Дом, где не все дома

Сергей Гончаров

Дом, где не все дома

История нижеследующего мемуара проста до безобразия. В один из прекрасных зимних дней у меня дома собралась небольшая компания друзей. Мы сидели, жрали пиво "Стрелец" вместе с горохово-грибным супом и трепались о том о сем. Под общий гвалт я и поведал (вкратце) эту историю. Один мой хороший знакомый, студент журфака, вытаращил глаза и гневно закричал в том смысле, что все это страшно интересно и что я должен все это, мягко говоря, обнародовать. Поначалу я с ним не согласился, а потом вдруг подумал: ч-черт, а почему бы и нет? История, действительно, вышла занятная, хотя, может быть, это только мне кажется.
Впрочем, начну по порядку.

Глава первая
Кошмары на улице Ленина
Началось все в ночь на 30 сентября 93 года. Осень в тот год, вообще, случилась какой-то ненормальной. То ли там, на Солнце, опять некие мистические пятна расползлись, то ли магнитные бури взыграли - но в конечном итоге Бог, видимо, отчаявшись навести какой-то порядок в нашей стране и в наших душах, плюнул с горя с высоты птичьего полета, после чего предоставил нас самим себе. "Дорогие россияне", разумеется, не преминули этим воспользоваться, и страсти к октябрю, как вы помните, раскалились до положения "а-ля семнадцатый год".
В моей личной жизни осень 93-го выдалась тоже не очень жизнерадостной: весь сентябрь проходил в тоске, печали, пьянке и депрессии. Трудился я тогда на полставки сторожем в детском саду "Ручеек", и кризис получился именно там, именно на рабочем месте и именно ночью, когда я (да простит меня должностная инструкция) лег спать. Впрочем, сплю я достаточно чутко, поэтому особых угрызений совести не испытывал. Опять же, с утра нужно было заниматься поисками какой-нибудь работы - прожить на полставки сторожа возможным мне не представлялось.
Расстелил на полу маленький матрасик, завел будильник на 4 часа утра (в пять обычно уже приходили повара) и завалился.
Среди ночи вдруг просыпаюсь, а в голове будто голос чей-то. "Вставай, - мрачно так говорит голос, - до двух часов ночи ты должен уйти отсюда, иначе тебе будет плохо". Я с боку на бок поворочался, попытался думать о чем-нибудь другом, но голос не исчезал, продолжал упорно твердить о своем.
Мне стало страшно. Дотянулся до настольной лампы, включил. На будильнике - без семи минут два. Тут я испугался уже окончательно. Одно дело, когда думаешь, что сам себе всякий бред внушаешь, а другое дело, когда оказывается, что этот бред вполне скоординирован по времени. Захватив будильник, я вышел на улицу. Помню, над детским садом висела огромная полная луна, и это еще больше добавило мне страхов: уже мерещились всякие упыри-вампиры, которые только и дожидаются двух часов ночи, чтобы вцепиться мне в горло.
Двинул я домой, бережно прижимая будильник к себе. Разумеется, неподавленные страхом остатки совести противились тому, чтобы я покидал рабочее место, но слишком это сопротивление было слабо по сравнению с тем ужасом, что обрушился на мою голову. "Посплю, - думал я, - дома (благо, что жил я всего через дорогу от места работы, на той же улице - Ленина), а в четыре часа вернусь, чтобы встретить поваров".
Домашняя обстановка несколько успокоила. Поставил я злосчастный будильник у изголовья - он как раз в это время демонстрировал полночь по Москве и два часа ночи по нашему - и прямо в одежде лег спать. И тут будто бы сны - не сны, видения - не видения, непонятно. Чудится мне, что звонит будильник, я встаю, иду на работу... И все происходит так ясно и отчетливо, точно на самом деле, лишь в голове какой-то туман стоит, словно и не я это совсем, а какой-нибудь зомби без права переписки... Иду я на работу, отпираю снова детский сад, захожу и вижу: мой матрасик, на котором я спал, весь в клочья разодран и измочален.
Мама дорогая!!! Тут я очнулся: лежу по-прежнему у себя дома, на будильнике - четвертый час утра, в голове - каша и дикий ужас. Только от одной мысли, что придется идти в детский сад, хватает дрожь.
Так я, скованный кошмаром, лежал несколько минут. А затем вдруг, в одно мгновение, все страхи рассыпались. Будто некто невидимый давил-давил мне на психику, а потом устал и махнул рукой: а тьфу на тебя. И показались все ужасы мне не только не страшными, но и даже забавными. Не дожидаясь, пока зазвенит будильник, я вернулся на работу. Разумеется, матрасик лежал на своем прежнем месте совершенно нетронутый. Луна зашла за деревья, и в душе у меня царил покой.
Тем не менее на следующий день я отправился к психиатру.

Глава вторая
Где эта улица, где этот дом?..
Врач-психиатр отнеслась к случившемуся со мной гораздо серьезнее, чем я ожидал. Более всего ее обеспокоил рассказ о голосе, который звучал у меня в голове. "Все другое - чепуха, - сказала она, - ночные кошмары случаются со всякими, но чужой голос - это уже галлюцинации". И она предложила мне пройти обследование в клинике неврозов, в Новосибирске. О психиатрической лечебнице речи и близко не было - клиника неврозов, насколько я понял, выслушав врача-психиатра, это что-то вроде санатория, где изучают и снимают стрессы. Я, понятное дело, согласился - кто же откажется лишний раз да еще и на халяву отдохнуть в санатории?
Таким образом,13 октября 93 года, где-то около шести вечера, я вышел из поезда на платформу новосибирского вокзала. Погода стояла отнюдь не санаторная - в сгущающихся сумерках валил мокрый снег, под ногами кишела полужидкая снежная каша. Все рекомендации по поиску клиники, которые мне дала докторша, оказались давно устаревшими - после того, как в Новосибирске запустили метро, маршруты автобусов в корне поменялись. По неким другим причинам поменялись и телефоны, и все мои попытки дозвониться куда-нибудь окончились неудачей. Оставался у меня только адрес, однако после проведенного на улицах города опроса выяснилось, что мало кто из коренных жителей представляет, где может находится такая улица и такой дом.
