Встреча на Влтаве. Сказка для сентиментальных дам

1.

- Савта, тистэми эт ха-пэ шель бат зона америкаит хазот!
Марине Евгеньевне стало ужасно, невыносимо стыдно.
Прожив в Израиле почти полтора десятка лет, Марина Евгеньевна так и не смогла выучить иврит, но даже ее скудного знания этого языка хватило, чтобы понять что означала эта выпаленная Мариком фраза.
«Бабушка, заткни рот этой американской сучке!» - вот что она означала в самом точном и буквальном переводе, какой только был возможен, и Марина Евгеньевна чуть скосила глаза в сторону: среди сидевших в этом еврейском ресторанчике наверняка были и израильтяне, и теперь они вовсю обсуждают скандал за их столиком.
За оставшийся позади долгий день Марина Евгеньевна уже успела несколько раз пожалеть, что затеяла эту поездку в Прагу для встречи со своей давней подругой Ириной Григорьевной, с которой работала когда-то в одной школе и не виделась со времени ее отъезда в Америку. Хотя когда она только задумывала эту поездку, идея казалась ей великолепной: еще до того, как Ира прилетит с внучкой в Тель-Авив, где ее ждало великое множество родственников, друзей и просто приятелей, они встретятся в Праге - она со своим внуком, а подруга со своей внучкой - и проведут три дня в этом чудесном городе, а затем вместе отправятся в Израиль.
Несмотря на то, что они жили в разных странах, Марина Евгеньевна и Ирина Григорьевна остались верны старой дружбе и писали друг другу длинные и нежные письма, а несколько лет назад обе освоили компьютер и теперь почти ежедневно общались с помощью интернета.
Вот почему Марина Евгеньевна знала об Ирине все: и о ее чудных взаимоотношениях с семьей дочери, и про то, как она, несмотря на возраст, нашла в Штатах работу учительницы русcкого языка, и о том, что Ира добилась, чтобы ее единственная внучка Женечка сохранила русский язык, а заодно привила девочке пламенную любовь к великой русской литературе. Стоило ли удивляться тому, что сейчас Женечка училась на факультете славистики престижного американского университета и считалась там самой перспективной студенткой?!
Увы, сама Марина Евгеньевна не могла похвастаться такими же успехами, и во всем был виноват ее зять. Это он, поначалу ни за что желавший ехать в Израиль, оказавшись в Тель-Авиве, вдруг надел на голову кипу, стал шляться на какие-то лекции в ешиву, и в итоге превратил всю семью в религиозных фанатиков, которые не высовывали из дома носа по субботам. И детей он тоже отдал в религиозную школу, где их окончательно одурманили - сразу после ее окончания Марик пошел учиться не в университет, как об этом мечтала Марина Евгеньевна, а в военную ешиву, оттуда призвался в армию, а из армии снова отправился в свою ешиву, чтобы изучать Тору, которую он и без того учит с семи лет! Интересно, сколько же лет можно изучать одну и ту же книжку размером с роман «Отцы и дети»?!
Так и вышло, что внук вырос для нее чужим, хотя она все равно продолжала любить его и по мере своих сил пыталась объяснить ему, что, помимо его Торы, есть и большой мир, в котором существуют прекрасные книги, созданы великие симфонии, сняты замечательные фильмы...
И эту поездку в Прагу она решила подарить ему и потому, что Марик еще в школе, в рамках поездки по местам Катастрофы, побывал здесь и вернулся совершенно очарованный этим городом.
Да, согласно ее идее, они с Ириной Григорьевной должны были встретиться в Праге, чтобы провести побольше времени вдвоем и заодно похвастаться перед друг дружкой внуками. Но была у Марины Евгеньевны и еще одна тайная задумка: как-никак Марик и Женечка были почти ровесниками, а насколько она знала, у Марика в его двадцать два года еще не было ни одной девушки. И если его родителей это почему-то совершенно не волновало, то ее, Марину Евгеньевну, оставшуюся единственным нормальным человеком в семье, подобное обстоятельство всерьез беспокоило. Порой она даже задумывалась, а все ли у ее внука в порядке с сексуальной ориентацией. И, хотя будучи современной женщиной, Марина Евгеньевна знала, что в гомосексуализме нет ничего зазорного, что он - лишь следствие генетического отклонения, все-таки мысль о том, что ее внук может оказаться гомосексуалистом, почему-то была ей неприятна...
