Сны об апокалипсисе конспект романа

"Я видел сон, но это был не только сон..".

Дж. Г. Байрон

"Я жизнь отдам, чтобы поэта стон
Перевести: "Все это был лишь сон..".

А. Вознесенский.

В тот вечер я оторвался от компьютера, как обычно, в половине четвертого утра. Наверное, можно было бы поработать еще, но в семь уже надо было вставать и вести в садик младшую дочурку. Увы, я не Наполеон, и для того, чтобы сохранить работоспособность на весь следующий день, мне нужно часа два-два с половиной поспать.
Сбросив рубашку и джинсы, я взглянул на спящую жену, по-девчоночьи обиженно надувшую губы во сне, выключил ночник и нырнул в кровать, с наслаждением вытягивая в ней ноги. Спать совершенно не хотелось. Я попробовал спланировать следующий день, затем начал вспоминать день, который уже остался в прошлом и неожиданно споткнулся на этом, так как чувствовал, что в этот день произошло что-то крайне важное, о чем надо бы вспомнить и подумать, но я никак не мог понять, чего же, собственно говоря, я хочу от самого себя... Вновь и вновь я возвращался к раннему утру, доходил до полудня и дальше снова возвращался к утру, словно соскальзывал вниз с ледяной горки...
Раз соскользнул, два соскользнул, три соскользнул...

* * *

Какое-то время я, видимо, скользил почти бессознательно, пребывая в состоянии полубодрствования-полудремы, а когда пришел в себя, то увидел, что бегу вместе с сотнями других солдат по какой-то усеянной камнями долине, залитой алым светом. Я узнал бы эту долину из тысячи других, потому что именно здесь меня гоняли на моих последних армейских сборах, посмеиваясь над моим животом и моей одышкой. Только теперь я бежал по этим камням совершенно легко, не чувствуя никакой одышки и прямо от живота стрелял и стрелял, как заведенный, из своего "узи" в двигавшиеся навстречу фигуры, а патроны в моем рожке никак не кончались.
И именно поэтому я понял, что уже сплю, и все это мне только снится, потому что в жизни одного рожка "узи" никогда не хватает надолго. А еще потому, что все вокруг было залито неярким алым светом, словно дело происходило в огромной комнате для проявки фотопленки, в которую кто-то притащил все эти декорации - камни и сухую почву Иорданской долины, фигурки солдат, бегущих рядом и бегущих нам навстречу и тоже, как и мы, непрерывно стреляющих из автомата, освещая алый воздух нестерпимо белыми вспышками огня.
Рядом со мной падали в ало-зеленые островки травы люди, а я все бежал и бежал в этом сплошном грохоте огня, точно зная, что меня не убьют, что трассирующие пули предназначены для всех остальных, но никак не для меня, потому что все это - лишь сон, а того, кому он снится, как известно, не убивают, потому что иначе он просто не сможет досмотреть его до конца.
И еще я знал, что это и есть война - та самая война с арабами, о которой мы столько говорили, и что началась она совсем недавно - может быть, час, а может полтора назад. Я не знал, откуда я это знаю, но знал это совершенно точно...
Неожиданно рядом со мной возник Ави - мой знакомый по сборам, такой же невысокий и плотный, как и я, тоже с бородкой, но еще ниже меня ростом, из-за чего у него всегда была куча неприятностей.
- Прекрати стрелять, идиот! - крикнул он мне.
- Что?! - из-за стоявшего вокруг грохота я его поначалу просто не расслышал.
- Я говорю: прекрати палить!
- Какого дьявола?! Они же наступают! - крикнул я в ответ, стараясь перекричать оглушительное лаяние автоматных очередей.
Мы оба остановились, а все остальные продолжали бежать, но двигались они в этом дьявольском красном свете словно в замедленной съемке, пробегая за минуту метр-полтора, не больше.
- Я тебе говорю: их уже не остановить. Я только что слушал радио, - сказал он, показывая на прицепленный к его поясу приемник. - Иранцы обстреливают с берега Ашдод и Тель-Авив, палестинцы взяли Ашкелон, сирийские танки в Галилее! Мы уже в окружении, так что надо сдаваться. Ты понял или нет? Сда-вать-ся!
- Хрена с два! - ответил я. - Лучше пустить себе пулю в лоб, чем попасть в руки к этим зверям...
- Придурок! - крикнул мне в лицо Ави. - Да нам же сказочно повезло. Мы попадаем в плен не к иранцам, не к сирийцам или палестинцам, а к иорданцам. Король Иордании - цивилизованный человек, он не позволит, чтобы его армия зверствовала с военнопленными. Кроме того, у него до последнего дня были с нами прекрасные отношения... Вот увидишь, он просто сдаст нас американцам... Пойми - Израиля больше нет, все кончено...
Так мы стояли и разговаривали под огнем, а вокруг нас все продолжали бежать, и я уже отчетливо видел лица надвигающихся на нас и стреляющих так же, как и мы, от живота, иорданских солдат. В какой-то момент я вдруг понял, что нахожусь не в 1997-м, а в 199...-м году и вдруг вспомнил все, что предшествовало этой войне, вспомнил то, чего никогда не было и вместе с тем то, что было пережито страной за эти несколько десятков совершенно безумных месяцев.
...Падение правительства Натана Биньямини. Улицы, обклеенные портретами Баруха Эхуди во время предвыборной кампании, бесконечные разговоры по радио и ТВ о том, что именно Эхуди является лучшей кандидатурой, ибо как бывший начальник Генштаба он будет стоять на страже стратегических интересов страны и наилучшим образом совместит мирный процесс с вопросами безопасности...
Что там было потом?...
Ах да, скоропалительный мир с Сирией, полное отступление с Голан, сдача Иудеи и Самарии... Что же было им еще нужно, этим тварям? Почему они полезли на нас, причем всего через несколько месяцев после подписания последнего мирного договора?!..
У меня не было ответа на этот вопрос, да это было и не важно.
Важно было то, что Израиля больше нет, или очень скоро не будет, а в Тель-Авив, там, где остались жена и дети, сейчас входят персы, маршируя по его улицам своим странным, подпрыгивающим шагом. Я представил себе, как они поднимаются по ступенькам моего дома, как трое иранских солдат входят в нашу трехкомнатную "хрущевку" и останавливаются взглядом на моей жене и десятилетней дочке... От подкатившего к горлу комка боли и ненависти стало сухо во рту, и я понял, что не могу, не имею права сдаваться.
- Ну, чего ты стоишь, давай, поднимай руки вверх, они уже близко! - дернул меня за плечо Ави.
- В конце концов это только сон, - подумал я и поднял вверх правую руку с "узи", который словно приклеился к ней и никак не хотел падать на землю...

