Хлеб

Павел Пятнистый проснулся от телефонного звонка. Не размыкая век нашарил он трубку и разродился сонным «алло».
– Алё, – донесся бодрый голос Грекова, – Проснулся уже?
– Да я давно, – заявил Павел, который, даже супротив своей воли, любил обманывать по мелочам, – Я уже позавтракать успел…
– Ладно, готовься, – отозвался Греков, отлично знающий все заскоки друга – Я скоро подъеду. Слезай давай с кровати и жди.
Когда-то Греков и Пятнистый вместе закончили Академию Искусств. Греков так и остался в этой стихии, а Пятнистый сменил кисти на клавиатуру. Но они остались закадычными друзьями, и каждый был вполне доволен своим выбором.
Этим утром Пятнистый не хотел никуда ехать. Писательский труд давал ему возможность месяцами сидеть дома, стучать клавиатурой и наблюдать бесконечный сериал про автостоянку в своём окне. Но вдруг появлялся Греков и хватал друга за шкварник. «Ты козёл или нет?» – вопрошал Греков и волок бедного домоседа во внешний мир. Сегодня внешним миром являлась дача самого Грекова.
Пятнистый умылся, выпил кофе, пожевал хлеба. Набрал в сумку разной еды, не забыл и любимую трубку. Сосчитав на этом приготовления законченными, Павел принялся бродить по холостяцкой квартире.
Под окном провыл гудок. Павел схватил сумку, куртку, вспомнил, что забыл с утра заскочить в туалет и, отложив вещи, помчался навёрстывать упущенное. Потом ещё раз осмотрел всё ли выключено в квартире, накормил кошку и только после этого хлопнул входной дверью.
Оранжевая девятка Грекова посмотрела на выскочившего из подъезда Пятнистого мутным взглядом притушенных фар. Греков внутри нервно барабанил по рулю.
– Что ж ты, всё не проснёшься никак, – ворчал он.
– Да, понимаешь, по работе только что звонили. Не могу же я просто послать редактора на хрен. Я ж потом с голоду умру… Не на что будет хлеб покупать, – невинно врал Павел, устраиваясь в салоне.
– Ладно, забей. Сумку назад кидай.
Машина взвыла и зашуршала покрышками. Греков был, как обычно, бодр и свеж. Он думал о чём-то приятном, хмыкал и потирал крупный лоснящийся нос.
– Ну, рассказывай, как жизнь, – сказал Греков. Машина уже неслась по утреннему проспекту.
– Чего рассказывать-то? Позавчера ж только виделись.
– За день многое может случиться. Вот, я вчера с такой особой познакомился. Просто замечательный образ. Может, ты даже захочешь его вставить в произведение какое-нибудь… ты трубку взял? – неожиданно сменил тему Греков.
– Взял, взял.
– А табак?
– Забыл, ч-чёрт. Может, развернёмся?
– Забей ты. Мой покурим… Глянь, там часом не Вадим торчит?
Их бывший однокурсник угрюмо стоял на остановке под мелким, моросящим дождиком. В этом плечистом субъекте с хмурой миной на лице трудно было с первого взгляда распознать тонкую художественную натуру. И со второго. И с третьего, впрочем, тоже. Художник внутри Вадима умело сплетался с бабником и выпивохой. 
– Надо бы его подбросить, – Греков лихо причалил к остановке. Вадим не заставил себя долго просить и всем своим плотным телом втиснулся в авто, потеснив скопившиеся на заднем сидении сумки и пакеты.
– Ты откуда такой тухлый?
– Да я, это, – Вадя хмуро пожал руки приятелям, – Открытие моей выставки отмечал.
– В «Сангате» которая? Так она давно уже идёт.
– Во. А мы до сих пор отмечаем, – Вадя кисло улыбнулся, – А вы куда?
– На дачу ко мне.
– В такую погоду?
– Мы дождь любим, – ухмыльнулся впереди Пятнистый.
