О

Я – нолик. Если я – единица или больше, меня можно прибавить. Но можно и отнять. А если я ноль, то меня уже не прибавишь, но и не отнимешь. Можно не знать обо мне, не подозревать о моём существовании, но я есть и в единице и в двойке. Мною можно множить, но тогда всё вернётся ко мне. Я люблю, когда мною множат, потому что тогда всё вокруг обращается в ноль и вмещается в мой круг. Слава Создателю, что на меня нельзя делить, просто нельзя, не предусмотрено. И меня тоже нельзя делить. Нераздельная я.
А ещё из меня нельзя извлечь корень. Но это не значит, что у меня его нет. Если я – ноль, это не значит, что я не существую. Я – ничто, но я – всё. Одновременно. Во мне заключена пустота, но в то же время я – замкнутый круг. Я пауза между двумя секундами, между вдохом и выдохом, но я – бесконечность. Я – между двумя каплями дождя, но во мне – жаркая окружность солнца.
Я вселенная, но я – не закрытая система. Я отверзаю себя, свои глаза, свои слуховые оконца, размыкаю свои губы, раскрываю свои руки для тебя, мир. Войди ко мне, войди в меня, и ты не исчезнешь, не изменишься, нет,- ты обретёшь себя заново со мной. И я приобрету тебя, но не потеряю себя.
Когда я становлюсь единицей, я сразу чувствую себя безумно; безумно одинокой. Я начинаю задыхаться, мне нечем дышать; я становлюсь безумно гордой, я всё устремляюсь куда-то. Мною умножают, мною делят; в этом нет никакого смысла – всё остаётся неизменным, но только я при этом ощущаю безумную пустоту, бессмысленность; я чувствую себя плоской, как рыба, рыба камбала. Как будто единственное, что мне осталось – это смотреть по вечерам однотипные комедии, не в силах написать ни строки. И меня тошнит, тошнота душит меня. И эта выжженность, выхолощенность моего сердца, моего ума; заскорузлая морщинистость, фригидность моей руки – как они мне знакомы! Как я их ненавижу. Когда я – единица.
Когда я единица, меня можно унизить, меня можно забыть, меня можно забить, не заметить, разлюбить.
Когда я единица, я устремляюсь. Куда-то. Бьюсь нервно в клетке циферблата, стрелой пронзаю сердца, спицей верчусь в колесе. Мною можно оперировать, манипулировать, меня, как пешку, можно передвигать с клетки на клетку. Гайки мною можно закручивать, кстати. А если я ещё и особо одарённая единица, или особа приближённая, то я быстро научаюсь корни из единиц извлекать, да по струночке их, единиц, строить.
Меня можно по-счи-тать, когда я единица. Если я единица, я начинаю мечтать о себе: какая я бы была двойка, а уж какая тройка! А когда нас много, таких вот мечтателей – мы, как забор или как коврик для йога. И мы все такие разные, такие непохожие друг на друга единицы… И нас много. И мы вместе. А что будет, если нас сложить! Мама дорогая!
Когда я становлюсь единицей, я сразу же начинаю считать. Сразу же. Начинаю считать, что кто-то меньше меня, а кто-то больше. Кто-то лишь ещё там десятичная дробь, а кто-то, вишь, уже и один с половиной, полтора то есть. И я то нос задеру, то хвост подожму. Ну это-то полбеседы, это я в уме считаю. А вот когда в сердце… Когда вместо сердца – осиновый кол… И то ли мне его забили, и мне всё тогда мерещится, что ты меня недостоин (ни умом, ни лицом, ни обёрточной бумагой не вышел, и вилку правильно держать не умеешь). Или же я всё ищу вампиров и вурдалаков, бегаю за ними. И, как блох, выискиваю у себя все возможные недостатки. И потом, ну их – на осиновый кол насаживать, как чеки на проволочку.
Когда я единица, я начинаю дробить. Представьте себе дробь. Как же приятно постоять на десятке: “А вы знаете, я живу в одном доме с десяткой, но! Этажом выше!!! Я ему по голове хожу, представляете?! Вот уж отрываюсь за всё угнетённое прогрессивное человечество”.
А потом вот возьму я какого-нибудь кого угодно и буду его барабанной дробью, пороховой дробью, дождём по ржавой крыше дробить, понимаешь ли… Был кто угодно целым, а через 10 минут – глядь, как я его профессионально, филигранно раздробила: 25ого сего года он мне не позвонил; так – так – так, 23его он говорил только о себе, а меня и не спросил ничего; так, 12ого мне о нём сказали, что он сомнителен; 7ого у меня было плохое настроение, и он меня всем своим видом раздражал; так – так, а 2ого мне казалось, что он ведёт себя глупо, по-идиотски (прямо скажем) ведёт. (Всё говорит мне, что надо быть, как дети. Ну да, оно, конечно, верно. Но это же не значит, что надо быть инфантильным, капризничать и показывать мне язык,- возмущаюсь я. Детство,- продолжаю я негодовать,- не в этом, а в том, чтобы всё воспринимать открытой душой, доверчиво, искренне – ну вот как я, например.) Вот так я рассуждаю, когда я – единица. Потому что 1ого сего года я чувствовала себя ужасно взрослой, умудрённой опытом, такой… с проницательным взглядом всё понимающих глаз… Старой… И винила во всём моего “кого угодно”.