* * *

Я так и не понял, в какой момент исчез заливавший все вокруг алый свет и освещение стало совершенно нормальным - обычный день, с нежарким солнцем и ветерком. Я, Ави и еще четверо или пятеро ребят в форме ЦАХАЛа стояли окруженные иорданскими солдатами в темно-зеленой пятнистой форме и прямо напротив меня стоял офицер с узкими черными усиками, а в моей правой поднятой вверх руке все еще был "узи" с неразменным рожком.
- Брось оружие, - сказал мне офицер, державший свой автомат дулом вниз.
"Черт возьми, - подумал я, - почему он так уверен, что я вот так, запросто, брошу оружие? А если я сейчас возьму и вместо этого выстрелю в его холеную морду, а затем буду палить и палить по арабам, пока они не изрешетят меня пулями?..".
"Ну, давай же, - сказал я себе, - все равно рано или поздно ты должен будешь умереть. И по большому счету абсолютно все равно, когда это произойдет - сейчас, завтра или через десять лет, результат будет один и тот же. Так что, давай, будь мужчиной... Врежь им, а потом все будет кончено, ты уже не будешь ничего чувствовать... Ну!"
И в этот момент я представил, как пули одна за другой входят в мое тело и каждая из них отзывается адской, нескончаемой болью, и у меня невыносимо засосало под ложечкой. И автомат сам отклеился от вспотевших пальцев и тюкнулся в песок.
Я оказался самым обыкновенным трусом, а может быть, даже хуже, чем трусом, и в то же время в этот момент во всем теле наступило какое-то облегчение, как будто я слишком долго держал дыхание после вдоха и вот мне, наконец, разрешили выдохнуть. Я ненавидел себя, и в то же время мне было ужасно жалко самого себя, оказавшегося в такой передряге, которая окончательно доказала мне самому, чего я стою.
- Порядок! - сказал иорданский офицер на иврите. - Вперед!
И мы побрели вперед, чтобы присоединиться к сидевшим в метрах пятидесяти прямо на земле остальным пленным. Перед тем, как сесть рядом с ними на землю, я попытался прикинуть, сколько же нас здесь, посреди голой пустыни. Выходило, человек пятьдесят, может, чуть больше...
И то, что я не один такой, почему-то успокоило меня, хотя омерзительное чувство брезгливости к самому себе никак не хотело проходить.
- Все будет в порядке, вот увидишь! - сказал мне Ави, когда солнце уже начало заваливаться за горизонт и нам велели устраиваться на ночлег прямо на земле. - Иорданцы - это не сирийцы. А король Хуссейн - цивилизованный человек...

* * *

Утром я проснулся от сильного удара в бок. Иорданский солдат стоял надо мной, ударяя меня ботинком, отчего в легких возникала пронзительная режущая боль, и я почувствовал, что мне катастрофически не хватает воздуха.
- Подъем! Выстроиться по росту! Вста-ать! - разносились вокруг голоса на непривычном, слишком гортанном иврите, и мы поспешно поднимались с земли и чисто механически находили свое место в строю, отодвигаясь назад, если стоявший впереди парень оказывался выше ростом.
Когда мы, наконец, построились перед нами появился тот самый офицер с узкими усиками, который велел мне бросить автомат.
- Этой ночью, - сказал он, отчетливо отделяя одно ивритское слово от другого, - произошел неприятный инцидент. Один из вас попытался бежать и убил одного часового-мусульманина. Я хочу, чтобы вы поняли, что мы не потерпим ничего подобного. Я хочу, чтобы вы знали, что каждый из вас отвечает не только за себя, но и за всех остальных и должен препятствовать тому, чтобы нечто подобное повторялось в будущем. И потому сегодня будет расстрелян каждый второй из вас. Отсчет начинается с головы...
- Первый, - он подошел к началу строя и показал пальцем на стоявшего впереди всех высокого, почти под метр девяносто, парня.
- Второй, - сказал он, и вытолкнул из строя рукой стоявшего за ним...
- Первый... Второй... Первый... Второй...
Чем ближе, подходила очередь ко мне, тем больше усиливался холодок в груди и в мочевом пузыре появлялась неприятная тяжесть. Я не хотел быть первым, меня трясло при каждом новом счете, и я видел, как стоявший через одного от меня Ави тоже судорожно глотает воздух. Я не верил, я не мог поверить в то, что меня или кого-то еще вот сейчас, через минуту расстреляют. Ведь где-то еще существует большой мир, который не должен допустить этого, который обязан поднять шум, если это произойдет, а я не думаю, что королю Хуссейну нужен шум в мировой прессе...
Где же они, эти чертовы журналисты, которые постоянно путались у нас под ногами в Хевроне, щелкая фотоапаратами каждый раз, когда мы передергивали затворы автоматов, чтобы выпустить резиновые пули по тем, кто швырял в нас камни?! Но ни одного журналиста не было видно в этой постепенно раскалявшейся от все выше и выше поднимающегося солнца пустыне...
Эти мысли на какое-то время отвлекли меня от моего страха, но затем он снова вернулся и у меня уже звенело в ушах от все ближе и ближе подходившего голоса:
- Первый... Второй... Первый... Второй... Первый... - палец указал на меня, и я почувствовал, как у меня перестало сосать под ложечкой. И вслед за мной облегченно вздохнул Ави.
- Второй, - палец уперся в стоявшего рядом со мной белого, как мел, парня с пересохшими губами и вытолкнул его из строя... Я подумал, о том с какой странной обреченностью, молча, каждый из них принял свою судьбу, и только потом понял, что от животного ужаса, охватившего в тот момент все их существо, никто из них не мог произнести ни слова. Даже если бы кто-то попытался что-то сказать, у него ничего бы не получилось, ибо человек перед лицом смерти становится глухонемым.
Через несколько секунд счет был закончен и всех "вторых" отвели всего метров на десять, а затем как-то вдруг, неожиданно открыли по ним, молчащим, огонь сразу из полутора десятков стволов. А мы стояли, глядя на то, как они падают, и нам хотелось лишь одного: чтобы поскорее кончился этот грохот, чтобы поскорее кончилось это все, но они стреляли и стреляли, стреляли, скаля в улыбках зубы и на ходу вставляя новые рожки в свои американские автоматы.
Только через час нам разрешили похоронить их, выдав короткие и тупые саперские лопатки. Когда мы рыли эту могилу, долбя жесткую, каменистую землю, я хотел спросить Ави, что он теперь думает об иорданцах и короле Хуссейне, но так ничего и не спросил.
Мы зарыли их в землю, наших братьев, и те, кому это было можно, прочли по ним поминальный кадиш, чтобы успокоились их души и утихла боль, которая раздирала их тела в последние мгновения жизни.