Дилемма обрисовалась следующая: либо ночевать на вокзале, либо искать вдовушку, либо на ночь глядя все-таки продолжать разыскивать эфемерный свой санаторий. К ночевкам на вокзале я уже к тому времени имел стойкое отвращение, что касается вдовушек, то в те времена я еще не был так испорчен, и некоторым образом терялся при знакомствах на улицах.
Так что, ничего не оставалось, как с двойным усердием возобновить поиски. Как известно, кто ищет, тот всегда обрящет - и вот в одиннадцатом часу вечера некий захудалый "пазик" довез меня на окраину Новосибирска, где, как мне все-таки удалось установить, и находился желанный мой санаторий. Еще в автобусе я навел справки у других пассажиров, где мне выходить и куда направляться после того, как покину "пазик". Мне все обстоятельно разъяснили, однако при этом разглядывали с очень странным, я бы даже сказал, болезненным интересом. Сейчас хочется думать, что именно в тот момент и колыхнулось в душе некое подозрение относительно профиля искомого заведения. Но, наверное, это не так - слишком я тогда был голоден, замерзш, устал, зол и нервен, чтобы делать какие-то выводы.
Но точно помню, при виде огромного забора, что отделял "санаторий" от внешнего мира, определенные подозрения колыхнулись в сердце: что-то тут не так. Ворота для транспорта были крепко-накрепко закрыты, а пешая тропа пролегла через встроенную в стену небольшую сторожку. В сторожке горел тусклый свет.
Долгое время на стук никто из сторожки не откликался, но терять мне было нечего: автобус ушел, мокрый снег продолжал валить, а в кармане лежало направление от врача-психиатра с предварительным диагнозом, что-то вроде хронической депрессии, хотя точно уже не помню. Наконец за дверью зашаркали.
- Кто? - спросили из-за двери мужским голосом.
Я объяснил, делая упор на то, что все-таки приехал издалека, по направлению.
- Почему без сопровождающего? - продолжался допрос из-за двери.
Я был шокирован. Вот уж действительно: почему без сопровождающего? За дверью молча выслушали сбивчивые мои объяснения, после чего открывать наотрез отказались.
- Что же мне теперь здесь замерзать? - разозлился я. - Я же из Свердловска приехал, можете вы это понять? Где мне ночевать?
Видимо, что-то в моих притязаниях показалось бдительному охраннику не лишенным разума. Во всяком случае после пятиминутного тяжелого раздумья он все же отважился приоткрыть дверь. "А ну-ка, - потребовал, - дайте-ка сюда направление". Спустя еще десять минут, ушедших на изучение документов, в сопровождении дедульки в заштопанной телогрейке я, томимый нехорошими предчувствиями, подходил к корпусу "клиники неврозов". Пациенты еще не спали, о чем гласили ярко освещенные окна. Все окна были забраны в тяжелые металлические решетки с толстыми прутьями.

Глава третья
Идиот из Свердловской области
Да, на окнах были тяжелые решетки, а двери внутри здания поблескивали толстенным стеклом. Ручек на дверях не было. "Идем к дежурному врачу", - коротко сказал дедулька, достал из кармана дверную ручку и только тогда открыл дверь. Уже на другой день я знал, что каждый из обслуживающего персонала дверную ручку носит при себе. А для пациентов - тех, что "невыходные" - вся страсть к свободе давно и прочно сузилась до размеров этой самой дверной ручки. Это был некий символ иной жизни, что протекала за стенами "санатория" для душевнобольных. Я бы даже сказал, символ власти, которой в той или иной степени обладал любой человек из врачей или обслуги.
Среди других постоянных жильцов "клиники неврозов" был, например, человек, который круглые сутки мучился только одной идеей: как открыть дверь. Постоянно он искал и выклянчивал какие-то железочки, постоянно он отламывал от тумбочек декоративные ручки, постоянно разрабатывал планы побега. А, выгадав момент, когда за ним (по его мнению) никто не наблюдает, он воровато подкрадывался к двери и ковырял замок очередной своей железячкой. Упорству его можно было только завидовать. Не помню, как его звали по-настоящему, но весь персонал называл его Медвежатником.
Однако все это я узнал гораздо позже, а пока, следуя за серьезным дедулькой-охранником в кабинет дежурного врача, я лишь разглядел как за другой дверью - в конце коридора - радостно подпрыгивает и машет мне руками какой-то человек в пижаме. Человек был явно не в себе. Господи, неужто меня поведут туда, за эти двери с толстыми стеклами и без ручек, где пляшет этот умалишенный?!
Пред очами дежурного врача - симпатичной пожилой женщины с усталыми донельзя глазами - я предстал с полным желанием все отрицать, начиная от галлюцинаций и кончая вообще своим намерением здесь переночевать. Кстати, как потом выяснилось, это и было роковой ошибкой - во-первых, я действительно вел себя как полный идиот, во-вторых, этот кабинет еще не знал пациента, который бы согласился: да меня держат здесь вполне обоснованно.
Говорили со мной так ласково, как еще никогда в жизни. Да, мы понимаем, что это какая-то ошибка. Да-да, разумеется, в бумагах все преувеличено. Да, вам и в самом деле можно хоть завтра уже ехать домой. Тем более, что вы ехали в клинику неврозов, а не в наше заведение. Но куда же вы на ночь глядя? Вы можете спокойно переночевать у нас, а утром отправится в дорогу. Только оставьте нам документы и предметы, которыми можно уколоться или порезаться. Нет, ни в коем случае мы не собираемся их у вас отнимать, но знаете, всякое может быть - вам же спокойнее. Завтра по первому же вашему требованию мы их вам возвратим.
Вообще-то мне повезло. Сыграл, безусловно, тот фактор, что я явился в лечебницу сам, без сопровождающего. Именно по этой причине меня не положили на первые три дня в наблюдательную палату, как это делали со всеми другими пациентами, а сразу же перевели в обычную. Наблюдательная палата - название говорит само за себя. То есть там собраны те несчастные, которых нельзя оставить без присмотра ни на минуту. Новичков, естественно, тоже стараются первые несколько дней держать под наблюдением - кто знает, на что они способны?