Когда я ноль, я не дроблю. Я полностью принимаю в себя и моего и не-моего “кого угодно” и наслаждаюсь этим приятием. Я просто радуюсь, что наши с ним орбиты пересеклись и что он не тек непохож на меня. И я не меряю его линейкой, не взвешиваю его, не пробую его на вкус, не пытаюсь  утопить его в своих вязких фантазиях и пробить брешь в его стенах. Я восхищаюсь им таким, каким он предстал предо мной. Я восхищаюсь им таким, каким он предстал. Я восхищаюсь им таким. Я восхищаюсь им. Восхищаюсь им. Восхищаюсь.
Когда я единица, я сразу начинаю всё знать. Меня ничем нельзя удивить, всё мне кажется банальным и изношенным и уже много раз говоренным. И меня просто оскорбляет, когда мне по нескольку раз повторяют одно и то же. Просто оскорбляет. Да ещё, знаете ли, с таким видом и апломбом, будто в I раз сообщают мне важнейшую и первопричинную истину.
Да, когда я единица, я сразу начинаю всё знать, а когда я начинаю всё знать, я сразу теряю смысл. Когда я начинаю всё знать, я не знаю одного: зачем я? И мне сразу становится так страшно, и слюна какая-то кислая, и я сглатываю, сглатываю и никак не могу сглотнуть. И мне сразу становится так безразлично. И я снова не в силах написать ни строки, ни даже перебрать струны, ни даже разобрать слова песни, ни найти нужную страницу в книге. Мне всё это всё равно. Мне хочется лечь и не просыпаться, но не хочется спать. Просто лечь и просто никогда больше не просыпаться. Не ощущать больше никакого бытия. Ничего. Ни рая, ни ада. Ни снов, ни яви. Ни креста, ни утешения.
Ни… ни… ни… и – и – и - и… Молитва.
Не знаю отчего, но состояние жуткое, опять какое-то плоское… …Мне становится тошно от обыденности, от одинаковости дней и судеб и сюжетов. Не пишется ничего. Не хочу быть поглощённой одинаковостью. Хочу непросто, но ярко и интенсивно и творчески. Во всём. Хочу писать. Ужасно. И петь под гитару. И любить до одури. И быть до одури красивой.
Не хочу сна для мозгов, не хочу кисельной жизни, не хочу успокоенности. Не хочу спать. Не хочу и не буду. Господи, помоги мне! Из глубины воззвав к Тебе, Господи, помоги. Не дай уснуть!
***
Когда я единица, мне хочется демонстрировать: свои аккуратные ногти, свои стройные ноги, свои умные книжки, свою уютную спальню. Я страдаю от того, что кроме меня никто всем этим великолепием и не наслаждается. Мне необходим зритель, почитатель таланта, так сказать. Некто, готовый благодарить меня за то, что я есть, такая расчудесная.
Когда я ноль, всё это – и ноги, и ногти и книги и спальни – всё остаётся со мной. Но я думаю о море, о солнце, о ветре. Которые не призывают свидетелей своего существования. Они просто есть, и в этой простоте – их победа над моей самоединичностью.
Когда я единица, я всегда ищу себе оправдания, даже если ни в чём не виновата. Я пытаюсь, ногтями, клыками, крючками зацепиться за реальность и без устали оправдываю каждый свой шаг, каждый свой вздох, каждый свой взгляд. И даже сны кидаю в эту топку.
Когда я ноль, я просто дышу, просто иду, просто смотрю.
Вот так иногда наступает момент, когда надо не раздумывая всё.., себя обнулить, сбросить все набранные цифры. Не забыть, а всё сбросить, все свои единицы и начать дышать. И снова начать знать, что ты ничего не знаешь. Обнулить.

Финал.

Когда я единица, я как бы могу и на разных языках говорить, и как бы и заранее знаю всё, и как бы могу и пожертвовать всем, но что мне проку ото всего этого, если рядом нет тебя, и я не могу целовать тебя до исступления, сжимать тебя в своих объятьях и наконец ощущать своё тело в твоих, ощущать в твоих объятьях и прикосновеньях, что я есть, что я существую, что я – не бесплотный, не беспокойный дух и не пустое место, что меня нельзя делить, дробить, складывать, отнимать и множить и извлекать корень – нельзя. Когда я единица, я люблю себя твоими глазами, губами и руками и ушами. Сама себя, но твоими глазами, руками и губами.
Когда я ноль … я… я… я… я люблю тебя.

Лето 2004