2.

Так нас осталось двадцать семь из пятидесяти трех. Вторую ночь мы провели под открытым небом, доедая сухой паек. Только после полудня нам в первый раз дали попить. Иорданцы притащили огромный, немытый котел из под мяса, в котором плескалась теплая вода, и мы жадно черпали ее ладонями, а потом наполнили ею свои фляги - единственное, что нам оставили из нашего снаряжения.
Весь день мы почти не говорили друг с другом и старались не встречаться глазами, ибо каждый из нас стыдился себя и ни у кого не было желания говорить о том, что с нами произошло.
Ночью я лежал, глядя на высокие звезды и думал о том, что там, с женой и детьми. И снова я представлял, как бородатые иранские солдаты входят в нашу квартиру и отказывался думать о том, что могло быть дальше... А утром нас снова подняли пинками, построили по росту, и, заняв свое место в строю, я почувствовал, как у меня трясутся руки. Но на этот раз нам просто велели садиться в грузовики, и повезли в сторону Бейт-Лехема.
К нам в кузов не посадили ни одного охранника, так они быи уверены, что мы не попытаемся бежать. И правильно, что были уверены: по дороге двигались и двигались вместе с нашим грузовиком танки и бронетранспортеры, словно нам хотели подемонстрировать всю мощь иорданской армии.
Мы не знали, куда нас везут, но лично мне было на это глубоко наплевать. Я хотел только одного: чтобы эта дорога длилась, как можно дольше, потому что пока мы ехали, я чувствовал себя почти свободным...
Так мы ехали и ехали, и когда напротив нас возникло приземистое квадратное здание гробницы праматери Рахели я вдруг увидел ЕЕ - хрупкую, невысокую, завернутую в белое покрывало. Рахель, любимая жена Иакова, стояла у дороги и плакала - плакала по всем нам, так легко проигравшим свою страну.
- Смотри! - толкнул я локтем сидевшего рядом со мной Ави. - Это Рахель, ты видишь?
- Совсем йокнулся, - сказал он, бросив беглый взгляд на дорогу и отворачивая от меня лицо. - Черт знает что тебе мерещится. Обыкновенная арабка...
А еще через пять минут мы уже спрыгивали на землю на какой-то армейской базе и присоединялись к таким же, как и мы - заросшими, изнывающими от жажды, все время смотрящими куда-то в землю, в болтающихся льняных гимнастерках, на которых было вышито слово "ЦАХАЛ".
На это раз никто нас не строил, мы остались стоять так, как стояли, а на дощатое возвышение поднялся иорданский полковник - маленький, лысый араб с жестким смуглым лицом.
- Евреи! - громко сказал он на английском. - Я хочу, чтобы вы меня внимательно выслушали и хорошо запомнили все, что я скажу. Вы проиграли, и сегодня почти вся арабская земля освобождена от вашей оккупации. Вы сдались в плен, и это было единственно правильное решение. И пока не кончится война, вы находитесь на положении военнопленных. Когда она закончится, вы будете освобождены, потому что мы не собираемся уподобляться вам и выгонять вас отсюда палкой. Тот, кто захочет остаться жить в Палестине, может остаться здесь жить, если он признает все законы мусульманского государства. Тот, кто захочет уехать - сможет потом уехать. Но сейчас вы - военнопленные. Мы гарантируем вам жизнь при условии, что вы будете следовать всем правилам поведения, установленным для военнпленных. В противном случае в действие вступают законы военного времени...
Он вытер лоб носовым платком, затем громко в него высморкался, достал из кармана сложенный вчетверо листок и дальше уже читал по бумажке:
- Вы должны беспрекословно выполнять ту работу, которая будет вам поручена. За неповиновение - расстрел. Вы должны исполнять любое требование иорданского военнослужащего, от кого бы оно ни исходило - солдата или офицера. За вступление в пререкания или отказ от выполнения - расстрел. Запрещается первым заговоривать с мусульманским солдатом или офицером. За нарушение этого правила - расстрел... Запрещается выходить за пределы установленной для вас зоны без особого приказа мусульманского солдата или офицера...
Он читал еще минут пять, а может, и все десять, но после этих слов я уже перестал следить за его речью, тем более, что я вообще плохо воспринимаю английский. Я стал вспоминать то, что он сказал до этого... Как он там выразился?! "...пока война не кончилась..". Значит, сегодня, через три дня после того, как она началась, война еще не кончилась! Даже если наши сдали Тель-Авив, Ашкелон, Ашдод, Хайфу, где-то они еще держатся! Черт, как бы узнать, где именно, что вообще происходит в мире!.. Впервые за эти три дня я ощутил, как мне катастрофически не хватает радио и телека. Двое с половиной суток я словно забыл об их существовании, а теперь просто не представлял, как вообще можно без них жить...