Однажды, когда я уже недели две прожил в этом доме скорби, нянечка ночью вдруг закричала дурным голосом. Мы - те, кто был более-менее нормальный - выскочили из палаты, ожидая увидеть что угодно. Выяснилось, что Игорь (парень проведший в здешних стенах, как рассказывали, девять лет) пытался, не вставая с кровати, задушиться полотенцем.
Впрочем, это я опять забегаю вперед. Одним словом, оказался я в палате номер, кажется, четыре. Шесть коек, но почти все они аккуратно застелены, надо полагать пока еще в ожидании своих пациентов. Только на одной сидел маленький мужчина с длинными седыми волосами и что-то ел, отвернувшись к стене. "Вы, наверное, есть хотите? - спросила у меня дежурная нянечка. - Ужин у нас давно прошел, но я посмотрю: запеканка должна остаться".
Так закончился мой первый вечер в психиатрической лечебнице. С трудом проглотив запеканку, я повалился на кровать, краем глаза наблюдая за соседом, который продолжал молча жевать. Затем дали отбой, но спал я плохо - вроде как бы уже и не боялся (плевать, думал я, будь что будет), но был, видимо, сильно возбужден, чтобы легко уснуть. На следующий день, в девять часов утра я записал в дневнике (который взял с собой и который не отобрали в кабинете дежурного врача): "Ночь провел плохо. То жарко мне было, то холодно. Мысли всякие абсурдные в голову лезли..." Сейчас, разумеется, уже и не вспомнить, что за мысли, но помню отчетливо, что утром я проснулся с одним желанием: "рвать когти" и побыстрей. Домой, домой, домой...
Начался первый мой день в психушке с маленького инцидента (который, впрочем, сразу все расставил по своим местам): мне захотелось побриться. Помятуя о вчерашнем обещании дежурного врача по первому требованию вернуть мне все мои документы, деньги и вещи, я направился к двери и попросил санитара выпустить меня.
Вы знаете, вот сейчас я пишу данные строки и понимаю, насколько все происходило банально, будто из плохого романа про психиатрическую лечебницу, куда запрятали очередного правдоискателя. Но со мной все произошло именно так банально, и очень даже странно, что в тот момент я не мог понять этого. Словно бы какая-то пелена пала на голову. Или окружение все-таки определенным образом влияет на мозг? Черт, не понять. Но одно знаю точно: в первый день я с улыбкой идиота пошел качать права.
Санитар был краток. "Пошел от двери", - сказал он спокойно. "Но мне обещали..." - робко возразил я. Санитар отвернулся - видимо, подобных разговоров у него за сутки дежурства набегало много и лишний раз тратить энергию он не желал.
Надо отдать санитару должное, именно в этот момент я наконец-то понял все. Остатков разума (неплохо, согласитесь, звучит эта фраза применительно к данному повествованию) хватило на то, чтобы подавить в себе желание размахивать кулаками и грозиться куда-то там пожаловаться. Если бы я "полез в бутылку", то через минуту уже лежал бы связанный в наблюдательной палате. И черт знает, когда я снова бы заслужил право переселиться в более-менее благополучное помещение.
"Так, - сказал я сам себе. - Это даже становится интересным. Что ж, остается приспосабливаться. Выживать".

Глава четвертая
Куда ж это, сударь, вас занесло?
Теперь, я думаю, самое время разъяснить читателю, что же это за такая лечебница, куда занесла меня кривая. Если кто-то думает, будто бы я попал в рядовую психлечебницу, именуемую в народе попросту дурдомом, он не прав. То есть в определенном смысле, конечно, прав, но не совсем. Рядовая психиатрическая лечебница в наше время - место жуткое. Порядки там хуже, чем в тюрьме, и смертность среди пациентов огромная. Во всяком случае, так мне рассказал Виталя - тот самый мужик с седыми волосами, которого я увидел в своей палате в первый вечер после прибытия на место. Несмотря на то, что рассказывал Виталя очень своеобразно: каждую фразу начинал спокойно, но под конец ее уже почти кричал, донельзя возбужденный, - так вот, несмотря на это, я ему сразу поверил. И затем слова его подтвердили многие другие мои собеседники, вплоть до заведующего больницей.
Наша обитель оказалась тоже психиатрической лечебницей, но с тем отличием, что она была платной. Сутки нахождения в ней обходились пациенту в 3 тысячи рублей, что, согласитесь, для 93 года сумма немалая. Разумеется, большинство из клиентов сами были не в состоянии за себя отваливать такие деньги, за них платили родственники. А многие из родных и близких даже старались устроиться на работу в клинику. Хоть кем, лишь бы иметь возможность оплатить содержание своего родного человека.
В наблюдательной палате лежал мужчина, который, как мне рассказали, раньше работал главным инженером какого-то крупнейшего предприятия в Новосибирске. Все у них было дома хорошо, одна беда - пил. Жена уговорила его закодироваться. Какое-то время мужик держался, но однажды "принял на грудь". Результаты оказались более чем плачевными: инженер не только "поехал умом" (и при том до полного идиотизма), но и оказался полностью парализованным. Поначалу жена его содержала в больнице на сэкономленные средства, а когда последние стали заканчиваться, всеми правдами и неправдами победила конкурс среди множества претендентов и устроилась работать в клинику нянечкой.
Как надо любить мужа, чтобы пойти за ним (даже не за ним, а за тем, что от него осталось, а остался от него лишь полнейший кретин, который ходил под себя и все время хихикал) в психиатрическую лечебницу! Если бы я не видел это своими глазами, я никогда бы не поверил.
Но, как говорится, вернемся к нашим баранам. То бишь ко мне. Лично я в клиенты не навязывался, родные за меня в нянечки не устраивались, да и платить я, в общем-то, не собирался. Какой тогда был резон меня держать? А резон такой. Как выяснилось (позже) здешняя больница, хоть и перестала быть клиникой неврозов, но по прежнему принадлежала к тому самому министерству, куда входили все атомные станции. Тогда это, кажется, именовалось Министерством тяжелого машиностроения. Я же приехал из городка, где вот уже 30 лет вертит свои генераторы Белоярская АЭС. Впрочем, точно всего хитросплетения ведомственных отношений я и тогда не понял, но понял одно: врачи тамошние просто не имели права меня сразу так отпустить. Тем более, за меня все-таки платили - платило государство.
