Макулатура

Тебе,
руками глупыми
с желанием смыть страх бесцельных дней


Август - время депрессий,
пустой взвеси событий,
пустых бутылок, трип-хопа,
пальцев на краю балкона.
Четверо детей, четыре ноты.
В какой последовательности?
Прицепи еще один вагон
к краю своего платья,
к краю своей весны - юности.
Первых цветов зеленые иглы,
воткни их себе в точки -
для иглотерапии кружочки -
красные пятна, отмеченные ударами тока
- выдохами врача с дипломом йога.
Стереоэффект, трио, квадро,
всесторонний эффект уничтожает меня
принудительной иглотерапией,
стимуляцией головного мозга,
серией повторяющихся нот.


К причалу подогнал лодку,
в свете луны стал невидим,
поднял якорь, выгрузил припасы,
скинул в воду гниль и крыс,
спустился на землю, где учили религии,
где обосновался Малларме,
прикрывая отход дочерних времен,
кинулся с мола в альбом
с размаху, без брызг. - Десять баллов, -
вскинул руку судья.
“Я не умею плавать”. Смеялись,
ну, шутник, пляшет,
а все туда же, с нами -
слышно было голоса из толпы.
Опускался в воду, в прибрежную грязь -
обломки бочек, дохлая рыба,
гниль, обрывки знамен, остатки празднеств,
яств, любимых когда-то мелодий струны,
меланид, философский камень - дождь,
пышущий жаром пустых глазниц.
Столько устриц - я мог бы сделать деньги,
продать любовь, бумагу, разбор игры,
трубку мира  - я слышал такое выражение
у путешественниеов из нового света,
странно, но опускаюсь все ниже,
еще не утонул, а стал слышнее,
замедлил жизнедеятельность,
приник к смотровому окну тела -
жирной студенистой подводной лодки,
всплывшей через три дня
раздутой тушей,
с мерзким запахом
и глубоким поклоном
открыл прилюдно театральный сезон
тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года. 
08.99


Свежий хлеб.
Горячий хлеб.
Срочное изготовление ключей.
Железнодорожная будка.
Два дерева.
Ржавый кузов.
Десять деревьев,
одиннадцать или тринадцать,
не помню, не суть.
Развалины завода.
Забор.
Остановка.
Люди, рюкзаки, мешки,
Толпа, перрон.


Взглянул опасливо и отошел,
одним глазом, зло и немило,
тоже мне, кавалер,
вместе войдем в здание, знаю,
я уже не могу терпеть.
- Хочешь ли ты? Ответь.
Да сними хоть свой китель,
ничего не понимаю, горю,
кружусь и целую,
исследуя элементы тела,
живот помял - болит,
мне нужно ведь такую малость...
дождавшись, упереться лбом в плечо,
догнать у двери,
быть меньше всех, но заметной
с немым вопросом в области сжатых губ.
Не хватит времени на еще одну жизнь,
будто оглушена, кричу,
забывшись на миг, умолкну у окна,
увидев вдруг
непознанность вселенной.
Всего лишь час назад,
предвидя гибель,
в глазах - пошлое сострадание,
служение долгу, кому оно надо,
оставлю тебя, бросаю...
с холодной насмешкой, закрыв один глаз,
разложи ментально на части,
на девочку и профессию,
сновидения и ручей знакомых лиц,
навсегда останусь мертвой. Чувства?
- В ущелье, по темному земляному склону.
- Дети. Им все. Верните. Ошибка.
- Брось. Не надо,
не отводи от меня взгляд,
ногу придвинь к ноге,
просто постой рядом,
не руби цветы моей заломленной позы,
в ней нет угрозы,
только мертвая жизнь, брошенная моя любовь,
рыдания - моя радость бывших побед,
все на ступеньках, подле заржавленной двери,
мешок со старьем и мелочью
глухими ночами выставляю за дверь,
ложусь одна и нет ничего на моем столике,
только точные отражения звезд,
ущемление лицевого нерва,
боль до рассветного тумана,
до синего к обеду неба,
до моря золотого
о новом,
о сполохах, как живых,
воздушных, легких,
но на полу
позорна, неприкрыта, сломлена,
ползут пустые мысли,
убегают по лестнице вверх,
со мной не было никогда такого,
сломаю зубы, чтобы не говорить,
не спугнуть эту слабеющую минуту.
Одно за другим - тонули,
ты отвернулся,
много людей не чувствуют
малыми порциями,
по комнате ходи и не смотри.