Пока я пережевывал эти мысли, началось распределение на работу. Мне с Ави выпало выволакивать мусор с кухни на помойку, и это было не так уж плохо, хотя все достоинства этой работы мы оценили лишь потом. Тощий, явно всю жизнь недоедавший иорданский солдат, лениво проконвоировал нас к месту нашей работы и через полчаса мы уже набирали лопатами какую-то тошнотворную массу, грузили ее на тачку и отвозили с задворков кухни к огромной выгребной яме, находившейся в метрах пятистах, возле самого забора базы.
Так прошел этот день, и затем тот же солдат отвел нас к месту ночлега - небольшому, расположенному рядом с казармами кругу, где мы и должны были спать под открытым небом...
Потом был еще один точно такой же день, и нам с Ави пришлось работать, стоя по колено в картофельных очистках, яичной скорлупе, остатках пшенной каши и прочей мерзости. От всего этого нижняя часть моих брюк оказалась загаженной, солнце подсушило приставший к ним мусор, и они сделались жесткими словно брезентовые. Но зато были, были в этой работе свои преимущества: время от времени среди мусора попадалось почти целое яблоко или вареная картошка, с которой можно было счистить грязь и съесть. Таким образом, ни я, ни Ави почти не ощущали голода, хотя кормили нас всего два раза в сутки, если вообще можно было назвать кормежкой полполовника слипшейся каши и стакан теплой мутной воды, да еще право наполнить такой водой фляжку.
А вечером, когда нас привели на ночевку, мы узнали, что среди нас появилось два новичка - их взяли сегодня утром, когда наши пытались провести вылазку в районе Бейт-Лехема. Они знали последние новости и, лежа на земле, мы слушали их рассказ, стараясь не пропустить ни одного слова, так как говорили они полушепотом, как бы между собой, стараясь не привлекать внимания иорданских караульных.
Ни черта, оказывается, война не кончилась!
Да, иранцы с берега захватили Тель-Авив, а палестинцы со стороны Газы вошли в Ашкелон. Но вот с Ашдодом они накололись: построенные в ашдодском порту волноломы не дали персам войти в город с моря, и нашим даже удалось потопить два их корабля. Затем наши военные моряки вместе с частями, которые отступили из Реховота, заняли круговую оборону города и все совместные атаки иранцев, египтян и палестинцев захлебывались у реки Лахиш и на его южной границы. Дважды в день адмирал Иегуда Фишерман выходил на открытую радиосвязь и каждый раз начинал свой рассказ об остановке словами: "Слушай, Израиль! Ашдод в наших руках!.".
Еще продолжал держаться Ариэль. Петах-Тикву сдали, а Ариэль держался! Его обстреливали и утюжили с воздуха несколько раз в день, но стоило арабам перейти в атаку, как они начинали захлебываться в собственной крови.
Но самое главное - держался Иерусалим. Его обнесли стеной из танков, он продолжал стоять, и вся зона вплоть до Неве-Илана была в наших руках.
- А кто сейчас во главе правительства? Эхуди? - спросил кто-то из темноты.
- Забудь про Эхуди, хабиби! - ответил ему новенький. - Во главе правительства встал Дау, а руководит обороной генерал Вайн... С таким парнем, как он, мы точно выстоим...
- А где к чертовой матери наша авиация? Почему мы не вмазали по Дамаску? И куда подевались американцы?!
- Наши бомбили Дамаск, Каир, а вот до Тегерана не долетели... Американцы в самом начале хотели вмешаться, но Иран заявил, что в этом случае он ударит ракетами с атомом по Европе, и они, идиоты, поверили. Сейчас призывают к переговорам...
- Что с Тель-Авивом? - я долго ждал паузы, чтобы, наконец, задать этот вопрос.
- А ты тель-авивец?
- Тель-авивец...
- Я тоже... Хреново с Тель-Авивом, братишка! Персы, чтобы лучше выглядеть перед миром, заявили, что они не воюют с женщинами и детьми и дали шесть часов на эвакуацию через Бен-Гурион. Они заявили, что не будут препятствовать выезду в аэропорт всех желающих и пропустят все самолеты, которые вылетят оттуда с двенадцати до шести вечера. Что творилось по дороге в Лод и в самом аэропорту, ты себе можешь представить! Американцы подогнали сотни самолетов, взлетных полос не хватало... Последний самолет с беженцами вылетел в 18.05, и эти суки сбили его над Средиземным морем!..
Небо перевернулось над моей головой после этих его слов, я почувствовал, как мне не хватает силы сделать вдох - в точности как тогда, когда усатая сволочь тыкала в нас пальцем, разбивая на "первых" и "вторых". Я не знал, успели ли мои добраться до Лода. И если успели, то в каком именно самолете они были?..
Совершенно отчетливо, так, словно они были рядом, я увидел их лица. Я понял, что еще чуть-чуть - и заплачу. И я заплакал, лежа на холодной земле и глядя на звезды. Я заплакал, слезы скользнули со щеки мне в ухо и мне пришлось приподняться, чтобы вытереть их...

3.