Одним словом, оказался я в тихом спокойном местечке, которое можно было бы даже назвать классическим вариантом психиатрической лечебницы. Врачи и обслуга к нам относились без злости, с добротой и жалостью. Санитары силу применяли редко (во всяком случае при мне такого не было). Да и сами клиенты по большей части были людьми спокойными.

Глава пятая
Я Земля, я своих провожаю питомцев...
Хоть бейте меня, хоть режьте, но первый свой день в клинике я помню смутно. Видимо, инцидент с санитаром возле двери настолько подкосил мое и без того слабое психическое состояние, что все последующие часы у меня просто выскочили из памяти. Помню только, сижу я на диванчике в коридоре перед завтраком, и появляется на горизонте бледный юноша с глазами звездного странника. Идет юноша странно: головой откинувшись назад и далеко выпятив пузо. "Здравствуйте, - важно говорит он мне, протягивая руку. - Меня зовут Олег. А вас?"
В больнице Олежку звали Космонавтом. Вообще-то, на мой взгляд, тоже достаточно банально: какой дурак не мечтает стать космонавтом. Но, во-первых, Олежка был не просто романтически настроенным покорителем звезд - он разработал свою теорию космических полетов. Нормальные мужики (те, которые попадали с белой горячкой, а затем отходили) над ним посмеивались, клянчили постоянно: "Олежка, а меня с собой возьмешь, когда полетишь в космос? Ну хоть кочегаром?" Олег никому не отказывал. Но однажды как-то говорит мне: "Ну и дураки же они все. Как же я могу кому-то отказать, если в космос полетит целый кусок земли, со всеми, кто на нем живет. Оторвется от планеты и полетит". "Как так?" - удивился я. Оказалось, что в недрах планеты существует своеобычный хаос гравитации, но стоит только научится управлять гравитационными силами, и полеты в космос целыми континентами станет вещью обыденной. Та же самая гравитация не позволит улетучится атмосфере и, вообще, окажет самый положительный эффект на развитие цивилизации.
Другой отличительной особенностью Олежки можно назвать его пристрастие к нифелям. В простонародье так называют использованную чайную заварку. Очень Олег эти нифеля любил, мог есть ложками сколько угодно. Черт его знает, может он с них балдел, кайф космический ловил. Однажды я попробовал - такая гадость! Но, как говорится, о вкусах не спорят.
Чуть позже в мою палату поселили Дядю Сашу Комиссара. Тот был, в общем-то нормальный мужик, только храпел сильно да порой дурь на него находила, начинал до визга психовать. Почему-то здорово Комиссар с Олежкой Космонавтом подружились. Порой зайдет Олежка к нам в палату. "Дядь Саш, - просит, - познакомил бы ты меня с какой-нибудь женщиной". Несмотря на то, что выглядел наш космонавт по-мальчишески, было ему уже за тридцать, и он достаточно серьезно намеревался начать семейную жизнь. "А то, - кивал Дядя Саша. - Разве ж я не понимаю. Хошь вон с той познакомлю, что над кроватью у меня висит? Гляди, титьки какие! Загляденье". Но Олежку просто так не проведешь: "Это, дядь Саш, из журнала фотография, а я тебя серьезно прошу".
Надо сказать, что к женщинам у всех пациентов "Дома, где не все дома" отношение особое. Уверен, если бы какая-нибудь дама рискнула бы связать свою жизнь с тем же Олежкой Космонавтом или, скажем, с Олежкой Буратино, то в каком-то смысле она не пожалела бы. Наши клиенты относились к женщинам с почтением, которое переходило в благоговение. Взять того же Буратино - за женщину он готов был стоять насмерть, хотя сам по себе добряк, мухи не обидит. Больше всего ему нравилось помогать по хозяйству в раздаточной столовой: ходить с ведрами за обедом, вытирать столы, мусор выносить. А когда кто-нибудь, Медвежатник или Дед (о нем я расскажу чуть позже), уж сильно начинал досаждать женщинам своими попытками выбраться через буфет на волю, Олежка Буратино тут как тут. Машет руками и ногами, которые у него будто на шарнирах двигаются (за что и получил он такое прозвище), налетает на обидчиков, что твой коршун: "Уйди, дед, нехороший ты. Сейчас как дам тебе!" Но никто еще не видел, чтобы Олежка Буратино хоть пальцем кого тронул.
Кстати, о мусоре, и вообще - о хозяйственных работах. Поучаствовать в них было заветной мечтой каждого пациента клиники, но далеко не всем это доверялось. Работы были несложные, как я уже сказал - или помочь ведра с обедом из главной столовой принести, или мусор оттащить в контейнер, что стоял на улице, или еще что-нибудь в этом роде. Помогали обычно "белогоряченные" - они, как правило, были более-менее нормальными. А того же Космонавта или Медвежатника разве выпустишь на улицу? Но, бывало, иногда, с разрешения врача или санитара мы брали с собой кого-нибудь из "Наблюдаловки". Для тех это был просто праздник, и всю работу они старались делать старательно, с большой ответственностью.
Разумеется, все это я узнал позже, а пока, в первый день, я сидел на диванчике возле пальмы в горшке и знакомился с Олежкой Космонавтом. Все последующее: и завтрак, и обед, и ужин, и вообще весь день - будто вылетело из головы. Пришел в себя я только после ужина, когда впервые увидел Деда.

Глава шестая
Ты куда собрался, милый мой дедочек?
Вечером пациенты обычно собирались возле телевизора в фойе. Кто-то пялился в экран, кто-то просто так сидел, кто-то болтал. Отдыхали, одним словом. Я уже маленько пообвык и тоже после ужина вышел в люди.
На Деда я вроде как даже и внимания сразу не обратил, хотя с интересом разглядывал собравшуюся публику. Дед был тихим помешанным. Очень тихим, но при этом настырностью своей мог довести кого угодно до белого каления, тем более, что особого труда в "Доме, где не все дома" это не представляло.