– А-а, – что бы ещё спросить Вадим не придумал, потому уткнулся в пол тяжёлым мутным взглядом. Грекову, видимо, не хотелось говорить о девушках в присутствии Вадима, поэтому какое-то время ехали молча.
– Ты чего-нибудь новое придумал? Может рассказ какой?
– Какое новое, упаси Боже, – фыркнул Пятнистый, – Мне бы со старым разобраться. Хотя есть одна идейка. Даже не идейка, а так… эксперимент. Хочу написать что-нибудь страшное.
– О-о-о, – потянул Греков, – Давно пора. Как напишешь – скажи. Я тебе на обложку монстров каких-нибудь нарисую. Со слюнями там.
– Разве это страшно? – огорчился писатель.
– Нет, конечно, – Греков сразу сделался серьёзен.
– Вот и я о том же. Я тут подумал на досуге о страхе. Можно, конечно, бояться чего-то конкретного. Бандита там,  или тёщи. Это бытовой страх, его и без меня в нашей жизни дофига. Монстрами тоже никого не напугаешь, все привыкшие.
Пятнистый замолчал, собираясь с мыслями.
– Страшнее всего, – продолжил писатель, – То, что непонятно. Я хочу описать какое-нибудь простое событие. Ну, например, рыбалку там… или поход в кинотеатр, неважно. И, представь, во время этого события что-то идёт не так. Кто-то ведёт себя не так.
–Можешь описать, например, как дети играют в прятки в подвале старого дома и пропадают по одному, – включился Греков.
– Банально, – поморщился Пятнистый, – Не должно быть никаких старых домов, заброшенных замков, кладбищ. Читатель должен поверить, что всё описанное происходит вокруг него.
– И как ты собираешься это сделать?
– Кабы я знал, – вздохнул Пятнистый, – Нужно придумать пугающего своей непредсказуемостью героя. Знаешь, мне встречались пару раз люди, которых я просто не понимал. Нормальные с виду ребята, один в погранвойсках служил. Ещё один со мной в школе учился.
– Вот как, ты ни разу не рассказывал. И что в них такого непонятного?
– В том и вся соль: это непонятное настолько непонятно, что его не выразишь. Скажем так, их мысли, их  настроение мало зависит от окружающего мира. Они как будто, себе на уме. Это настораживает…
Тут Греков не выдержал и оглушительно расхохотался.
– Паш, да ты на себя посмотри глазами других. Ты же сам себе на уме. Иногда бормочешь что-то сам с собой, иногда хихикаешь не к месту…
– Сам ты… Раз хихикаю, значит что-то смешное вспомнил.
– И мысли у тебя с окружающим миром плохо согласуются. Слушай, ты часом сам себя не настораживаешь?
– Да ну тебя, – писатель немного насупился и загрустил.
– Ага, давай обидься ещё, – пожурил Греков.
Пятнистый молча глядел вперёд. Там небо уже прочертили яркие малиновые полосы. В свете ещё не взошедшего Солнца чёрные облака казались прорезанными в небе дырами, сквозь которые чернел космос. Автомобиль жадно глотал метры полупустынной пока дороги. На заднем сидении мирно посапывал Вадим во всегдашней своей кожанке.
– Ладно, проехали, – выдохнул Пятнистый.
– А идея хорошая, – вернулся к прерванной теме Греков, – Только детей туда всё равно вставь.
Вскоре они остановились напротив дома Вадима – упиравшейся в бурое небо высотки. Вадя скупо поблагодарил и, ещё раз пожав руки, вышел.

Дача Грекова утопала в буйной поросли сирени и прочих иных растений. Огородничеством и садоводством Греков себя не утруждал, предоставив флоре плодиться и размножаться по собственному усмотрению. А в самом доме практичный Греков устроил себе летнюю мастерскую.
Крыльцо радостно приветствовало гостей скрипом давно не крашеных ступеней.
– Эх, давай поедим в первую очередь, – благодушно говорил Пятнистый, – Жрать хочу страшно.
– Ты ж позавтракал с утра, – ехидно сощурился друг.
Пойманный врасплох Пятнистый заморгал и решил не отпираться.
