В Киеве опал последний каштан

Александр Павлович Чертиков, едкий писатель-сатирик, был преклонного вида, но этот вид, правда, смущал далеко не всех его почитателей. Все знали, что в душе у него вечно существует молодой человечек, озорной такой и небрезгливо веселый, с зорким, выхватывающим все мелочи житейского быта взглядом, помогающий ему в сочинительстве «фельетонистых» рассказиков, бьющих фонтаном остроумия, в которых непривычному человеку можно потонуть. На его творческих вечерах, тронутых дымкой иронического взгляда на жизнь, каждый не только смеялся до беспамятства, но и горько плакал… от всеобъемлющего ощущения счастья в той области, которую обыкновенно нарекают душой.
Как уже было сказано, внешне он был не молод: старикашка, порой падающий на выступлениях в обморок от взрывов хохота, - черт возьми, как же он не любил свое занятие! Но жить без него не мог, попросту привыкнув к своему кресту, несомому им в трепещущих и дрожащих от натуги руках, и гордился до тщеславия вложенной им долей в развитие культуры текущей Эпохи - он был очень стар.
С каждым годом его писание становилось все более затрудненным: дрожали руки, он часто писал мимо листа, не умел собраться с мыслями; иногда не чувствуя их присутствия, думал, что растерял их в молодости, бывал остроумен до тупости и туп до остроумия, уверенно творил по шаблону, но… публика все равно обожала его. По привычке.
За кулисами администрация держала наготове обитый красным бархатом гроб, который, вместе с венками, выдаваемыми каждому зрителю на входе, и церемонией панихиды, проходил в качестве одного из условий контракта выступающего. Заранее похороненный Чертиков должен был быть благодарен за предусмотрительность молодой жене своей Ларисе, женщине хваткой до опупения, в особенности в вопросах брака, семьи, любви и смерти.
Зритель запускался в зал заранее, массовик-затейник прогонял церемонию панихиды раза по три, при чем натуры слабонервные получали нервные срывы и освобождались досрочно от необходимости лицезреть и внимать выступлению, которое, к слову говоря, было гораздо менее эффектным. Далее на сцену под руки выводили и ставили подле микрофона главного виновника торжества – господина Чертикова, который в очередной раз что-то там натворил.
Ждала администрация, ждала и Лариса, а сатирик все не умирал; вылинял яркий бархат обивки, осыпалась хвоя с венков, но день шел за днем, год за годом, и энергия старика била по-прежнему: остро, язвительно, не смешно.
Вот он стоит на сцене.
Всю жизнь стоит…
И НЕ ПАДАЕТ!
Свет рампы бьет в глаза, по щеке течет слеза… да вроде и в памперсах неуютно. Но три таблетки ЛСД делают свое дело: голова светла и голос громок. Он не одинок - и публика с ним. Он что-то читает им – они что-то слушают. Он не понимает, как они могут это слушать, - они не понимают, как он может такое читать.
Так могло бы продолжаться вечно, но один случай положил этому конец.