Каждое утро и каждый вечер Дед собирал в сумочку все свои вещи (включая и остатки еды, что приносили ему родственники) и отправлялся на работу. Полный желания трудиться на благо родины, он подходил к главным дверям, долго стучался и уговаривал санитара выпустить его. Санитар, естественно, отказывал. Тогда Дед начинал обход всего больничного отделения. Поначалу он искал выход. Медленно и нудно, шаркая тапочками, бродил из палаты в палату, заходил в подсобки, в столовую, засовывал нос в любую щель и везде интересовался "насчет выйти".
Спустя час после бесплодных поисков наш Дед понимал, что уже на работу опоздал, после чего начинался новый круг обхода - на этот раз горемыка искал телефон, чтобы позвонить и сообщить, что он нынче задержится. Вновь с грустным усталым лицом маячил он в коридоре, заглядывал во все палаты, даже пытался по каким-то проводам определить, где стоит телефонный аппарат.
Вел себя Дед абсолютно тихо и безвредно, но, как я уже сказал, своей настырностью мог любого вывести из себя. "Дед, ты уже замотал туда-сюда маячить! - кричали мужики, сидевшие у телевизора. - Нет сегодня работы, выходной, понял?"
Но просто так Деда не проведешь: выходные от будней он отличал лучше нас - на выходные его забирали родственники домой. Кстати, весьма любопытный факт: явившись после выходных из семьи, Дед первые часы вел себя как совершенно нормальный человек. Замыкания начинались у него после обеда в понедельник. Впрочем, возможно это неким образом связано с режимом его бывшей работы.
Вот помню как сейчас: лежишь в палате после завтрака или после ужина, а коридоре шарк-шарк - Дед бродит. Постепенно шарканье приближается, дверь осторожно приоткрывается и появляется сухощавое лицо старика с печатью глубокой скорби. "Телефон?" - грустно осведомляется старец. - "Нет, Дед, у нас никакого телефона, - отвечает кто-нибудь устало. - Ты уже пять раз заходил и спрашивал..." - "А провода сюда идут?" - хитро подмечает старик. - "Это не телефонные провода, это сигнализация".
Как-то, спустя несколько дней, я все-таки смог разговорить Деда. Он, оказывается, был уверен, что больница - это его дом, а мы все - явление в его доме временное, вроде как гости. "Зачем тебе на работу, Дед? - спрашиваю я его. - Никто же тебя не гонит туда". Он посмотрел на меня грустно. "Нельзя, - говорит. - Иначе в лагеря отправят". Вот так! Наш Дед, оказывается, продолжал еще жить временами сталинских репрессий. Пострадал ли он или нет на самом деле в те годы, я так и не узнал, зато чуть позже от мужиков узнал историю старика.
Началось с того, что Дед купил "Запорожец". Надо полагать, копил он на эту машину чуть ли не половину своей жизни (как человек кристально честный), и, разумеется, очень он своей техникой дорожил. Некоторое время наш старик был счастлив, но однажды вдруг что-то в двигателе вышло из строя. Дед полез ремонтировать сам. В автомобилях он, надо признать, ни черта не соображал, но зато был очень упорный. И видимо, здорово его выбила из колеи эта поломка. Одним словом, кончилось тем, что прямо в гараже "крыша" у старца "поплыла в неведомые дали". В клинику он попал где-то за полгода до того, как там появился я.
Вы знаете, порой, наблюдая за пациентами моего "Дома", становилось до слез горько и обидно, что жизнь выбирает для страданий именно таких людей, которые, как правило, на голову выше по душевной чистоте всего окружающего мира. Хотя бы пример с Дедом - если бы все люди были подобны этому старику, прожившему всю свою жизнь по совести и даже после "сдвига по фазе" не утратившему честности, как бы мы тогда жили! Иногда казалось, что среди клиентов лечебницы гораздо больше уважения друг к другу, чем за окружавшим больницу забором. Это впечатление еще больше усилилось, когда мне разрешили выходить в город. И сравнивать.
Впрочем, после нескольких первых выходов "на гражданку", всякое желание покидать клинику у меня пропало - я предпочитал просто выходить в парк и бродить там. Парк вокруг лечебницы был знатный: огромные деревья как раз в то время стояли все в золотом наряде, погода исправилась - и осень приобрела оттенок золотой и тихой грусти.

Глава седьмая
Когда придут мясники
На второй день я наконец-то встретился со своим лечащим врачом Ольгой Михайловной (к сожалению, дневник мой сохранил только ее имя-отчество). О чем мы говорили, я уже точно не помню, но по большей части темы затрагивались философские: о смысле жизни, о смерти и иные подобные. "С месячишко вы у нас все-таки побудете, - призналась мне Ольга Михайловна. - Мы не можем вас отпустить просто так, не проведя хотя бы предварительного обследования. Но я распоряжусь, чтобы бритвенный прибор вам выдавали, хотя большинство пациентов бреются общими бритвами под наблюдением нянечек".
От предложенных уколов и таблеток я категорически отказался, помятуя о ранее читанных публикациях, повествующих, как из нормальных людей в психушках делают дураков. Но из меня дурака делать никто не собирался (да и времена те прошли), и Ольга Михайловна не настаивала (хотя призналась, что что-нибудь успокаивающее мне явно не повредит). В конце концов вместо уколов мне выписали циркуляционный душ, чему я обрадовался вдвойне или даже втройне: во-первых, это вообще процедура приятная, во-вторых, насчет помыться у нас были некоторые проблемы (душ в отделении закрывался, ключ хранила у себя нянечка и выдавала только после того, как душу измотает многочисленными расспросами), и в-третьих, посещение душа означало расширение круга знакомств, поскольку на процедуры ходили и пациенты других отделений, включая женские.