– Ну ты ж меня знаешь, – виновато улыбнулся писатель, топчась в середине просторной веранды, – Привычка дурная у меня, врать по мелочам. Да и профессия такая же – безвредная ложь. Иногда даже полезная.
Греков потрошил кладь, ставя продукты то на стол,  то в жужжащий в углу холодильник.
– Вот я всё свои самые страшные сны вспоминаю, – Пятнистый вальяжно уселся за стол и включил электрочайник, – Ну нигде не было тварей. Даже кровь и насилие не часто присутствовали. Помню, как порой волны концентрированного ужаса расходятся от чего-то неизвестного, непонятного. И я пытаюсь убежать, но время вдруг становится как патока. Словно тебя заживо замуровывали в воздух…
– Вот и пиши, – Греков хлопал шкафчиками, выставлял какие-то банки и миски. На скатерти образовался шмот сыра и морщинистая палка колбасы. Чтобы тоже поучаствовать в процессе  готовки Пятнистый принялся нарезать колбасу и сыр.
– Нет, сны вообще трудно описывать. Слов просто не хватает, слишком уж много ощущений и мало конкретики. Сон – это штука чрезвычайно личная. Я всё-таки хочу сделать упор на ненормальное поведение.
– А можно ещё вот как сделать… тебе чай или кофе?
– Чаю давай. Кофе я и так дома нажираюсь.
– Тогда сам наливай, – Греков выставил на стол пару кружек, – Ну так вот, о чём я?
– Ты говорил, что можно как-то по-другому напугать.
– Да. Опиши какое-нибудь событие. Пусть всё идёт нормально, как положено. Никаких там непонятных людей. А потом, в конце выдай что-нибудь зверское. Пусть читатель проникнется скучной, постной атмосферой, а ты в конце его по голове дубиной – шмяк.
– Думаешь, поймут?
– А тебе не по…?
– Представь себе, не по... . Между прочим, мне за это деньги платят,  на которые я хлеб себе покупаю. Ты тоже вот не часто рисуешь то, что тебе на самом деле по кайфу. На публику работаешь.
Глаза Грекова разгорелись ярче. Ты хочешь спора, говорили эти глаза, ты его получишь.
– Между про-очим, – радостно возвестил Греков, – Моя последняя выставка называлась Lumbus Ligvalis. Помнишь, как это переводится?
– Да помню, помню. Ты мне уже все мозги этим выражением вые..ал. «Блевотина» переводится, и что с того? Вот если бы ты прямо, без обиняков, назвал свою выставку «Блевотина». И по всему городу бы афиши пестрели с этим словом жирными красными буквами, вот тогда я понимаю. Эпатаж. А ты, гнусный шарлатан, за латынью спрятался.
– Это мы ещё обсудим сегодня, кто за чем прячется. И кто из нас в своих произведениях в матных словах закрывает буквы точками.
– Обсудим, обсудим, – кивнул Пятнистый, размешивая сахар, – Только я пожру сначала, а то что-то мне туго думается… Дай мне хле6.
Греков полез в шкафчик и достал оттуда шуршащий глянцевый пакетик.
– Ага, вот и табачок мой родимый. Чуешь, какой аромат, вишней пахнет.
Пятнистый отрезал ещё один внушительный ломоть сыра, вздохнул и принялся тупо покачивать ножом перед собой.
– Дай мне хлеб.
– Недавно такую песенку прикольную слышал: «Я стрельну себе в висок – потекёт весёлый сок». Весёлая такая… Хочешь послушать, правда у меня кассета в автомобиле осталась.
Пятнистый промолчал. Греков тем временем выставил на скатерть пару банок с маринованным содержимым и заговорил снова:
 – Видишь разрезанные вдоль огурцы? Они мне напоминают человеческие эмбрионы. Такие же скользкие, изогнутые и плавают в мутном рассоле. Забавно, да?
Павел взглянул на банку без всякого проблеска интереса. Он по-прежнему качал перед глазами ножом, словно сам себя гипнотизируя.
– Дай мне хлеб, – повторил он.
