Оружие летального действия

               
Оружие летального действия.


         Он сидел в темной комнате и читал письмо, когда произошел налет тяжелых стратегиче-ских бомбардировщиков и ракеты класса «воздух-земля», начиненные ядерными боеголовками, разнесли все вокруг за одну короткую секунду, превратив окружающее пространство в горящую ослепительно белым светом пыль. Он никогда не представлял себе, что это такое – оказаться в эпицентре ядерного взрыва, даже раньше, в детстве, когда он впервые смотрел широко раскрытыми изумленными глазами на экран телевизора, на разрастающийся мощный и величественный, постепенно тускнеющий после ярчайшей вспышки, гриб. Он думал только, пораженный такой невероятной силой, что при этом должен быть слышен стонущий в агонии хор миллионов надрывных голосов, – в голове каждого, кто смотрит на это разворачивающееся действо. Но сейчас, когда он сидел на жестком деревянном стуле, на линии фронта начавшейся ядерной войны, он не слышал ничего, кроме разлетающихся во все стороны горящих мелких обломков когда-то придуманного им счастья.
         Здесь не осталось более ничего. Они прилетели и уничтожили все живое и не живое в радиусе двадцати километров, они сделали это мгновенно, оставив только выжженное, смятенное, полностью уничтоженное пространство дымящейся тлеющей оплавленной земли. Сгорело все, вся его жизнь, вся его надежда и любовь, все то, во что он верил, даже воздух, которым он дышал две или три секунды назад, превратился в плотный, закрытый наглухо вакуум. Он смутно понимал теперь, что такое мгновенная смерть, когда Некая Высшая Сила с ироничной усмешкой нажимает твой Главный Выключатель и ты перестаешь существовать как явление природы, превратившись в сидящую груду мяса и костей с остановившимся сердцем. В какой-то дурацкий манекен с белым лицом, застывшими неживыми нарисованными глазами и безмерным удивлением, – последняя пережитая этим организмом эмоция, последний всплеск, движение, до того, как питание отключили.
         Он слышал остатки мыслей, обрывки фраз, которые пролетали мимо и пропадали в необъятной пропасти черного вакуума. Это был конец света, это был конец всего, конец истории, придуманной и написанной им – истории, которой никогда было не суждено сбыться. Его мгновенно высохшие потрескавшиеся губы с трудом шевелились, он бормотал какие-то бессвязные слова, не имевшие теперь никакого значения. Его легкие продолжали вздыматься, но без толку, потому что кислорода в этой комнате больше не было, да и какая к черту разница, будет ли он дышать теперь, будет ли он ходить и говорить, что-то делать, передвигаясь по этой трескающейся обугленной поверхности?
         Свет постепенно померк, не сразу. Уже не глазами, а какими-то обрывками своего сознания, он еще продолжал видеть этот лежащий рядом, ослепительно сверкающий белый лист бумаги, испрещенный синими неуверенными поспешными каракулями. Единственный светлый промежуток посреди бесконечного пространства космоса – излучающий такую чудовищную энергию, на которую не способно ни одно солнце. Это и был эпицентр ядерной войны, он еще мог смотреть на него какое-то время, прежде чем радужная оболочка глаза, за ней хрусталик и все нервные окончания были выжжены сильнейшим потоком радиационного излучения. А после того, как сгорели глаза, а вслед за ними все тело, вся эта комната и вся планета Земля, он еще продолжал видеть белый отпечаток на черном негативе своего сознания. Белый тускнеющий отпечаток с размытыми желтоватыми краями, медленно опускающийся и медленно уплывающий в безвозвратное никуда.
         Он не шевелился теперь, не дышал, не говорил и не думал.
         Он был мертв. Он услышал, как его тело, потеряв равновесие, медленно упало со стула и ударилось головой о деревянный пол. Но ему было все равно. Дальше он ничего не помнил, так же, как не помнил ничего до своего рождения.
         Дальше была черная всепоглощающая пустота.



