Осторожно! - боги смеются

 “За сбычу мечт!!”
 тост из фильма “Зимняя вишня”

 Восклицание типа “А всё-таки он добился!” вызывает во мне лёгкую тошноту и сочувствие к счастливчику. Ну и что потом? Не люблю успешную публику. Неудачники – интересней. Особенно, пока они копошатся, как Робинзон Крузо.
 Так о чём это мы ? – ах, да, о мечтах. У меня их было две. Первая (если по хронологии – вторая, ну да бог с ним, с порядком) может показаться несерьёзной: мне хотелось поваляться на зелёном пригорке, хотелось два года подряд, даже снился этот склон возле унылого вокзального здания станции “Дно”. Это было странное для меня время, какое-то наваждение: я понял вдруг, что занимаюсь не тем, что пять лет изучал в институте совсем не то. Но за глупость надо расплачиваться, и, записавшись в Северо-Западный политех изучать “совсем то”, я наложил на себя своеобразную епитимью: закончить второй ВУЗ экстерном за два года. Учитывая, что к тому времени был уже женат и работал, а изучаемая специальность оказалась не из самых лёгких (кибернетика, которую жена тут же окрестила кибениматикой), ноша была неподъёмной. Но охота пуще неволи, и я тянул. Выезжая на каторжные сессии поездом «Одесса-Ленинград», тоскливо провожал взглядом промелькнувший в окне вагона зелёный, если сессия летняя, холм и мечтал о благословенном часе, когда я раскинусь на нём, глядя в синее небо и не будучи должен никому и ничего, когда уйдут в прошлое, как кошмарный сон, все эти курсовые, зачёты, экзамены.

      И вдруг – всё позади. Постукивают колёса, я тупо смотрю на мелькающие в окне пейзажи, в чемодане очередные диплом и ромбик, солить их? На душе пусто. Как-то всё прошло механически, даже прощание с друзьями на Витебском вокзале, а ведь какие ребята! А о вожделённом пригорке я просто забыл.
 “Станция «Дно»!! Стоянка – две минуты!” – и зелёный склон, ослепительно яркий в лучах июньского солнца, медленно накатывается, заслоняя вид из окна. “Вот оно! Сподобился,” – мелькнула первая за этот день живая мысль. Проводница мельтешит передо мной, крутит пальцем у виска, не хочет поднимать рифленый стальной лист, закрывающий ступеньки. Не хочет, не надо! – я спрыгиваю, глубоко увязнув в рыхлой насыпи, стряхиваю песок и камешки и топаю к вокзалу. Холм соблазнительно зеленеет прямо за зданием, но я тяну время. Жду, пока отойдёт от привокзальной площади пыльный автобус на Лугу, покупаю в станционном буфете лимонад и семикопеечный коржик, твёрдый, как кирпич, пытаюсь разгрызть его за высоким круглым столиком. Сердце отбивает: «ни-ко-му ни-че-го не должен, ни-ко-му ни-че-го не должен».

       То, что из окна вагона виделось, как плотный зелёный ковёр, вблизи изобиловало проплешинами, неровностями и было густо покрыто птичьим помётом. Откуда бы ему взяться? – ни одного высокого дерева вблизи... ладно, будем считать, что это следствие прицельного бомбометания слёту. Я долго примеривался, пока нашёл наименее загаженное место, уронил чемодан и пиджак и завалился навзничь, блаженно раскинув руки. Как и полагалось по условию задачки. “Хорошо-то как!” – запрограммированно сказал себе, но развращённое кибернетикой сознание отметило, что небо смотрится не синим, а белесым. Что лежать неудобно и скучно. И что я, кажется, знаю, как решить проблему, в которой запутался Валера Песков. Так ему и надо. Тоже мне - гений! Простые задачи должны решать примитивные ребята, вроде меня. В чемодане, кажется, есть какая-то тетрадка и ручка.
Через минуту я уже справлялся в кассе, когда проходит следующий поезд, кишиневский. Билетов, конечно, не было, но проводница согласилась взять меня за трёшку до Светлогорска. Громыхнули буфера, я равнодушно посмотрел, как уплывает в прошлое чёрный в наступающих сумерках склон и вернулся к проблеме Пескова.