Кстати, о женщинах. Я имею в виду не тех женщин, которых принято называть обслуживающим персоналом, а прежде всего таких же пациентов, как мы, но из женского отделения. Разумеется, пообщаться мне удалось лишь с теми, у кого, как и у меня, был свободный выход в "свободный мир". Женщины как женщины, на меня лично они особенного впечатления не произвели. Запомнил я только двух из них, да и то чисто образно, без имен и фамилий. У одной был бзик на почве разных методов лечения, она постоянно что-то такое пыталась поведать о холестерине, отложении солей, массаже, иглоукалывании и прочих тоскливых вещах. Хотя производила она очень нудное впечатление, но на мой взгляд некоторые экземпляры "на воле" сдвинуты на подобной почве не в пример сильнее. Их я старался избегать всегда: как до психиатрической лечебницы, так и после.
Вторая женщина оказалась моей коллегой. Во всяком случае она уверяла, что работает журналистом. Любимой темой ее рассказов - о том, как ее "забирали". Вообще-то она была довольно приятной особой, много знала, умела рассказывать, но, к сожалению, принадлежала к среде правдоискателей-экстремистов. И была почему-то уверена, что неудобных журналистов по-прежнему отправляют в дурдомы. Я не спорил, хотя уже тогда придерживался мнения, что нынче неудобных журналистов просто покупают.
Тем не менее, общение с женской половиной заключенного под крышу лечебницы человечества вносило некоторое разнообразие в скучные больничные будни, и я всегда с удовольствием отправлялся на процедуры или на прогулку в парк.
Как я уже говорил, погода к тому времени наладилась. От той слякоти, которой встретил меня Новосибирск, не осталось и следа. Октябрь встал во всем своем великолепии: золотые деревья, безветрие, тихая грусть. Почти все свободное время я старался проводить в парке, во всю пользуясь правом свободного передвижения. Таких, как я, было в лечебнице не очень много - обычно парк выглядел пустынными, прогуливались лишь редкие счастливчики. А из-за оконных решеток на нас с тоской смотрели те, кто годами был лишен подобной возможности.
Почему-то все то время, что пребывал я в лечебнице, меня преследовали три вещи. Я не мог выносить запаха сигаретного дыма - мучительно начинала болеть голова. Повсюду мне мерещился сладкий аромат гашиша, который я запомнил еще с армии. И третья вещь, самая мучительная: тяготило душу чувство какой-то надвигающейся беды. Когда я выходил на прогулку, от первых двух напастей удавалось избавляться, а вот от предчувствие чего-то страшного не оставляло ни на минуту.
Именно под воздействием тех страхов я тогда задумал и там же, в лечебнице, сообразил коротенькую повестушку под заглавием "Когда придут мясники". Суть ее о человеке, который, устав жить в этом мире, свел счеты с жизнью и попал в потусторонний мир. Но "...счастье не разбросано по иным мирам, счастье - оно дома. Нужно только найти его. Такое счастье, чтобы хотелось летать и купаться в росе цветочных полян. Чтобы любить и верить в Царство Золотой Осени, где простим мы и где простят нас... А иначе придут мясники.
И они идут. Я слышу тяжелый гул их сапог из Бездны, я вижу отсветы их мясницких ножей, я чую рычание крылатых душегубов. И вырастает вокруг наших домов черные грибы мертвой плоти..."
Что-то я эту главу начал за здравие, а кончил мясниками. Впрочем, привел отрывок я лишь затем, чтобы показать, какие чувства тогда, почти пять лет назад, мной овладели. Бог знает, что тому виной: окружение лечебницы или общая ситуация в стране и мире, ведь мясники действительно шли и они действительно пришли к нам, чтобы нас же облагодетельствовать. Ну да пусть их, наша повесть не об этом.

Глава восьмая
Он и теперь живее всех живых
Постепенно палата моя все больше и больше заполнялась. И вдруг я совершенно неожиданно для себя обнаружил, что заполняется она как бы очень похожими друг на друга людьми. Как правило, это были наркоманы. Как правило это были наркоманы из новых русских. Я очень жалею, что почти не делал в тот момент записей в дневнике, но кое-кого я помню и без всяких записей.
В углу, под вентиляционной решеткой, поселился рэкетир - молодой еще совсем пацан - худой, лысый, весь какой-то недоделанный, но пальцы веером, грудь колесом. Однако держался он вполне скромно, надо полагать от того, что имел маленькую тайну: в вентиляционном отверстии хранил шприц и запас наркоты в пузырьке из-под зеленки. Время от времени он извлекал все это, лихо перетягивал носком ногу под коленом и куда-то в стопу вводил себе очередную дозу. "Дурень, - говорю я ему, - зачем же ты тогда в больницу ложился, деньги такие тратишь на лечение?" - "Сам ты дурень, - отвечает, - я же просто дозу сбить. Пусть кровь почистят, а то слишком много уже нужно для кайфа".
Напротив меня занял кровать Вова. Истинный "мясник", я чуть ли не с него писал свою повесть. Все было у Вовы хорошо в жизни, одна беда - пристрастился к таблеткам. Какие таблетки и в каких дозах "гонять", он знал, по-моему, лучше любого формацефта. С Дядей Сашей Комиссаром, который мог поддержать любой разговор, он мог часами об этом беседовать. Я называл его про себя Толстомордым, но жили мы в общем-то дружно. Единственное, что меня вышибало из колеи - ночной храп. Когда Дядя Саша храпел в одиночестве, это еще можно было перенести, но когда они начинали "петь" дуэтом, а рэкетир из угла тоненько "подпевать", мне оставалось только читать молитвы. В конце концов я забрал матрас и сбежал в палату к белогорячечным. Там мужики были попроще да и не устраивали таких ночных концертов. Правда, они курили прямо в палате, но мне удалось убедить их, что этого делать не стоит.
Убежал я, кстати, весьма вовремя - буквально на следующий день в ту палату поселили двух братьев-наркоманов, которых мы тут же окрестили Кувырками. Были они оба длинные, тощие и хитрые. Дня через два после появления у нас, началась у них ломка - вот уж жуть так жуть. Кричали наши Кувырки благим матом, писались наши Кувырки и какались. Впрочем, в себя эти джентльмены пришли подозрительно быстро. Как потом выяснилось, они наладились "подкрепляться" из шкафчика в процедурном кабинете. За этим делом их и застукали. Я даже полагаю, что постоянный запах гашиша преследовал меня отнюдь не случайно, хотя, опять же, кроме меня его ведь никто не замечал.
