Никсон

  Всё это предстало передо мной с пугающей ясностью, словно наяву.
 Я шел по коридору старого вагона поезда; за окном мерцал огнями безликий полустанок,
 занесенный старым, слежавшимся снегом,  а вдали, в серой дымке, тонули туманные холмы.
Лица попутчиков ускользали, теряя очертания, — они не имели значения.
Я без труда нашел его и, приняв молчаливое приглашение, опустился на сиденье напротив.
Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, почти не отличалось от официальных портретов.
 Он выглядел спокойным, почти торжественным. Хотя нас не представили, но я безошибочно узнал его:
Ричард Никсон, бывший президент США, чей образ был всегда окутан ореолом большой политики,
на нем был коричневой костюм  рубашка в мелкую косую полоску и темно-зеленый галстук.
— Неожиданная встреча, — нарушил я тишину.
— Скорее, прощание, — ответил он.
— Здесь, на этом полустанке? Хотя это неважно.
— Я просто хотел сказать несколько слов… напутствия, если найдется тот, кто их услышит.
— Туман не рассеется до утра.
— Я уезжаю далеко...
   Мы говорили тихо, едва шевеля губами, но каждое слово звенело в воздухе,
словно мы общались на каком-то тайном, немом языке. В политике я не особо разбирался,
Я знал его лишь по кадрам хроники — политик, ведущий сложную,
порой не совсем понятную и многим неугодную игру.
Мы никогда не были знакомы лично, но он всегда вызывал у меня странное чувство:
за фасадом государственного деятеля я видел человека, с которым, возможно,
 можно было разговаривать чтобы найти общий язык.
Несмотря на все перипетии большой политики, что же известно о нем?
Еще в детстве  посещал Урал,  спускался с рабочими в шахту,
 в период мировой войны служил в ВМФ на Тихом океане, открывал зимнюю Олимпиаду,
привез в Сокольники интересную промышленную выставку,
восхищался русским балетом в Москве и далекой Сибири, заключил важные договоры по безопасности,
 открыл страницу сотрудничества в космосе, остановил войну во Вьетнаме,
в свое время открыл Китай, вел с нами мирный диалог.
     Недавно он снова посещал заснеженную Москву. Теперь я понимал:
за каждым его решением вступить с нами в диалог стояло нечто большее,
чем просто дипломатический ход. В этом стремлении к общению
и единству великих держав по важным мировым вопросам, чувствовалось
что-то по-настоящему человеческое, искреннее и глубокое.
Теперь мы сидели на неведомом полустанке в вагоне поезда, уходящего в никуда.
— Мы никогда не встречались раньше, — сказал я.
— Это не имеет значения, если между людьми протянута нить понимания, — ответил он.
 — Я должен попрощаться, но ухожу с миром в сердце. Если я чего-то не успел,
то кто мог бы тогда осилить больше? Если что-то пошло не так, как мечталось,
то кто бы там сумел бы сделать лучше?
   Он посмотрел в окно на заснеженный перрон и добавил:
— Снег серый не потому, что он стар. Он серый, потому что грязный.
Но я верю: новый снег будет белым, если его не запачкать темными намерениями.
Поезд дернулся, проверяя сцепку.
— Мне пора, — он встал и протянул руку. Она была крепкой, но в ней не чувствовалось холода.
    Я вышел на платформу и проводил взглядом удаляющийся состав.
Сквозь стекло он кивнул мне, едва заметно улыбнувшись. Я молча помахал в ответ.
Последний вагон растворился в тумане, и я остался один на заснеженном перроне.
     Я проснулся в холодном поту, тщетно пытаясь вернуться в тот сон.
За окном занималось теплое апрельское утро. Я рассказал жене о странном видении,
а спустя несколько часов радио принесло печальную весть:
в этот день Ричард Никсон скончался, человек, чья жизнь была соткана из множества противоречий,
триумфов и падений, в своем последнем «послании» оставил простую человеческую надежду.
    Я вспомнил эту историю ровно через год. В конце апреля Москва,
словно по волшебству, утонула в пушистом белом снегу. Это был знак свыше.
Привет от него...