         В темноте, в этой оглушающей беспредельной пустоте, он увидел ее глаза, смотрящие на него. Нет, они не смеялись над ним, в них не было злобы или презрения, в них не было ни тепла, ни света, ни восхищения, любви и нежности, заинтересованности, сосредоточенности или страха. В них не было ничего. Это были просто ее глаза, глядящие на него без всякого выражения. Глядящие на него так, будто он пустое место или проезжающий мимо троллейбус. Они не были мертвы, это он мог утверждать достаточно точно, и они были по-прежнему красивы. Все также, невероятной красотой, от которой все внутри вздымалось. Какой же талант нужно было иметь творцу, чтобы создать, воплотить в жизнь такие потрясающие чистые большие светло-карие глаза!
         Они не просто висели в пустоте, было еще ее лицо и ее губы, ее длинный с небольшой горбинкой тоненький умный носик, ее подбородок самой совершенной формы, какую он только когда-либо видел. Были еще локоны ее длинных черных волнистых волос, маленькая-маленькая, почти незаметная ямочка на подбородке и родинка на левой стороне лица, чуть повыше верхней губы – настоящая, по которой он так любил проводить языком.
         Земля медленно остывала после прошедшего апокалипсиса.
         Почему он видит ее? Почему сожженная до черных углей поверхность его тела вновь начинает разгораться из-за того, что он видит ее? Или он ошибается? Или это другой человек смотрит на нее в оцепенении, а внутри него вновь начинает полыхать пожар и сильнейшее рентгеновское излучение снова уничтожает все то, что было уже давно уничтожено? Да, несомненно, так и есть. Он не мог выжить после такого жуткого налета, потому что это невозможно. Не он – кто-то другой кричит теперь изо всех сил в тишине, в которой можно услышать распад молекул на атомы. Кто-то другой – наверное, проекция его кошмара – пытается взмахнуть рукой, чтобы дотянуться до повисшего во мраке изображения женщины, ставшей с некоторых пор смыслом его жизни, – женщины, без которой он не мог более прожить и секунды.
         Она улыбается!!!.......
         Нет! Нет! Нет! Нет!!!
         Почему со мной?! Почему я? В чем я виноват?
          Почему это могло случиться именно со мной???!!!
         Легкая, невинная, как колыхание летнего ветерка, улыбка. Она пожимает плечами, бросает на него последний взгляд – ее глаза теперь тоже улыбаются и излучают доброту – и отворачивается, чтобы уйти навсегда. Сознание запечатлевает это последнее движение, небольшую бурю черных волос вокруг ее лица, когда она повернула голову. И замедленно, четко, как покадровое воспроизведение – ее длинные ресницы опускаются и поднимаются, настолько медленно, что кажется проходят миллиарды лет, хотя он знает, что это длится не более пяти секунд. Ее роскошная шевелюра, слегка поблескивающая в темноте, удаляется. Он не слышит клацанья ее каблуков по полу – все, что он слышит, это только свой истошный крик на пределе возможностей голосовых связок.
         А потом эта черная обуглившаяся плоть не выдерживает такого напряжения и рассыпает-ся в прах, небольшой хлопок в пустоте и снова нет ничего и никого.
         Лишь только удаляющийся слабый силуэт в облачке опадающего пепла.



         Привет!
        Что, не ожидал письма от меня? Садись и почитай, может тебе станет немножко полегче? Извини, что связываюсь с тобой таким способом, по-другому просто не получилось. И когда ты будешь читать эти строчки, я буду уже далеко.
         Да, да, не удивляйся, я теперь очень далеко. Намного дальше, чем ты можешь себе вообразить. Я решила поставить точку в наших отношениях, потому что с меня уже хватит! Мне твоя ревность уже знаешь где стоит? Ты ненормальный, ты же не видишь со стороны, как ты себя ведешь, ты же больной человек! Знаешь что, мне это уже больше не интересно, у меня своих проблем целая куча, чтобы возиться еще с тобой, как с маленьким ребенком. Да будь ты мужиком, в конце-то концов! Займись каким-нибудь делом, тебе ведь просто нечем больше заняться, хоть друга себе заведи какого-нибудь. Ты только ходишь за мной и ноешь, как последняя тряпка! И после всего, что ты вытворил, ты думаешь у нас с тобой будут какие-то отношения?!!
         Знаешь, я хочу сказать тебе, не ходи больше за мной. Не покупай мне цветов, подарков, мне от тебя больше ничего не нужно! Если вздумаешь что-нибудь еще мне принести, я все выброшу в форточку! Что, не веришь что ли? Ты ведь меня знаешь, я это сделаю!
         Все, мне больше ничего не нужно от тебя. И если будешь ходить за мной, я милицию вызову и напишу заявление, что ты меня преследуешь. Я даже не знаю, это уже какое-то отвращение вызывает, все эти твои заскоки дурацкие. Это даже в психологии есть, почитай как-нибудь, меня твоя ревность уже настолько достала, что организм при твоем виде начинает реакцию отторжения вырабатывать. Меня уже скоро трясти от тебя начнет! Я не хочу с тобой спать, общаться с тобой, я даже видеть тебя не могу больше. Все, точка! Найди лучше себе другой объект для внимания. И не звони мне, не ходи за мной, не пиши и вообще, забудь о моем существовании. Я уже ничего не хочу и не могу, ни замуж, ничего! Я хочу только, чтобы ты оставил меня в покое!
         Знаешь, я еще хочу сказать тебе, я тебя не люблю и никогда не любила, неужели тебе так трудно было понять это? Ты спрашивал меня много раз об этом, и хоть раз я тебе сказала «люблю» или «да»? Ты сам напридумывал себе Бог знает что, любовь какую-то! У нас не такие были отношения, чтобы говорить с тобой о любви! А то, что я спала с тобой, это еще ничего не значит.
         Все, прощай навсегда!