Впрочем, все эти наркоманские проблемы меня после переселения интересовали уже слабо. Мне было гораздо интереснее наблюдать эффект белой горячки, поскольку всех пациентов с этим симптомов направляли сначала в наблюдательную палату, а затем, когда они уже отходили, к нам в палату.
И хотя зрелище это по нашей жизни не такое уж диковинное, но я как бы в первый раз столкнулся, когда нормальный на вид мужик вдруг начинает прятаться за кадку с пальмой, чтобы его не забрал проезжающий мимо табор цыган. Кстати, цыгане в белой горячке - персонаж весьма популярный, тогда как про чертей я от своих соседей по палате не слышал ни разу.
А порассказывать они любили. И очень интересно, что, как правило, все ребята оказывались вполне интеллигентными и интересными личностями, вовсе не похожими на пропитых алкоголиков. Впрочем, не стоит забывать, что лечебница наша была в некотором роде элитной.
Среди тех, кто "не в себе" по жизни, тоже обрисовывались новые герои. С Лешей Лениным я познакомился сравнительно поздно - несколько дней он из-за сильного приступа буйности лежал в наблюдательной палате "на вязках". А личность эта была очень даже незаурядная. Привожу несколько строк из дневника, посвященных этому человеку. "Видный из себя парень, с благородной красивой бородой и интеллигентной внешностью. Постоянно спрашивает у меня сигарету. Иногда на него "находит" - начинает кричать какие-то ужасы, закатывает глаза, валится на бок. Кричит что-нибудь вроде "Больно мне!", "Человек! Человек!", "Я сигарета, я превращаюсь в сигарету!". Плачет, ходит постоянно злой, ругается грубо, но безобиден".
Порой Леша философствовал. "Ленинов у нас в стране три, - утверждал он. - Один лежит в Мавзолее, второй - это я, третий Ленин - в бегах, скитается по стране". Впрочем, свое родство с Лениным Леша воспринимал без привычной для душевнобольных серьезности, а вот в то, что бродит где-то по просторам России Владимир Ильич - 3, он верил беззаветно. Иногда Леша вдруг падал посреди коридора на землю и начинал ползти. Больница уже переставала быть для него больницей - в чистом поле он преодолевал пограничную полосу, чтобы скрыться в эмиграции. Видимо, тут он уже совмещал в одном лице второго и третьего Владимиров Ильичей. Подоспевших санитаров он обзывал жандармами, плевал им в лицо, после чего отправлялся в очередное "заключение" на кровать. С "вязок" Леша Ленин выходил обычно спокойным и был склонен к философии.

Глава девятая
Есть только миг между...
Максима привезли в лечебницу по второму заходу. История его, хотя не оригинальна и достаточно кратка, но меня поразила настолько, что хотелось бы о ней рассказать подробнее.
Был он самым обыкновенным парнем, возрастом около тридцати. Работал в Новосибирске на платной охране автостоянки, а по вечерам пел в ресторане песни собственного сочинения: "Ты живешь, и кидает по жизни тебя неустанно - из периода счастья кидает в период тоски. Каждый день для тебя - это лишь небольшой полустанок... на прекрасном и трудном, единственном в мире, пути".
Водились у Макса денежки, девки за ним гуртом бегали, жена в нем души не чаяла, друзья крутые уважали и всегда были на подхвате. Но и все такое прочее, по полной программе. Из "периода счастья в период тоски" жизнь его кинула на той самой платной стоянке, где он работал: попытались некие ребятки машину угнать, а Макс бдительно службу нес на боевом посту. Ну и дали ему по голове, чтобы не мешал. Видимо, дали неслабо, если потом его с трудом сняли с крыши какой-то легковушки, где он лихо отплясывал рок-н-ролл, и сразу отправили к нам.
Это был первый заход Максима в нашу лечебницу. Пробыл он здесь два или три месяца, а затем был переведен в обычную психушку - видимо, у родственников не нашлось достаточных средств, чтобы оплачивать 3 тысячи рублей в сутки. Да, надо полагать, и не подозревали они, какие условия в обычных дурдомах. Потом, когда поняли, денег все же наскребли, и Максима перевели обратно в нашу лечебницу. Однако, был это уже совсем другой человек, чем после первого несчастья. Иногда он, с трудом выговаривая слова, рассказывал, как в психушке его били санитары. Рассказывал спокойно, без каких-либо эмоций. Вообще, таких спокойных людей я в жизни ни до, ни после уже не видел. А ведь числился он у нас как малый, склонный к буйным поступкам. Но сильнейшие успокаивающие средства сделали из него робота. Рассуждал Макс как нормальный человек, с ним интересно было поболтать, вот только говорил он медленно да постоянно шумно глотал буйно выделявшуюся слюну.
Жена от него ушла почти сразу. Друзья, правда, пару раз приезжали, но не думаю, что их любовь надолго. Помню, я поинтересовался у Ольги Михайловны, лечащего врача, есть ли шансы у Максима на выздоровление. "Не все так просто", - сказала она. Оказывается, у Макса была предрасположенность к "сдвигу", поскольку кто-то из его родственников (кажется, отец) уже имел удовольствие побывать в клинике для душевнобольных. Достаточно было лишь толчка, чтобы психика разладилась.
Кстати, сейчас написал, что "достаточно лишь толчка" и сразу вспомнил еще одного джентльмена нашей лечебницы. Звали этого джентльмена Шура. Было Шуре лет сорок на вид, невысокого роста, белобрысый, с залысиной на челе. Прибыл он к нам в больницу так, как, наверное, прибывает на зону вор в законе. Из наблюдательной палаты он сбежал сам, прихватив матрас, но врачи не стали возвращать его обратно, поскольку производил он впечатление хотя крайне неприятного, но вполне нормального индивидуума.
Мое знакомство с ним произошло следующим образом: после обеда я помогал буфетчицам расставить столы и стулья в столовой (она же была и холлом, где стоял телевизор). Белобрысый Шура как раз бежал мимо с матрасом. "Эй, ты! - приказал он мне. - Зайдешь в наблюдательную палату, заберешь на койке у окна мою сумку". Тон его не допускал никаких возражений.