                ***

        "Сбыча" второй мечты случилась зимой, в Минске. Мне было чуть-чуть за двадцать. Я забежал на почтамт написать и разослать новогодние открытки, которые всё равно не дойдут вовремя. На этот раз они не дошли вообще. И написаны не были. Потому, что я увидел её у конторки: по милой моему сердцу привычке она покусывала ручку, заполняя какой-то бланк. В зале было тепло, её серая вязаная шапочка лежала на столешнице, ничем не схваченные прямые рыжие волосы мешали ей, когда она наклоняла голову, и она их убирала запястьем, не кистью: ещё одна привычка, от которой у меня останавливалось дыхание. Я прислонился к колонне, не заметив, что уронил перчатки. Какой-то дядька, добрая душа,  подобрал их и сунул мне в карман. Я смотрел на неё и думал, что она стала ещё лучше за те три года, что мы не виделись. И, значит, ещё недоступнее. Потом вдруг подумалось, что понятие «мы не виделись» – некорректно: она вообще меня не видела. Никогда. Не хотела видеть, не замечала. Какие бы мёртвые петли я ни выделывал: писал ей стихи, чемпионствовал, хулиганил. Надя, так её звали, всегда смотрела сквозь меня своими зелёными прозрачными, как у многих рыжих, глазами. А я лет десять уже, как жил надеждой... Надеждой. Трудно судить сейчас, любил ли я эту девочку, на один год и на один класс старше меня или любил саму любовь, всплеск адреналина до звона в ушах, когда она проходила мимо (всегда мимо) по шумному школьному коридору.

        Когда она поступила в ЛИТМО и уехала в Ленинград, я сначала думал, что умру, но кое-как домучил этот последний выпускной год, такой без неё бесцветный. Из целого года я запомнил только один день, когда вскочил в поезд и, прокантовавшись “зайцем ” восемь часов до Ленинграда, отыскал в переулке Гривцова её институт. Под ледяным влажным ветром не сводил глаз с парадной двери, надеясь увидеть её в толпе литмовочек-первокурсниц. Не увидел, но вернулся с ощущением праздника.

       Надя нервничала, покусывала ручку всё чаще, не писалось ей. В конце концов скомкала бланк, бросила в корзину и подняла глаза. Я шагнул навстречу её взгляду. Пусть не узнаёт! Не хочу быть гордым. Просто, заглянуть еще раз в этот зелёный омут, и будет чем жить года три...
 – Я так боялась, что тебя не встречу, – Надя сказала это просто, словно продолжая беседу. – Всю эту неделю, что я в Минске, ловлю себя на том, что высматриваю тебя, мне сказали, что ты в Политехническом. Но сейчас каникулы.
Она вздохнула и прижалась лбом к моей ключице. А я и не заметил, как она оказалась рядом, как заговорила. Искала меня? Она искала меня.

       Мы шли, рука в руке, по Ленинскому проспекту в благодушной предновогодней толпе. Я так и не вымолвил слова, говорила она, не помню о чём, я был и нем и глух. Повернули налево, вдоль Свислочи. Какая разница, куда! – лишь бы ее ладонь оставалась в моей. Случайно набрели на крохотную церковь, всю в снегу. Надя осторожно высвободила руку, и у меня включился слух. Глядя на безжизненный храм, она вдруг произнесла нараспев, голосом высоким и торжественным: “Венчается раба божья Надежда рабу божию Дмитрию!”
В наступившей глубокой тишине её вторая фраза прозвучала, как вопрос: “Венчается раб божий Дмитрий рабе божией Надежде?”
Я взял её за плечи, повернул к себе. Единственный возможный ответ нашелся сам, и голос вернулся, подходящий к случаю, чистый и звучный, отличный от свойственного мне: “Ами-инь!”
Мы рассмеялись, я наклонился навстречу её взгляду, приоткрытым губам.
Грешен, целовался многажды и со многими, сразу и навсегда забывая ощущения. Вкус того поцелуя сохраню на губах до могилы.