Да, была, была у нее тайная мысль, что встреча с такой очаровательной, умненькой девушкой, как Женя, окажет на Марика поистине волшебное действие, что он, наконец, влюбится и очнется от религиозного дурмана, ну а дальше, как говорится, как судьба захочет...
Увы, ей пришлось распрощаться с этой мыслью едва они встретили Ирину Григорьевну с Женечкой в аэропорту. Марик, неловкий, долговязый, одетый в свою выцветшую армейскую куртку и потертые джинсы, с этой нелепой вязаной кипой на голове, демостративно не заметил протянутую девушкой руку и в ответ на ее приветствие глухо буркнул:
- Шалом. Мордехай.
И это при том, что он прекрасно знал, что Марина Евгеньевна терпеть не может, когда называет себя этим ужасным именем!
Ну, а после того, как они разместились в гостинице, и начались все его остальные фокусы. Во-первых, Марик заявил, что есть в ресторане гостиницы ничего не будет и намерен питаться исключительно тем, что привез из дома, или в кошерных ресторанах. Во-вторых, когда они начали разрабатывать программу первого дня и наметили посетить собор Святого Витта, несколько монастырей и копию хижины Девы Марии, Марик повел себя и вовсе по-хамски.
- Я думаю, что евреям вообще не стоит ходить по таким местам, это - авода зара*! - отрезал он. - Лучше давайте пойдем в Еврейский квартал, посмотрим старые синагоги, музей Катастрофы...
- А я думаю, что мы приехали сюда для того, чтобы познакомиться не только с иудейскими, но и другими историческими памятниками. И если кому-то это не нравится, если кто-то не понимает, что такое общечеловеческие ценности, то пусть остается в гостинице! - ответила, не глядя на него, Женечка, и Марина Евгеньевна вновь невольно позавидовала подруге, у которой явно было полное взаимопонимание с внучкой.
В итоге Марик все-таки поплелся за ними, но не участвовал ни в одной экскурсии, а торчал, дожидаясь их, на улице. В кафе, где они решили пообедать, он тоже наотрез отказался зайти, сказав, что побродит в это время по магазинам. А его язык! В отличие от Женечки, разговаривавшей на великолепном, богатом русском языке, Марик то и дело вставлял в свою речь ивритские слова и выражения, из-за чего его иногда было совершенно невозможно понять.
Наконец, вечером он-таки завел их в этот кошерный, безумно дорогой по сравнению с остальными, ресторан в Еврейском квартале, но и здесь Марина Евгеньевна продолжала нервничать: Марик ел торопливо, отламывая руками большие куски от лежащего на его тарелке куска запеченного лосося так, словно человечество еще не изобрело ножа и вилки. Марина Евгеньевна заметила, как брезгливо при этом морщится Женечка, и ей захотелось, чтобы этот ужин кончился как можно скорей.
Официант, видимо, приняв их из-за Марика за израильтян, тут же переключил висевший под потолком телевизор на первый израильский канал и ресторан заполнился голосами на иврите. А они, между тем, продолжали беседовать с Ириной Григорьевной и Женечкой по-русски - до тех пор, пока на экране не замелькали вдруг кадры выпуска новостей: взорванные автобусы, носящиеся в полуистерическом состоянии санитары с носилками, люди в желтых куртках, накрывающие черными полиэтиленовыми мешками трупы.
«Число жертв теракта, совершенного сегодня утром, достигло двадцати восьми человек, среди которых - одинадцать детей. В настоящее время разрешены к публикации имена восьми погибших...» - произнес диктор, и молчавший все это время Марик вдруг ударил кулаком по столу.
- Суки! Ах, какие суки! - громко сказал он.
- К сожалению, это - та страшная плата, которую вы платите за оккупацию палестинских земель, - спокойно и очень интеллигентно заметила на это Женечка. - И пока вы не поймете, что пришло время прекратить оккупацию...
