Теперь ТЫ для людей маньяк-убийца! – раздался шёпот рядом
      - Не может быть!!! Я не Египтянин!
      - Нет, конечно, но твоё воображение – да. Ты так хотела! Ты видела во мне, в пузырьке с марганцовкой, - было слышно, как он усмехнулся, - древнего фараона. Всё бы ничего, если бы не твой дар воплощать свои фантазии в жизнь! Мы – одно целое: ты и я! Но близ моря я самостоятелен.
      - Миср! – прошептала я в ужасе. – Ты убил её! И Таню! Зачем?!
      - Они олицетворяли Египет – страну, в которой я стал человеком! Я забрал их и они растворились во мне. Растворишься и ты. И все эти люди, вопящие матом! Чтобы жить, мне нужно то же, что и вам: еда и  влага. Моё питание – это вы, те, кто немного пахнет морем!
      Вот когда мне стало страшно! Я ничего не могла сделать, я была не я, а нечто такое, от вида чего случались аварии. Катька моя, Катя! Жаркое марево окутывало меня всё больше, я растворялась в огненном чреве стеклянного монстра. Но он же стеклянный!!! Его можно разбить! И я начала кидаться из стороны в сторону, надеясь свалить это страшное чудо, сердцевину которого составляла.
      Внезапно раздался далёкий голос, спокойный и родной:
      - Всё закончилось, очнись! Сейчас станет легче. Ну, вставай!
      Жар ушёл… краснота спала. Я осознала себя стоящей перед разбитой витриной с мятой фотографией в руках. На полу валялись рыжие осколки, вокруг толпились онемевшие от увиденного люди. А рядом со мной стоял Артур.
      - Осирис и Сет! – воскликнула я. – Только Сет – это он! А ты перепутал историю и остался жив!
      - Тихо, тихо!  Тебя лихорадит. И ты бредишь! – Артур пытался взять меня за руку, но я вырывалась.
      - Что?! Я…Только не говори, что не видел его!
      - Видел, мы все видели! – Артур был бледен, как никогда. - Ты чуть не погибла. Каким образом ты оказалась внутри?
      - Он сказал, что мы – одно целое! Но это ложь!
      - Разумеется. Ты расколотила его! Теперь бы понять, что это было! Хорошо, если массовый гипноз, а если – правда?! Ты когда-нибудь замечала за собой что-то подобное?
      Я неопределённо кивнула, не заботясь о том, как меня поймут.
      Потом меня неделю изучали в центре паранормальных способностей человека. Специалисты пришли к выводу, что я обладаю высоким порогом чувствительности, сильно развитым воображением и склонностью к мистификациям. Ничего лишнего! Но я недаром обмолвилась в самом начале о непредсказуемых последствиях этой истории. Марганцовка! Никто так и не выяснил, куда она делась и какую роль сыграла в происшествии. Собственно, это никого и не интересовало! Но однажды, спустя примерно год, когда семилетняя уже Юлька баловалась с игрушками в наполненной ванне, я заметила вокруг неё кольцо подкрашенной воды. Я не вполне осознала странность явления и спросила скорее весело, чем удивлённо:
      - Это какой же такой искусный художник тебе так воду разукрасил?
      - Я сама! – гордо и довольно ответила Юляша и рукой прогнала волну в сливную дырку сверху ванны.
      - И как же?
      - А вот так! – заявила Юля и ушла с головой под воду.
      Вода действительно окрасилась, словно в неё кто сыпанул горсть марганцовки. Я с перепугу потянулась к сестре – мне показалось, что она в опасности. С тех пор, как с ней пообщался Египтянин, Юля изменилась: стала недоверчива ко мне, боялась темноты и одиночества. И часто плескалась в ванной: она вообще полюбила воду в любых её вариациях.
      Я дотронулась до сестры и ощутила холод: она стремительно преображалась. Мозг ещё отказывался воспринимать правду, но глаза уже видели страшное: на поверхности ярко-розовой воды плавал, доверху заполненный порошком, небольшой, медного цвета, пузырёк…
                * * *
      … - моя фантазия, воплотившаяся в жизнь… Она заняла своё место на полочке!
      Через год я вышла из больницы, через два - замуж. Потом родилась ты… Но сестры у меня больше не было.
      - Мама, что ты такое говоришь?!
      - Поэтому поставь пузырёк на место! И забудь, что он похож на египтянина!