Необходимость
никого не касаться - (беда?)
Я знала, что не пройдет даром.
Опять пустота, как в первые дни,
подай новый предмет,
сдвинь воздух с мертвого места,
даже молча, не знал, что сказать,
в длинной рубахе без боли,
без морщин на лице.
(3.10 - 7.10)


Я шла с птицей в руках,
с чувством холода,
птица умирала,
и я отталкивалась назад,
стояла.
Говорили: - Не стой.
Ослепнешь в пустоте.
Иди танцуя.
Движения дадим тебе.
- Не знаю
и хочу ли?
Быть камнем.
Когда-то
у меня тоже были крылья,
летала над тобой,
скоро буду
бегать за весной,
танцевать.
Нет,
буду ползать,
теряя ее тепло, как елей,
как улей встревоженных гармоний.


Вырваться, лишь отстав,
вырваться, лишь представив,
засмеяться в красивые губы,
в присоски отворотков,
сквозь гладкую кожу,
змей, существ разноликих,
мы, как две вторые главы,
рождены, чтобы плавать,
чтобы убить в себе краба,
чтобы дойти до конца,
вылиться в тигель,
отлить себя в сплаве
аминокислот и воздуха.
20.11.99


Изыди, бес любимый,
мое тело на досках,
на прямой линии.
В следующие три дня его не будет здесь,
забери все что есть,
выгодно продай:
намокшую тетрадь,
руку, оторванную туловом рек,
не обмани,
ответь моим нерожденным детям,
кто ты,
когда закрываю глаза?
10.12.00


Фантастика движений,
пластика тенденций ненависти,
правила гармоний грусти,
назвался груздем...
Пришел,
садись. В ногах нет
того, что есть в сердцах,
там даже кровь другого цвета,
изумрудного оттенка
малахитовая пыль,
порошок воспоминаний,
сухая земля из-под цветковой кроны,
шорох листьев о воздух,
манерность движений,
диск в потертом конверте
со словами
“На память добрую и любовь”
Все замерло. Остыло в этом мире,
где хочется быть ясным, сонным,
осознанно-невесомым,
достав из сумки кактус,
покусавший кожу газет,
рук моих кастет
метнется к ребенку
в простынях колючих ресниц.
- Спасибо, - на выдохе.
- Честно.
Не могу ни сегодня,
ни завтра,
никогда не буду
возвращать прошлое.
Спасибо, еще за одного ребенка,
за сливочный крем,
теплый шоколад.
Иди, пора,
уже двадцать минут не говорим ни слова,
дышим шумно, скрипим органами,
частями кресел.
Семь утра.
Замерзшая вода ждет твоих шагов.
18.12.99


Опять выходить,
вгрызаться в твердь серебряных богов,
подошвами холодных ног,
мимо цветных домиков,
жадных пар глаз,
рвать письма старые на два
и на четыре
в корзину мусорную в тире
стекала красная вода
из сбитого зарядом скарабея
и дальше полтора часа,
прижавшись к древку сигареты,
лаская умершую траву табака,
бежать домой, ругаться, ненавидеть
озябшего и злого пса.
20.12.99


Бывшее как нельзя кстати,
ставшее как нельзя больше,
прошедшее и вырванное с корнем,
оторванные от перил руки,
мягкие, не держат,
не восстают намертво,
не отторжены от во’сковых,
иллюзорных светил,
изрезов Кордильер. Стоп.
Какая вскорости будет встреча,
какая ругань, какая межа
лежа меж нами
отсекает лед от кожи,
отваливается кусками,
тонкими землистыми корочками,
слышно твой разговор за дверью,
видно воду, кусочки яблок,
мед, сахар,
россыпь по столу монет.


Синее, серое, иногда просветленное,
как глаз будды, как мякоть вишни,
лежит на ладони, просится в стороны,
отвечает на мысли,
молча, опасливо,
меняет цвета. Даже если не болен,
меняет слухи, отражая их виды,
прекрасные и большие,
гигиенически чистые белки глаз навыкате
на листьях, на травах
неряшливо повисли,
попрыгали по веткам белками
яркими, оранжевыми,
такими заметными.
4.01.00


Отражаясь,
плюхнулось в сухую лужу
солнце.
Незаметно выдохнул, устал
и выпал
в десять часов утра,
в последний день отпуска.
Август.
Уже год, как смеялся
в лица проходящих мимо женщин,
проиграл:
другой расклад выпал,
карточка оказалась лишней.
В сговоре
новые подметали письма
заносили в реестр для случек
свои убогие тела,
пили темную жидкость с белой обо’рочкой,
закусывали хлебом.
Полет. Слабость. Желание познакомиться с Вами
моложе двадцати двух лет
с неразбитой еще аурой,
с серебряной монетой в кармане,
с теплой мочкой правого уха
и звуком скрипки-радуги,
маленькой уплывшей лодочкой
в огонь
продавший душу
за разноцветные мелки
я спрашивал “Который нынче день?”
Какая в голове звонница
                Новоявленская.
- Разве не слышите, Вы,
эти ясные в отдалении колокола
не видите шепот винограда, улыбку,
мистификацию обряда,
вот еще один стойкий рядом
с машиной, полной связок старых струн
причалил к вашему парадному.
5.02.00


Какое чистое небо,
какое тихое время,
еще эфемерных минут назад
были люди,
я видел лица,
смеялся каким-то новым словам,
отгонял от глаз отблески света,
отражения телезеркал,
пил светлозеленую жидкость,
пытался верить
забывался, играл с собой в монеты,
в буквы, цветы,
действия усталых мышц,
одну за одной - курил сигареты
8.03.00


Ахен, восемнадцати лет,
время нескольких месяцев - все здесь.
Все вволю наигрались с чувством меры,
кто может утаить,
кто скрыть,
от Ахен свою веру.