В этот момент Марик и прорычал на весь ресторан «Савта, тистэми эта ха-пэ шель бат-зона америкаит ха-зот!», и Марине Евгеньевне стало совсем ужасно, невыносимо стыдно перед Ириной Григорьевной, и ее внучкой.
- Извини меня за него, Ирина, и ты, Женечка, - чуть громче, чем нужно, произнесла она тем самым голосом, которым обычно проводила показательные уроки. - Марик всегда очень близко к сердцу принимает подобные события. Но то, что он сейчас сделал и сказал, было недостойной культурного человека выходкой, и я надеюсь, что он понимает это и тоже принесет свои извинения.
- За что? За то, что я не захотел слушать эти штуйот**?! Это подонство?! - взвился Марик.
- Нет, Марина, это мы должны принести извинения, - ответила Ирина Григорьевна. - Пусть Марк не думает о нас плохо - у нас вся семья за Израиль, только Женя познакомилась в университете с какими-то арабскими студентами, и отсюда все и пошло. Я и взяла ее с собой прежде всего для того, чтобы она послушала людей и, увидев все своими глазами, поняла, кто действительно прав, а кто виноват в этой войне...
  Сидевший за бутылкой вина Хаим Розенблюм давно уже с интересом присматривался к тому, что присходило за соседним с ним столиком. Его занесли в Прагу дела чрезвычайно важности, но встреча с клиентом была назначена на завтра, а в этот вечер старый профессиональный сват Розенблюм позволил себе расслабиться и выпить хорошего красного вина с Голанских высот, которое стоило здесь почти в пять раз дороже, чем в Тель-Авиве.
У Розенблюма была своя теория брака: он верил, что там, в недоступных человеческому восприятию высших мирах, все человеческие души висят, как яйца, в подвешенной в пустоте огромной небесной авоське до тех пор, пока какое-то яйцо не вываливается из нее и начинает стремительно лететь вниз, в наш грешный мир. В полете оно разбивается на две части, и потом каждая душа ищет свою половину скорлупы. Хорошо если встретятся две половинки, хотя бы частично совпадающие друг с другом - тогда между ними возникнет любовь, и они будут жить вместе долго и счастливо. И очень, очень редко в мире действительно встречаются две половинки одного и того же яйца. Такая встреча почти невозможна, но если она все же случается, то нет в мире никого счастливее такой пары...
Старый Розенблюм уже давно понял, что перед ним две бабушки с внуками, проник он и в немудренное желание двух закадычных подруг стать родственницами, и теперь лишь удивлялся тому, насколько непрофессионально они работают. А между тем эта пара молодых людей подходила другу другу, у них было одинаковое выражение лица, а это в шиддухе* главное - в чем-чем, а уж в таких делах Розенблюм разбирался хорошо. Выражение лиц, а не рост, внешняя красота или что-то там еще - вот что определяет успех любого сватовства, а затем, когда супруги проживут в браке не один год, окончательно делает их похожими друг на друга - и кому это было знать лучше, чем старому свату Розенблюму, всю жизнь занимающемуся поиском двух похожих половинок яичной скорлупы и способствовавшему заключению не одной тысячи счастливых браков?! И Розенблюму стало немного жаль, что бабушки в конце концов наверняка все испортят...
На следующее утро Марик остался есть в номере свои израильские плавленые сырки, а подруги и Женечка спустились в гостиничный ресторан. Завтрак, который там подавали был поистине великолепен - ломтики голландского и щвецарского сыра перемежались с таким разнообразием сортов колбас и ветчины, какого не встретишь ни в одном «русском» магазине Израиля, не говоря уже о крупных супермаркетах, где подобного товара вообще не бывает. И Марине Евгеньевне вновь до боли в сердце стало жаль внука, который из-за каких-то средневековых предрассудков никогда не попробует всю эту вкуснятину.
- А он у вас всегда такой нервный? - спросила ее Женечка, видимо, просто для того, чтобы завязать разговор, но Марина Евгеньевна решила, что это - прекрасная возможность объясниться за вчерашнее.