      Не знаю, как звали подружку, в чьей квартире мы оказались одни новогодним вечером, ту, к которой она приехала из Ленинграда встречать Новый год. Надя вышла из ванной в халатике, влажные волосы обрели цвет темной меди. Стоя под струями горячей воды, я думал почему-то о девальвации ценностей: ещё утром принял бы за величайшее счастье возможность коснуться предмета, хранящего тепло её руки, и вот, воспринимаю, как должное, то, что неминуемо между нами произойдёт. И не гремят фанфары. И не остановилось моё сердце.
Когда я выключил воду, она чуть приоткрыла дверь ванной: “Не одевайся, Дима, я – жду!”
 Надя приглушила свет, кажется, зажгла свечи. Хороша ли она была? А может не быть хороша девушка двадцати трех лет, предмет многолетних грез? Хорош ли был я? – я звенел, как стальной рельс. Мне всегда приходят в голову самые нелепые ассоциации в самый неподходящий момент. Вдруг всплыл в памяти класс при военной кафедре института, майор Шушков, интимно поглаживающий фаллический корпус ракеты “Фаланга” и гордо заявляющий, что эта штука способна пробить полуметровую лобовую броню танка. Ха, мелко плаваете, товарищ майор! Да я в тот момент мог бы походя прошибить хоть три метра лучшей оружейной стали!
 И Надя ощущала мою силу и радостно ей смеялась без лицемерного смущения: мы были достойны друг друга, мы долго шли к этому моменту. Её тело пело в моих руках, отзывалось на самое лёгкое прикосновение. Так нежны были её губы, так шелковиста кожа груди и этот фетр... эй! причём здесь фетр? Я очнулся. В полумраке чёрное пятно под левым соском, величиной и формой с трехкопеечную монету, на вид и на ощупь казалось нелепой фетровой нашлепкой на атласе.
Меня словно выключили. Торжествуйте, товарищ майор! Теперь меня можно напугать танком, даже если он сделан из бумаги. Я медленно-медленно отстранился, медленно оделся. Надя не накинула халатик, молча смотрела. Только когда я взялся за ручку двери, быстро шагнула и, взяв мое лицо в ладони, крепко поцеловала в губы. Вкус этого поцелуя не помню.

      Я брёл по безлюдному (за час до праздника) проспекту и хотел умереть, ибо знал, что мне никогда больше не обнять женщину, что не буду счастлив, не состоялся, не достоин. В районе Политехнического меня обогнал белый «Москвич» и резко затормозил так, что его почти снесло к обочине. Женщина в распахнутой шубке шагнула прямо в сугроб, не позаботившись захлопнуть за собой дверцу. Это сделал за неё мужчина за рулем, и автомобиль, вильнув задними колесами, умчался. Вот болван! – всего в пятидесяти метрах переход, и человеку не пришлось бы пробиваться к тротуару по глубокому снегу, высоко поднимая ноги в коротких сапожках. И какие ноги! Но что это со мной? – в такой момент любоваться чьими-то коленками! Проходя мимо, женщина поскользнулась на накатанной ледяной дорожке. Я поймал её, легко удержав на вытянутых руках. “Ну и сила у вас!” – засмеялась она, но, всмотревшись в мое лицо, воскликнула: “Да ты плачешь, мальчик!”
Разве? Значит, я плакал всю дорогу от Надиной двери, направляясь вон из города, в никуда.
 “Тебя, наверное, бросили?” – догадалась она, уже что-то решив. – “И меня бросили, только что. А давай встретим Новый год сами, без них! Я живу на Долгобродской, вполне успеем.”

     Не помню подробностей той новогодней ночи, когда взрослая женщина терпеливо учила меня искусству любви. Да и нужны ли они?
Боги смеются. Знаете, когда они смеются?


Рецензии
Ну, что сказать, Дмитрий? Это - настоящая литература! Но особенно мне понравился Ваш комментарий с дракой. Вот, это по-мужски! Это по-взрослому! За этот комментарий - мой особый респект. Поскольку уважаю Вас, как талантливого автора моего любимого рассказа "Последний еврей", мне было бы очень лестно получить от Вас оценку моего рассказа "Остров. Дорога домой"
Все время заглядываю к Вам и не вижу новых произведений. Буду читать старые.
С большим уважение жму Вашу руку. Владимир.

Владимир Пастернак   01.05.2016 21:31     Заявить о нарушении
Спасибо за отзыв! Я, правда, редко бываю на Прозеру. Ваш рассказ помню, и помню также что помешало мне отозваться сразу. Вернусь к нему и отзовусь. Самого доброго!
Дмитрий

Дмитрий Шапиро   02.05.2016 20:33   Заявить о нарушении
На это произведение написано 60 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.