В кристалле выкован,
порою незамечен,
глазницею пустой смотрел на встречи
двух лиц, склоненных под луной
и изредка шептал им сложные размеры
про восторг,
охватывающий камень,
на гранях - отражения оков,
схвативших на лодыжках тебя верно
хранит твой ангел,
видит твой господь
мое безудержное рвение,
разрыв и спазм дышащего еще разрезом тела.
Я разорвал, что было после этого
ведь новый день, он как рождение,
как крестик на развале сена
так инородно и нелепо,
так чуждо мне
ты улыбнешься,
таким же будет мой ответ,
но мысли разные по оба края битвы,
где примирение и где молитва,
и кто поможет скрыть
нелепицу обид, пустых минут,
стенаний бесполезных.
Кто наконец закроет мне глаза
монетой медной
и холодным пальцем
кто коснется лба,
заметит изморось на окнах
церкви и внезапный чей-то вздох
поможет ветру
поцеловать седеющий висок.
Уж руки сложены в смирении
пред...
Уже закатный луч последний раз
проникнет в мертвые глазницы
и память - хитрая лисица
сбежит из тела,
лишь махнет хвостом
воспоминаний детства, где
на каждом волоске хвоста
еще одно движение солнца.
Все впереди сплошная мгла,
дороги нет, ни звука, ни намека,
куда идти или остаться здесь,
так непонятно все и тычусь, как ребенок,
все что я нажил стало бесполезно
ни опыт, ни уменье воевать,
ни разные науки, ни искусства,
лишь ровная густая мгла,
такая что не слышно звука
своих шагов,
не видно даже рук,
их подносил к лицу
не ощущал ни тренья кожи,
ни волнения нервов, ни даже бега
времени и сколько уж прошло
секунда или век -
не знаю, только вот увидел свет,
вначале тусклый, вроде как видение,
затем все ярче и быстрее рос
прозрачный светлый круг
и появилась боль,
все тело сразу вспомнилось,
зашевелился страх, дыханье сперло;
огромные ладони схватили голову
и потянули наверх,
все стало ярким вдруг и разным
и Ахен мне сказала ангел,
мой первенец.
18.03.00


Шелковые нити вей.
Вью из себя,
из селезенки, дыма,
от уха до уха улыбка
на скатерти - лидийские знаки,
истинное лицо, прекрасное,
уродливое, как всхлип змеи,
как ее влажный шелест красный,
ушла на другой край доски
черной королевой
с простуженной спиной,
комком оголенных эмоций,
стеблей проволочных цветов,
треснувшей маской
мне опять в запястье носом рыба -
неаргументировано,
по разные стороны примирения
и было ли, не было?
Даст бог, выкрутимся
Стиснем зубы и будем вместе,
играть в шашки, нарды,
красивую нелепицу,
тогда стань твердой, будь мягким,
тем и этой одновременно,
боюсь,
поэтому бываю так нелепо
многословен и молчу, когда
говорить сверх меры
надо,
тогда даю тебе сигарету
и сам ее курю,
зализываю
осипшее от крика горло,
выбрасываю похожие друг на друга игры.
23.03.00


Ты мне изменила цвет рук
с бледного на очень бледный,
ты мне однажды изменила
голос с баритона на альт
и обратно
ты изменила меня
с течением времени
и в мыслях не осталось неизменных мест
неразменных героев
застывших слов
пустых бутылок на балконе
ящик
покрылся пылью и цветами
мелкими осколками фиалок
тоже изменился как мог
26.03.00


Тройка понеслась,
замелькали дома,
Теперь, когда уходил день,
монашенка ходила около
иконостаса:
- Хоть одно слово, -
скажите,
укрываясь одеялом.
- Спаси вас.
Свидание и смерть,
а мы сейчас к веселым легким мыслям,
в тайны своей души,
торжествуем их пеплом,
по обе стороны запахло можжевельником,
тоже всплеснете руками,
минуту увидите свою,
кем неизмеримо большую,
соедините с собой,
чтобы удержать подольше.
Около иконостаса
хохотала от радости
целых полчаса росла на ветер
казалось, со стороны, не падала.
~ 03.00