Стоял, в принципе, неплохой вечер. Правда дождь моросил как-то искоса, залетал под зонт и бил наотмашь по лицу. С венком сосновых веток под мышкой (жалко, что не с книжкой) я брел в расстроенных чувствах в Клуб железнодорожников посмотреть на выступление этого Чертикова по приглашению этой Ларисы. Деньги она сулила немалые, но с похорон получала больше, поэтому выступления и не прекращались. «Мишенька,» - попросила она, виляя бедрами, и я согласился.
В фойе Клуба было шумно и ветрено. Осколки разбитого окна хрустели под подошвами, кто-то тихо интересовался «жив ли?», кто-то не стесняясь сказал «нет, усё!». Распластанный труп билетера на заднем дворике был подмочен моросью, от него тонкой струйкой возносился к тучкам тлетворный дух, тая в небесах, но каждый знал: уже два дня, как он не выдержал. Лариса жалостиво покачивала крупной головой с раскосыми глазами, но вызывать «скорую» не торопилась, не увязывая между собой эти, казалось бы, естественные причину и следствие.
Когда я вошел в зал, Чертиков уже эквилибрировал на краю сцены, упираясь губами в микрофон, и заспанными от бессонной ночи глазами щурился на публику. Громким голосом и невнятно произносимыми словами он повергал зрителей в шоковое состояние. Я упал в проходе и в дикой истерике, сопровождаемой стенаниями «когда же все это закончится?!», долетавшими со стороны потревоженных моими ползками людей, достиг пустующего места и на всем ходу упал в него. Заболел копчик, свело ягодицы, онемела челюсть; колики прошли по всему организму, и я затрясся в блаженстве.
«Великий человек! Великий человек!» – повторял я, как в бреду, но сознание противилось, требовало ухода из этого места, и я пополз обратно, внезапно обнаружив, что весь проход занят…
Ругательные блеяния сопровождались ударами копыт, взмахами хвостов и всеобщим похрюкиванием. Летающие коровы, загораживая свет люстр, роняли на меня массивные тени, планировали над самой головой и вновь взмывали к потолку. Все вокруг наполнилось живностью. Один лишь Чертиков, не обращая ни на что внимания, увлекся кульминацией воспроизводимого действия. Его голос гремел с далекого возвышения и как молотом по наковальне отдавался в стенках черепной коробки. Я подумал, что схожу с ума, чувствуя себя не просто свиньей, но и круглым ослом.
- Бе-э-э-э!!! – заблеял я в сторону Чертикова и показал ему пятачок.
- Не шуми, кругом люди спят, - ткнул меня в ребро вилами седой бес и поправил подушку.
Процокав в проходе, молодой козленок вспорхнул на сцену, поднес Чертикову цветы и, облобызав, скрылся.
- Вот что, Миша, - промямлил спросонок бес, - ты это… не прячь улыбку-то.
- Да иди ты к черту, - прокаркал я и полетел к выходу.
В дверях раскосая Лариса раздвоенным языком облизывала клыки. Огромная голова ее пыталась оторваться от земли, хвост беспричинно тянул за портьеру. «Хаба-хаба, баба!» - сказала на прощанье Лариса и сладострастно зажмурилась.
В фойе мертвый билетер приветственно помахал мне рукой и со словами «Ну что, тронулись?» прыгнул в окно. Посыпалось битое стекло, в нос ударило резкое благоухание свежего тлетворного духа. Два козла, забивая четвертого, спрашивали:
- Третьим будешь?
- Я презираю домино и вино.
- Дело твое. – Козлы обиделись и пропали в буфете.
Раненый кентавр в туалете заблевал рукомойники и, заметив мое появление, отважно закричал:
- Сдаю! – И показал мне авоську пустых бутылок.
- Я того… Мне бы этого…
- Что ж ты раньше молчал! – воскликнул кентавр и подвинулся. – Кабаны вот, - доверчиво объяснил он, указывая на ранение. – Такие вот сволочи…

В фойе дул сквозняк, и мое мокрое лицо, омраченное недавним сумасшествием, высыхало и разглаживалось. В голове звенели последние соображения.
- Антракт закончен, - объявила из-за портьеры крупная голова, и Лариса плотоядно улыбнулась.
Чертиков все еще крепился к сцене и, видимо, не собирался заканчивать.
«Как на посту,» - подумал я и досадливо сплюнул. Лариса утерлась, погрозила хвостом и уползла, так и не дав рукам воли.
Чертиков с веером расползавшихся листов в слабеющих руках, с попугаем на плечах и в окружении нечистой силы декламировал следующее:
- …и он тоже споткнулся об этот камень, упал, разбил лицо. А тем временем в Киеве опадали каштаны. Помню, моя бабушка варила вкусное варенье из малины. Брала этак малину и варила. Но она не варила варенье из каштанов, потому что это не вкусно и, кто знает, отравишься еще. Упавший человек очнулся и осмотрелся вокруг. Ему никто не помог встать, никто не утер его лица, хотя все носили галстуки. Он отряхнулся кое как и пошел прочь, грустно глядя поверх себя и подле себя. И только в Киеве тем временем опадали каштаны… Это был мой новый сатирический рассказ под названием «Каштаны» из цикла «киевских» рассказов. А теперь что-нибудь поновее… Когда в Киеве опадают каштаны…
- Вот разорались, - сказал седой бес, указывая на хоровод чертей. – И этот еще… с каштанами. Люди спать хотят! - И он поправил свою подушку.
Мне стало дурно. Я вышел. В фойе кто-то тронул меня за плечо.
- Ну что, совсем тронулись? – спросил мертвый билетер, разогнался и прыгнул. Уже третья брешь в окне пустовала лишь мгновение: послышались проклятия и влетевшая пара ведьм водворила билетера на место. – Все веселье испортили, кикиморы!
- Здесь празднуют? – не обращая на него внимания, спросили меня ведьмы и, получив утвердительный ответ, проскользнули в зал. Билетер прыгнул…