Мы лежали на земле, не видя лиц друг друга, и говорили, говорили, говорили, не обращая никакого внимания на четверых караульных, которые, казалось, тоже не обращали никакого внимания на нас и мирно потягивали сигареты с гашишем. Нас всех словно прорвало после этих трех дней молчания, когда мы не смели взглянуть в глаза другу другу.
- Значит, все-таки стоим! - я не мог видеть лица парня, который это сказал, но по акценту в нем легко можно было узнать "англосакса". - И стояли бы куда лучше, если бы наши левые суки не продали за полгода все, что можно было продать...
- Да заткнись ты! - его оборвали на полуслове. - Если бы не идиотская политика твоего Биньямини, который из-за своего ослиного упрямства, по сути дела, объединил всех арабов, все могло бы быть по-другому. А когда пришел Эхуди, было уже поздно...
- Что ж он продолжал им все отдавать, если было уже поздно?! Хорошо, я допускаю, что Биньямини - идиот, но твой Эхуди чем лучше? - это был уже один из той тройки, которая присоединились к нам сегодня. - Что, сирийцы смогли бы прорваться в Галилею, если бы мы оставались на Голанах? И если бы мы не отошли до Ариэля, они бы не смогли прорваться в Петах-Тикву! А так нам просто негде было развернуться!
- Кстати, ребята, наши же все время кричали, что в случае чего сбросят на арабов атомную бомбу. Кричали-кричали, а как до дела дошло...
- Ага, наши сбрасывают на них атом, а они отвечают нам химией... Ты сам откуда?
- Из Беэр-Шевы...
- Ну так вот - три ракеты с химическими боеголовками и все население твоей Беэр-Шевы - покойники. Причем умирать люди будут не сразу - агония длится три-четыре часа... Это я тебе как специалист говорю.
- Глупый все это спор, мужики! Я последние три ночи все время думал о том, кто виноват, что так получилось. В принципе, я и раньше об этом думал, но сейчас, можно, наверное, это сказать. Знаете, кто виноват?! Те идиоты, которые сто лет назад решили сюда вернуться. Ну нельзя вот так взять и через две тысячи лет вернуться и выгнать тех, кто здесь все это время жил. Ведь с самого начала было ясно, что арабы нам этого никогда не простят и никогда с этим не смирятся. И никакая сила тут не поможет... Те, кто говорил иначе, кто привозил сюда евреев - врал и себе и им. Рано или поздно это должно было случиться. И то, что Иерусалим держится, тоже ничего не значит - ну еще день, два, три, а дальше что? Кому нужны эти лишние жертвы, зачем злить арабов, когда можно попытаться с ними договориться? Помните, что сказал тот полковник: кто захочет здесь остаться - сможет остаться, кто захочет уехать - уедет! А эти два мудака Ольмерт и Вайн своим упрямством только провоцируют резню в Иерусалиме...
- Ты кончил? - это снова был "англосакс". - А теперь послушай, что я тебе скажу. Именно из-за таких сук, как ты, мы и сидим сейчас в таком дерьме. Вы все время считали, что с арабами можно договориться, вы получали по морде - и снова продолжали с ними договариваться... Вы культивировали в нации чувство вины! А мне с ними говорить не о чем и винить себя - тоже! Я на своей земле и за эту землю я еще повоюю. И ты, сукин сын, не думай, что мы сейчас с тобой в одинаковом положении. Разное у нас с тобой положение!..
- Эй, евреи, чего разорались?! Будете орать - открою огонь! - один из часовых вплотную придвинулся к нашему кругу и передернул затвор автомата.
И все сразу же смолкло. Правда, когда этот араб отошел на несколько шагов, кто-то из нас снова зашушукался в темноте, и это шушуканье почему-то напомнило мне далекое детство, когда я вот также в темноте тихо, чтобы не услышали родители, переговаривался с сестрой, пока мы оба не замечали, как засыпали. Так под этот шепот я и провалился в сон. В сон во сне...

* * *

Конвоиры разбудили нас ногами в половине шестого утра, сразу после того, как у них закончилась утренняя молитва. Ставшее уже привычным построение, пересчет по головам, затем нас впервые заставили назвать свои имена и воинские звания, словно раньше это никого из арабов не интересовало. После того, как список наших имен был составлен, арабы начали что-то обсуждать между собой, а нам было разрешено расслабиться.
- Интересно, когда жрачку принесут, а то от голода уже голова раскалывается? - спросил стоявший между мной и Ави парень, назвавшийся при перекличке старшим сержантом Шимоном Бузгало, и в этот момент иорданский офицер, обходивший строй, подошел к стоявшему на четыре головы впереди нас пухлому, очень симпатичному рыжему пацану, которого, наверное, призвали в армию месяца за два до этой войны.
- Ого, какой хороший, вкусный арбуз! - сказал он по-арабски и сладострастно провел рукой у него за спиной... И тут же, согнувшись в дугу, отлетел на несколько шагов в сторону от сильного удара в пах. Какие-то секунды арабы, видимо, пытались осмыслить то, что произошло, а потом сразу две длинные, бесконечно длинные автоматные очереди разрезали воздух и рыжий вдруг резко, словно от сильного толчка в грудь, отступил назад и рухнул на землю, а очередь все длилась и длилась, сбивая с ног тех, кто стоял с ним рядом.
Чисто инстинктивно, я бросился на землю и прижался к ней, словно вот так, распластавшись, мог стать невидимым. То же самое, кажется сделали все остальные, а, может быть и нет, потому что на какие-то мгновения я просто перестал о чем-то думать и что-то чувствовать и очнулся только от толчка ногой под бок...
- Встать! Встать! Встать!..
Нас снова построили в строй лицом к лежащим на земле двум трупам и появившийся откуда-то иорданский полковник проходил вдоль нашего строя и что-то говорил по-английски, но я не в силах был понять, что именно потому, что меня мутило то ли от становящегося совершенно невыносимым голода, то ли от страха, то ли от боли, а может, и от того, и от другого и от третьего вместе взятых.
Я стоял и смотрел в одну точку - на дерево, росшее у самой ограды военой базы и вдруг поймал себя на мысли о том, что если залезть на него, то с него можно спрыгнуть по другую сторону стены...
Потом до меня дошло, что за проявление неповиновения одним из военнопленных мы будем разведены на работы без завтрака.