Поначалу я несколько опешил. Вообще-то интересно, мудрый Шура всегда так по жизни себя вел или привык повелевать, пока лежал в наблюдательной палате, где "устраивал дедовщину" среди Медвежатников и Космонавтов? Придя в свою палату, я обнаружил, что лихой господин уже обосновался там, заняв пустующую кровать.
Морду я ему набил ночью. Но не за дневное его дурное поведение, а за то, что он демонстративно курил в палате, хотя его и предупредили, что у нас не курят. Я проснулся от сильной головной боли (как я уже писал, в то время у меня почему-то от дыма начинала сильно болеть голова), открываю глаза - Шура дымит, не вставая с постели. "Шура, - говорю, - мы же договаривались не курить". "А пошел ты, - отвечает, - на... Недоумок юродивый".
Ничего бы, наверное, и не произошло, но когда он упал на пол, я не удержался и добавил ему ногой. И Шура наш вдруг, не вставая, кинулся искать какую-то картошку. "Картошка, я тут складывал картошку!" - запричитал он и начал поднимать матрасы на кроватях. Сердце у меня похолодело. Остальные мужики, которые были на ногах уже в первый момент нашей драки, тоже растерялись. Разумеется, примчались и санитары. Шуру быстро повязали и утащили в наблюдательную палату. Меня, как ни странно, не тронули.
"Мама дорогая! - думаю. - Что же я натворил?" Не бери в голову, успокаивают меня мужики. Этого козла надо было днем еще вышвырнуть из нашей палаты. А завтра что-нибудь придумаем.
Придумывать, впрочем, ничего не понадобилось. С утра меня вызвала Ольга Михайловна и... поблагодарила. То есть, не впрямую, конечно, но призналась, что если бы не ночные события, неизвестно, смогли бы установить врачи точный диагноз. Кстати благие крики Шуры, который лежал привязанный к кровати, были слышны из наблюдательной всю ночь и весь последующий день. То он продолжал требовать свою картошку, то потом лезли к нему в окна цыгане (опять цыгане!), то вообще не разберешь что.
Больше из наблюдаловки сей джентльмен не появился. Вот вам и толчок.

Глава десятая
Этот безумный, безумный мир...
Из дневниковой записи: "Короче, когда пришел срок покидать больницу, мне даже было немного жалко, хотя рвалась душа из надоевших стен этого дома скорби. Привык я там. К Деду привык, который каждое утро и каждый вечер на работу собирался. К Олежке Космонавту, к Леше Ленину, ко всем остальным и ко всему остальному".
А уже значительно позже, по происшествию нескольких дней после возвращения, я вдруг с хрустальной до скрипа ясностью осознал одну простую истину: по большому счету со своей жизненной философией не очень-то я и отличался от всех других завсегдатаев "Дома, где не все дома". Боже мой, вспыхнула ярким пламенем в голове мысль, как же зыбка та грань, что отделяет меня от, скажем, Медвежатника! Тот рвался из стен больницы, а я разве не рвался?
Да черт возьми! Разве ж только обо мне одном речь - и поныне порой возникает ощущение, что весь этот мир гораздо более безумен, чем люди по ту сторону дверей без ручек. Так ли уж отличается тот же Леша Ленин с его мыслью о тройственности вождя мирового пролетариата от людей, которые из найденных останков царя сделали целый политический спектакль "на бис" на фоне разваливающего государства и нищающего народа?
Так ли страшен для страны Дед, чтобы прятать его за толстые стекла дверей и окна с решетками? Страшнее ли он людей, которые способны ввести танки в многомиллионный город и устроить стрельбу по своим политическим оппонентам?
И если сравнить Макса, которого накачали до предела успокаивающими уколами, со всеми нами, впитывающими успокоительное из телевизионного благовещания (одно только "Голосуй или проиграешь" чего стоит) и млеющими от мыльных сериалов или от многочисленных игрищ с раздачей дорогих подарков. В чью же пользу будет сравнение, если Макс хотя бы не волен выбирать, а мы - вольны, но при этом выбираем "успокаивающее зомбирование"?
Может быть, не пациентов "Дома" отделили от этого мира, а нас с вами Бог отделил от них, чтобы сохранить в неприкосновенность этого маленького островка добродушного безумства среди безумства страшного?
Ольга Михайловна, лечащий мой врач, все-таки докопалась до сути моих галлюцинаций. Все дело в наркотиках, которые я полтора года употреблял в армии. Правда, с тех пор прошло много лет, но по словам врача, бывает, что последствия сказываются и еще позже. Что ж, я не спорил. Я понял и еще одну простую вещь: как мало нужно, чтобы оказаться по другую сторону ручки без двери навсегда. Мы бываем в этой жизни часто несдержанными, взрываемся эмоциями. Там этого делать нельзя - иначе наблюдаловка, уколы, потеря доверия со стороны врачей. И все последствия этого.
Когда мы прощались, Ольга Михайловна сказала ласково: "Брось, Сергей, копаться в этой жизни. Иначе к Новому году опять у нас будешь. А второй раз просто так мы тебя не отпустим". Поначалу я не придал значения этим словам, но когда (уже значительно позже) осознал, насколько зыбким было мое положение в эти двадцать дней, проведенных в стенах лечебницы, я испугался. А еще много позже, когда окружающий мир уже переполнил отпущенную ему чашу безумия, когда из нас принялись делать дураков насильно и массово, я даже немного пожалел, что оказался в не той клинике, а в этой.
Вот, пожалуй, и все, что я хотел рассказать в этой занятной истории, случившейся в конце 93 года. 5 ноября я сел в поезд, а 6 был уже дома.
Возможно, кому-то сия эпопея покажется кое-кому достаточно нудной из-за своих философских отступлений. Возможно, не блещет моя рукопись эпистолярным умением. Но одно качество в ней несомненно, и я беру на себя смелость утверждать, что все описанное выше - абсолютно достоверно.  Ну а тем людям, кому сильно наскучили философские отступления, наступления и преступления, я могу ответить лишь: что поделаешь - мне так захотелось.