- Держитесь, ребята! – орал в трубку голос пьяного милиционера. – Иванов, по почкам бей! Так его, так! Добрый день. Старший лейтенант Угловатый на проводе… Что, Иванов? Верно, проводом, проводом его души! – Перед тем, как связь оборвалась, послышались беспорядочные выстрелы и чьи-то хрипы.
Я повертел трубку в руках и набрал номер снова.
- Говорит автоответчик. Оставьте информацию после звукового сигнала. Пи-и-ый!
- Алле, это милиция? – заволновался я.
- Говорит автоответчик оставьте информацию после звукового сигнала пи-и-ый! – повторили мне голосом старшего лейтенанта Угловатого, и я, успокоившись, продиктовал жалобу и точный адрес Клуба железнодорожников.
- Выезжаем, - сказал автоответчик и отключился.

- Эй, грешничек, огоньку не найдется? – маленький чертенок, на рожках которого мерно покачивался глубокий котелок, проплыл мимо, вальсируя с седым бесом. Последний держался за подушку и добродушно ухмылялся.
Вечер был в самом разгаре, когда с воплем «лежать, сидеть, стоять… не летать… короче, не с места!» ворвалось подразделение омоновцев с мертвым билетером на руках.
- Все веселье испортили, кикиморы! – визжал билетер, размахивая оставшимися конечностями.
- Не двигаться, кому сказал! – бесновался Угловатый, брызжа слюной. Но поскольку его, казалось, никто не слышал, он принялся палить в воздух из пистолета, сбив одну летающую корову.
В наступившей тишине слышался только голос Чертикова:
- …А в Киеве опал последний каштан… - И тут он начал подниматься. Сперва никто не замечал, как старик плавно покидает сцену, но гневный крик Ларисы «Куда?! А ну стой!» привлек к нему внимание.

В назревающей скуке такой исход произвел оживление. Послышались ахи-вздохи, люди повскакивали с мест и зааплодировали.
- Что тут происходит? – заорал Угловатый и, желая самоутвердиться, стрельнул еще раз.
- Тише ты, громила, - цыкнул на него седой джентльмен в потертом пиджачке. – Вишь, чего вытворяет! – И неожиданно завопил: - Браво! Бис!
Чертиков тем временем не спеша поднимался все выше и выше, срывая при этом неудержимые овации. Лариса, ползая по ковровой дорожке, громко причитала и призывала мужа опуститься.
- Что тут происходит? – повторил свой вопрос Угловатый.
- Ложный вызов, - ответил ему скорбный билетер, обняв Ларису за голову. – Бедненькая, все глазки выплакала, - утешал он ее. – Давай слезки вытрем. Ну-ка, что у нас там с глазками?
- Совсем окосели, - Угловатый повернулся да и вышел, выгребая из зала остальных мусоров.
Я ничего не понимал, но мне нравился красивый уход Чертикова.
В тот вечер в Киеве опал последний каштан. Попутный ветер гнал листву, а Чертиков летел высоко и улыбался от всей души нам, собравшимся внизу около Клуба. «Великий человек! Великий…» – бормотал я на приеме у психиатра.