* * *

На этот раз к нам с Ави прибавился третий - худой долговязый очкарик с бородкой и в вязаной кипе.
- Шалом, - бросил он мне по дороге на кухню и по голосу я узнал в нем того самого англосакса, который так горячился во время нашего ночного разговора. - Дэвид, Дэвид Коган...
- Пинхас, - откликнулся я, - а этот - Ави...
На кухонных задворках нас ждала гора вываленой на землю, уже закисшей и издающей тошнотворный запах пшенной каши, куча картофельных очисток и еще какой-то дряни, которую мы должны были выволочь к мусорке. Один из конвоиров выдал нам лопаты, в то время как другой стоял в стороне, нацелившись на нас коротким американским автоматом, видимо, из опасения, что мы можем проломить лопатами череп его товарищу. Ави тут же начал наваливать на тележку мусор, а затем, не обращая внимания на конвоиров, зачерпнул горсть сгнившей каши и положил ее себе в рот. Так как наших конвойных этот факт нисколько не обеспокоил, он сделал это еще и еще раз и снова стал накладывать всю эту жижу в тележку...
Несколько минут я преодолевал в себе подкатившее к горлу отвращение, а затем, не выдержав, прямо со своей тележки подцепил картофельные очистки и начал жевать, чувствуя, как вязнет во рту сырой картофель, а желудок сладко урчит от получаемого от этого удовольствия.
- Слушайте, вы люди или кто?! - мой новый знакомый Дэвид Коган, бросив тележку, сильно дернул меня за плечо. - Да неужели ты не понимаешь, что вон те две арабские мрази сейчас смеются над тем, как вы лопаете это дерьмо, как свиньи? Да им же только это и нужно - довести нас до животного состояния, хотя мы для них уже и так скоты - нас можно лапать, нас можно трахать, а тому, кто сопротивляется - пулю в грудь!.. Ты представляешь, что они сейчас делают с нашими женщинами?! Ну неужели вас не тошнит от того дерьма, которое вы сейчас съели?!
- Если тебя тошнит - не ешь и не смотри, - огрызнулся Ави. - И давай работай, чтобы не злить охранников...
И мы начали выволакивать свои тачки. Один охранник все время, пока мы их везли до разрастающейся на глазах мусорной свалки шел сзади нас, а второй в это время сидел на солнышке, отставив оружие в сторону и тянул гашиш.

* * *

В полдень нашим конвоирам из кухонной двери передали обед, и они разрешили нам передохнуть. Постелив на землю какой-то балахон, наши арабы разложили на нем зелень и тарелки с варевом, источающим пьянящий запах жаренного мяса, который чувствовался даже в десяти шагах от них.
Один из конвойных достал из кармана приемник и начала крутить его, видимо, ища нужную ему волну, но никак не мог на нее выйти - в эфире все время раздавались потрескивания и звучала английская речь. И вдруг на какое-то мгновение в приемнике что-то щелкнуло и смертельно уставший, хриплый мужской голос произнес на иврите без всякой интонации - так, как читают сводку погоды: "Слушай, Израиль! Ашдод в наших руках... За сегодняшнее утро..".
Дальше араб крутанул ролик настройки и радиоприемник снова затрещал, а затем из него полилась какая-то арабская песня. Но и того, что мы услышали, для нас было достаточно.
- Значит, Фишерман со своими ребятами еще стоит, - сказал Дэвид. - А мы здесь, как последние суки, лижем задницу арабам и убираем за них дерьмо... Ты считаешь, что это нормально? - обращался он почему-то исключительно ко мне, словно не замечая сидевшего рядом Ави.
- Ничего я не считаю, - ответил я. - Курить хочется так, что я сейчас готов броситься на того араба и отобрать у него сигарету... Хоть бы "бычок" на землю бросил - так нет, гад, до фильтра все скуривает!
- Ну и иди, отсоси у него - может быть, он тебе за это даст потом сделать две затяжки, - глаза Дэвида вспыхнули то ли от ненависти к тому, у кого я должен был "отсосать", то ли от презрения ко мне. - Неужели вы не понимаете, ребята, что так дальше нельзя? Я вчера работал на разгрузке недалеко от ворот этой базы... Так вот, при желании отсюда можно смыться. Если, конечно, все хорошо продумать.
- Ага, вы тут все хорошо продумаете, а потом арабы построят нас в ряд и начнут считать: первый-второй, первый-второй, первый-второй, первый-второй...
Ави завелся, с ним явно начиналась истерика, - и караульные, доедавшие свою баранину, оглянулись в нашу сторону.
- Да заткнись ты! - Дэвид сделал резкое, едва незаметное движение рукой, и Ави захлебнулся на вдохе. - Подонок!
- Считай меня кем хочешь, а только я жить хочу, понял?! И я уже подсчитал, что в следующий раз точно буду "вторым". И остальные ребята тоже, между прочим, жить хотят. Нам, может, всего три-четыре дня потерпеть осталось - сколько там ваш придурок Вайн сможет держать Иерусалим?! Так что или вы сейчас прекращаете этот разговор, или... в общем, сами поняли.
- Авода! Авода! - "Работа! Работа!" - залопотали наши караульные, и мы поднялись, чтобы взяться за свои тележки и направиться к кухонным задворкам...