– А Вадим спал всю дорогу, видел!? – Греков заглянул в духовку, – Всю дорогу спал! Небось, пришёл домой и снова спать завалился. Он это всегда любил. Когда один, когда с девкой…
До Вадима Пятнистому было не больше дела, чем до маринованных огурцов.
– Дай мне хлеб.
Противно кашлянул холодильник. Греков сорвался с места и принялся кружить по веранде. Захлопали дверцы шкафов, словно на веранду приземлилась, складывая крылья, стайка деревянных птиц. Кровь прилила Грекову к лицу, и нос лоснился пуще обычного.
В окно, колыхая занавески, хлынул свет восходящего Солнца. Чёрные облака рассосались, и молодое небо уверенно наливалось здоровой синевой. Дерзкие блики засверкали на столовой утвари: ложках, ножах и кастрюлях. Даже старый холодильник разродился тусклым, матовым отблеском.
– Дай. Мне. Хлеб.
– А что она!? Что она!? Я ведь говорил тогда: убери грудило своё вонючее. А она хихикала. Правильно хихикала! Конечно, тебе легко, ты ведь Зевс, ты можешь. А я опять тогда обкурился, как бычий пень… – голос Грекова метался по комнате, едва не срываясь до визга. Он хватал то одно, то другое, отбрасывал и орал. Пятнистый невозмутимо смотрел на бушующего друга, не поворачивая головы. Только зрачки медленно переползали от одного края глаза к другому.
– Дай… мне… хлеб… – всё так же монотонно гнусавил Павел. Греков подбежал к нему, вплотную приблизив сведённое судорогой лицо. Нож качался между ними, словно перевёрнутый маятник.
– Дай… мне… хлеб…
– Хлеб! Хлеб! – вопил Греков.
– Дай мне хлеб.
– Хлеб ему! – орал Греков, хватая дымящуюся чашку и выливая её содержимое на Павла. Пятнистый глухо взвыл и вскочил с места.
– Дай мне хлеб, – повторил он, ударяя Грекова ножом в грудь.
– Хлеб! – не замечая торчащей из груди рукоятки, Греков набросился. Они заметались по узкой веранде, мучая друг друга ударами. Словно зло, жрущее само себя, два существа сплелись и исступленно рвали друг друга.. Сжатые пальца и ладони впивались в плоть. Что-то чавкало, свистело, сморкалось.
Банка слетела на пол и лопнула с оглушительным шумом, разбросав повсюду нерожденные эмбрионы. 
– Да-ай…
– Хлеба?! Хлеба?! –
Греков осыпал Павла мутными, неверными, но очень сильными ударами. Пятнистый уже не делал попыток защититься, он всё ползал и ползал ладонями по взмокшей груди соперника. Наконец, пальцы оплели рукоять ножа, и Пятнистый рванул на себя, что есть мочи. Брызнуло. Вскрикнуло. Греков взбулькал и принялся заваливаться на пол.
Писатель Павел Пятнистый, шатаясь, встал в полный рост и разогнул спину. Струйки крови текли весёлым соком из губ и ноздрей, собираясь на подбородке в тяжёлые капли. Выскользнул из потных пальцев нож и тихо брякнулся об пол. Греков всё ещё шевелился, скребя пальцами по пыльному линолеуму.
Вытащив из кармана Грекова связку ключей, Пятнистый вышел из дома, прихватив также пакетик с табаком. Павел забрался в автомобиль, молча курил, пуская клубы ароматного дыма, и смотрел то на небо, то на потёртую приборную панель. Щёлкнул магнитолой, наполнив салон душераздирающим пением. Потом полчаса курил и думал, думал и курил..

Я стрельну себе в висок,
Потекёт весёлый сок.
Если это повторить,
Будет вдвое веселей.

Когда нечего терять,
Можно долго протерпеть.
Можно весело смотреть,
И цветочки собирать.

Вытряхнув пепел вместе с остатками дорогого табака, Пятнистый завёл двигатель. Он ехал домой, где его уже ждала куча работы.