         Толстая бетонная плита, отделяющая его от всего мира, нагрета до температуры раска-ленного железа. Сознание воспринимает слабые отголоски сигналов, приходящих от нервных окончаний, но они настолько незначительны, сумбурны и непонятны, что теряются посреди огромного до умопомрачения, почти бесконечного пространства галактики, в которой он медленно  вращается, распластавшись по невыносимо горящей бетонной плите. Он еще не понимает, что сейчас происходит, где он находится и кто он вообще, какую форму он примет, когда наступит момент и откроется дверь. Он только смутно понимает, что снова жив в каком-то неизвестном для себя состоянии – неизвестная материя в неизвестном пространстве. Какая-то новая форма жизни, которая не чувствует боли, жара или холода, страха, отчаяния или любви.
         Любви?
         Нагретая до нескольких тысяч градусов плита взрывается… и он открывает глаза.
         Он лежит на полу в темной комнате, упираясь в твердую поверхность левой скулой, его левый глаз ничего не видит, да и правый наполовину закрывает какая-то розовая полупрозрач-ная пелена. Нет, он по-прежнему человек, здесь ничего не изменилось. Все те же законы физики и все те же части тела, распластанные по деревянному дощатому полу, на котором он лежит ничком, с разбитой в кровь головой. Однако ощущение, что пространство внутри черепной коробки увеличилось в миллионы раз, разверзлось до космических масштабов, не покидает его. Он смотрит половиной глаза сквозь прозрачную пелерину на смутные размытые очертания комнаты. Он падает в какую-то пропасть, стремительно, с нарастающим ускорением, он слышит слабые всплески мутной воды, которой наполнена емкость его головы, и тоненькая слабая струйка стекает теперь сквозь небольшую пробитую трещину. Он проделал ее, когда падал с огромной высоты на твердую непоколебимую поверхность.
         Он еще жив, но это легко исправить. Он остался жив, потому что высота оказалась недостаточной. Хотя… нет, наверное, все-таки он не жив. Он даже затруднялся сейчас объяс-нить самому себе свое состояние. Его тело будто зависло где-то в плотном тумане, между жизнью и нежизнью, и это дурацкое изображение в полэкрана, да еще замазанное теплой липкой кровью, начинает его раздражать.
         Сошел ли он с ума? Определенно.
         Сможет ли продолжать движение? Определенно, нет.
         Определенно, только до перил балкона, на которые смотрит сейчас его правый глаз, повернувшийся в глазнице, сквозь полуоткрытую балконную дверь. Прохладный свежий ветерок шевелит его волосы на затылке. За перилами высота вполне достаточная, чтобы суметь поставить точку.
         Это единственное, за что он сейчас цепляется. Единственное, правильное направление равнодействующей всех векторов.
         Он медленно начинает двигаться в этом направлении.



         Короткая остановка на длинной дороге, которую он одолел и взобрался на почти недося-гаемую теперь высоту, куда его влекла непреодолимая сила. Теперь ни что не сможет ему помешать. Он стоял на узкой площадке балкона, взявшись обеими руками за холодные перила, и вдыхал полной грудью чистый, прозрачный как слеза, воздух, ощущая, как ветер ласкает кожу лица. Ощущая дикий восторг и огромное облегчение, как будто его душа уже воспарила к голубым небесам. Как будто он сразу разрешил все дилеммы, не дававшие ему покоя на протяжении жизни, и теперь ему осталось только взвести затвор и нажать на курок.
         Он не вспомнил о ней, но зато она вспомнила о нем, когда он начал свой путь протяжен-ностью в четырнадцать этажей.
         Не мужик?
         Она вспомнила слова, которые он когда-то давно говорил ей.
         «Вы, женщины, просто изумительные существа. Вы совершенно не отвечаете за слова, которые говорите. За поступки, которые вы совершаете. Вы даже не задумываетесь о том, что ваши слова или действия могут быть восприняты окружающими людьми не так, как вы того ожидаете. Не осознаете, что человек может принять это слишком близко к сердцу, и фраза, брошенная легко и непринужденно, как бы невзначай, между делом, может оказаться оконча-тельным и безаппеляционным приговором. Который обжалованию не подлежит…»
         Он говорил, как будто о других людях, но на самом деле она знала, когда снисходительно слушала его болтовню, что он говорит о себе.
         Потому что он был абсолютный законченный неудачник.
         Она вспомнила о нем, когда позволяла другому то, что никогда бы не позволила ему. Она задумалась всего на секунду.
         Затем она отогнала эти мысли…