* * *

Теперь мы работали молча, не глядя друг на друга, словно действительно не было никакого разговора. И в тот самый момент, когда я наваливал на тележку очередную порцию дерьма (Господи, и откуда только оно бралось в таком количестве!), неизвестно откуда перед нами появился тот самый иорданский полковник, который держал перед нами речь в наш первый день прибытия на эту базу. Вместе с еще двумя офицерами он какое-то время смотрел, как мы работаем, затем кивнул и уже собирался идти дальше, как Ави неожиданно бросил тележку, сорвался со своего места и бросился к нему...
- Господин полковник, господин полковник, - быстро заговорил он по-арабски.
Полковник остановился, словно перед какой-то невидимой стеной, а затем развернулся к Ави...
- Главное правило поведения для "зимри", - отчеканил он. - "Зимри" не имеет права первым заговорить с мусульманином. Правило должно соблюдаться неукоснительно...
Пуля из пистолета полковника вошла в лоб Ави так быстро, что он наверняка даже не успел осознать, что произошло. Он просто грохнулся, как подкошенный, на зеленую траву, которая сразу же стала окрашиваться серо-бурой массой, медленно вытекавшей из его пробитого затылка.
И при этом на лице Ави застыло какое-то удивительно спокойное, несвойственное ему при жизни благородное выражение.
Бедный, маленький Ави! Он, так патологически боявшийся смерти, принял смерть как-то удивительно мирно, словно в последние, даже не десятые, а сотые доли секунды ему открылась великая истина о том, что на самом деле смерти как таковой нет ни для живых, ни для мертвых, ибо никому не дано ощутить мгновение ее прихода...

4.

На следующий день рано утром нас построили в строй и объявили, что сегодня работа начнется на два часа позже, а после того, что арабы называли "завтраком", нам предстоит встретиться с одним из представителей какого-то Еврейского комитета.
"Представитель" оказался известным израильским политиком, невысоким, выглядящим моложе своих пятидесяти, в таком же элегантном костюме и с теми же тонкими очками левого интеллектуала, в каких он обычно появлялся на экране телевизора или трибуне Кнессета.
- Я думаю, что ход последних событий, в результате которых вы оказались в плену, вам более или менее известен, - сказал он. - К сожалению, три-четыре группы фанатиков, прежде всего в Иерусалиме, Ашдоде и Ариэле, не желают внять голосу здравого смысла и продолжают бессмысленное пролитие еврейской крови. Мы же смогли начать переговоры с арабами и персами, и эти переговоры продвигались бы куда более успешно, если бы эти господа не мешали нам своим упрямством. Тем более, что в этих переговорах нас поддерживает Запад, и нам уже удалось добиться от арабских властей принципиального согласия на создание еврейской автономии в границах от Тель-Авива до Нетании. Даже Иран согласен на этот вариант, но наши экстремисты не понимают всех выгод этого решения... Кроме того, мы сейчас ведем переговоры об улучшении условий вашего содержания и даже вашего возможного освобождения. Надеюсь, что и тут нас ждет успех. А сейчас я с удовольствием отвечу на ваши вопросы, выслушаю ваши просьбы и постараюсь помочь всем, что в моих силах...
Какое-то время мы все стояли молча. И вдруг в наступившей тишине, кто-то из головы нашего строя отчетливо произнес:
- Пошел на х...!
- Что?! - растерянно переспросил стоявший перед нами интеллигентный очкарик.
- Пошел на х..., кусок дерьма! Сукин сын! Свинья, сын свиньи! - кажется, мы все наперебой соревновались в том, чтобы выкрикнуть как можно более крутое оскорбление, хотя на самом деле, перекрикивая друг друга, в лучшем случае выплескивали свой гнев лишь половина из нас.
Когда этот очкарик ушел, старательно семеня своими короткими ножками, стоявший рядом со мной на месте Ави и до того молчавший парень снял с себя точно такие же очки и начал протирать их грязным носовым платком.
- Ну и козлы! - сказал он. - Вместо того, чтобы выслушать человека, который хотел помочь... Нет, идиотизм - болезнь неизлечимая.
Но его, похоже, никто не услышал...
А через час нас снова заставили построиться и начали почему-то разбивать на группы по пятнадцать-двадцать человек. Затем группе, в которой я оказался, велели строем направляться к выходу из базы.
...Мы шли вдоль пыльной улицы типично восточного города с белеными двухэтажными домами со стрельчатыми окнами. Возле сложенных из чего попало заборов валялись груды мусора, от которых шел удушающий отвратительный запах.
А мы шли и шли, и, кажется, у этой улицы просто не будет конца. Нашу колонну сопровождали только три конвоира, словно арабы были уверены в том, что никто из нас не попытается бежать. Было в самом этом жалком конвое что-то оскорбительное, мерзкое. И когда мы дошли до ближайшего перекрестка, у которого начиналась такая же грязная, но гораздо более узкая и кривая улочка, я сам не понял, какая сила неожиданно заставила меня рвануться в сторону и побежать по ней. Побежать, глотая воздух, просто побежать - не думая о последствиях, вообще ни о чем не думая...
И самое интересное, что вдогонку мне было выпущено только две-три автоматные очереди, которые тут же смолкли...
Улучив мгновение, я оглянулся и увидел, что... за мной никто не гонится. Никому вообще не было никакого дела до меня, и ободренный этим, я побежал дальше, стараясь петлять по улицам, чтобы мне не устроили засаду там, где, по расчетам арабов, я должен был вылезти.
А вокруг были заборы, заборы, заборы и за каждым из этих заборов жили арабы. Теперь, минут через пятнадцать, после того, как я устроил этот побег, до меня стало доходить, почему ни один конвойный не кинулся мне вдогонку - мне просто некуда было укрыться в этом городке и первый же встретившийся араб доложит обо мне властям...
От быстрого бега у меня начало колоть в боку и, чувствуя, что я больше просто не в силах бежать, я свернул в первую же открытую калитку и, тяжело дыша, прислонился к каменной стене забора. И почти тут же встретился глазами со стоявшим на балкончике старым арабом в выцветшей под солнцем куфие, перетянутой широким черным шнурком...

* * *

...Мы сидели на низеньких скамеечках в просторной беленой комнате и пили терпкий, настоящий арабский кофе и каждая клеточка моего желудка содрогалась от получаемого удовольствия. Мы сидели друг против друга и молчали. Вот уже целый час, кажется, длилось и длилось это молчание: там, во дворе, этот старик молча кивнул мне, призывая следовать за ним в дом. Затем также молча он пригласил меня усесться на низенькую мягкую табуретку, затем куда-то вышел.
"Ну все, - подумал я, - через десять минут он вернется вместе с солдатами..".
Странно, но эта мысль нисколько не испугала меня, и я остался сидеть на этой скамеечке, понимая, что бежать мне некуда... Я вспомнил, как давным-давно, еще до войны, к нам в дом забежала крыса, и я выгнал ее в маленький коридорчик, затем взял железную палку и пошел ее убивать. Я долго не мог ее тогда найти, так как даже на таком пятачке она сумела хорошо затаиться, но потом я все-таки выгнал ее палкой из укрытия, и она начала метаться по коридорчику, стараясь спастись от меня. В какой-то момент, она совершенно озверела и начала бросаться на меня, подпрыгивая на метр, а то и выше, и вдруг, словно осознав бесмысленность сопротивления, покорно легла в углу коридорчика и дала нанести по себе смертельный удар прутом...
Сейчас я сам был в положении этой крысы, и ко мне пришло то обреченное спокойствие, которое, наверное, испытывала она в последние мгновения жизни - главное, чтобы все поскорее кончилось!
Но старик-араб вернулся через пять минут без солдат, и в руках у него было полное блюдо горячих, щедро промасленных лепешек, которые в Израиле было принято называть "иракскими питами". Все так же молча он уселся на скамеечку, затем разломил одну из пит пополам, взял себе одну половину, а другую протянул мне... И в этот момент я понял, что никому он выдавать меня не собирается, ибо у арабов не принято делать подлость человеку, с которым ты преломил хлеб. По крайней мере, пока этот человек находится в твоем доме...
Потом он принес кофе и, когда я опустошил крохотную, на два-три глотка, не больше, чашечку, решил первым нарушить затянувшееся молчание.
- Почему ты не выдал меня, не сдал своим? - спросил я его на иврите, не очень надеясь на то, что он его понимает.
- Ты - мужчина, я - мужчина, - ответил он, глядя куда-то мимо меня. - Разве мужчина сражается с безоружным? Мужчина может убить мужчину только в бою. Нож против ножа, винтовка против винтовки, автомат против автомата...
И мы оба снова замолчали, но я чувствовал, как во мне что-то закипает, и не в силах больше сдерживаться сказал:
- Но разве когда вы взрывали наших женщин и детей в наших городах, вы руководствовались этим принципом, отец? Разве не вы приходили к нам, как воры, чтобы убивать...
Я знал, что мне не стоило это говорить, что я первым нарушил законы гостеприимства, и теперь он свободен от них, но я ничего не мог с собой поделать.
- Сначала вы пришли, как воры, на нашу землю и украли ее у нас, - ответил он, по-прежнему глядя мимо меня. - Вы выгнали нас из наших городов и сел и объявили их своими. Неужели это по-вашему и есть справедливость?
- Спасибо, отец, - сказал я, допив кофе. - И не сердись на меня...
- Я не сержусь, - ответил он, - ибо нельзя сердиться на человека, которого травят, как дикого козла. Вы, евреи, хорошие солдаты, а достойного противника нужно уважать. Завтра тебя начнут искать по всей деревне... И потому рано утром я выведу тебя отсюда к тропе, по которой часто ходят ваши - из тех, что прячутся в лесах близ Эль-Кудса. А сегодня - ты мой гость...
Пожалуй, давно уже я не испытывал такого ощущения отдыха и свободы, как в этот день, запертый в небольшом арабском домике. Старик позволил мне искупаться в тазу у него на кухне, затем дал мне чистую смену одежды, а потом я попросил у него дать мне возможность послушать ивритское или английское радио...
Все было плохо, и вместе с тем далеко не так плохо, как можно было предполагать. Иранцы, наконец, вошли в Ашдод, пеерступая через трупы наших моряков. Ариэль и Иерусалим держались, в районе Иерусалима действовало несколько партизанских отрядов, которые как раз вчера взяли под контроль Бейт-Шемеш.

* * *

Рано утром старик разбудил меня, склонившись над моей постелью и винтовка у него за плечами несколько испугала меня.
- Пора, - сказал он, и мы начали дворами выбираться из деревни, затем шли по усеянной розовыми от встающего солнца камешками дороге, и наконец уперлись в холм, на котором отчетливо просматривалась желтая, хорошо утоптанная тропа.
- Тебе сюда! - сказал старик. - И запомни: мы не воюем с безоружными...
Я хотел было заметить, что далеко не все его соплеменники так считают, но сдержался и только протянул ему руку:
- Спасибо, отец!
Некоторое время мы стояли молча. Помня, что арабу никогда не стоит показывать спину, опасаясь, что он выстрелит в меня, когда я начну взбираться по тропе вверх, я стоял и ждал, когда он уйдет.
И он, видимо, понял это, повернулся и пошел в сторону своей деревни, и крылья его куфии трепал теплый утренний ветер. И только когда он окончательно скрылся из виду, я начал карабкаться вверх по тропе, цепляясь за растущие вдоль нее диковинные травы... Я карабкался и карабкался, твердо веря, что еще немного - и я встречусь со своими, ну а что там будет дальше, уже совершенно неважно...

* * *

Именно на этом месте я и проснулся.
Огромное, размером с гигантский воздушный шар солнце вставало над Тель-Авивом, на кухне уже возилась жена, а младшая дочурка, как всегда, причмокивала во сне. И от того, что все живы, что мы не сдали ни Тель-Авив, ни Ашкелон, ни Петах-Тикву, на душе стало как-то удивительно легко, и я направился в душ смывать с себя остатки этого кошмарного сна.