- Его тоже следует понять, - сказала она. - Марик - большой патриот Израиля и очень переживает за все, что у нас происходит. В сущности, он хороший мальчик, но, к сожалению, не получил должного образования и отягощен масcой предрассудков. Ну и, наверное, следует учитывать, что он служил в армии, видел все это своими глазами...
- Он что, по-настоящему воевал?
- Да, он служил, как у нас говорят, в боевых частях, стоял на КПП, был в Рамалле, Дженине, Газе... Сколько я пережила, пока он не демобилизовался, и не расскажешь! А вот его родители были почему-то абсолютно спокойны!
- Знаете, а давайте сегодня мы сделаем ему подарок: пойдем туда, куда он хотел - в Еврейский квартал! - предложила Ирина Григорьевна. - Ведь вчерашний день он, можно сказать, потерял. Да и потом, я думаю, Марк так замечательно знаком с иудаизмом, что станет нам в этом квартале прекрасным гидом...

2.

Пока они шли к Карлову мосту, ранняя пражская осень швыряла им под ноги рыжие, как Женечкины волосы, листья и поливала мелким, еще по-летнему теплым дождем. Больше всего на свете Марик любил эти первые дожди и сейчас с наслаждением, забыв обо всем на свете, ловил губами эту струящуюся с неба воду.
- Ой, дети смотрите какая прелесть! - выел его из транса восторженный голос бабки.
Марина Евгеньевна застыла у витрины какого-то магазина сувениров и показывала пальцем на выставленные в его витрине фарфоровые статуэтки, пивные кружки и поставленные на мольберты картины.
- Бабуля, - поморщился Марик. - Это же в чистом виде китч! Ну как это кому-то может нравится?!
- Ну, вы как хотите, а мы с Ириной Григорьевной в этот магазинчик заглянем! - и Марина Евгеньевна, взяв под руку подругу, решительно направилась ко входу в магазин.
- Заглядывайте, - пожал плечами Марик. - Я подожду вас на мосту.
- И я! - неожиданно присоединилась к нему Женя. И когда магазин остался у них за спиной, добавила:
- Это и в правду жуткий китч. Лично я его ненавижу.
- Я тоже, - ответил Марик. - Здесь, как ни странно, мы сходимся. Я считаю, что если уж что-то покупать, то настоящее, пусть это даже стоит в сто раз дороже... А от такого меня просто тошнит.
Женя посмотрела на него с любопытством. Он шел быстро, так что она едва поспевала за ним, и в то же время было видно, что этот шаг дается ему без особых усилий - просто он привык ходить именно так. И самое странное - его профиль с высоким любом, чуть более длинным, чем нужно, с горбинкой носом, с аккуратно подстриженной бородой чем-то напоминал те лица, которые она любила в колледже почти механически рисовать в тетради. Он был если и не красив, то очень симпатичен, этот странный внук чересчур слащавой старухи, и Жене, Вирджинии Коган, как ее называли в университете, не оставалось ничего другого, как признать это, что, впрочем, не имело никакого значения... 
- А вот это уже не китч - это история! - Марик остановился у статуи рыцаря. - Кстати, это - тот самый рыцарь, о котором писала Марина Цветаева. Помнишь:

Бледно-лицый
Страж под плеском века -
Рыцарь, рыцарь,
Стерегущий реку...

- Ты так хорошо знаешь Цветаеву? - удивленно спросила она.
- Нет. Цветаеву хорошо знает мама, а я просто от нее кое-чего нахватался. Вообще я в русской поэзии не очень разбираюсь. Люблю Лермонтова, Высоцкого, Окуджаву, Левитанского - вот и все. Ивритская поэзия - другое дело. Здесь я знаю наизусть почти всех! И знаешь, среди израильских поэтов есть такие же великие, как и среди русских, английских, французских и прочих.
-  Прочти что-нибудь...
- Да ты же все равно ничего не поймешь...
- Стихи - это почти как музыка, их можно понять, не зная языка. Прочти, а!
- Ладно, попробую. Только не на иврите, а по-английски - я думаю, что главное в стихах все-таки смысл. Мы учили в школе одно стихотворение Альтермана...
Марик остановился, пытаясь вспомнить нужную страницу из учебника английского, а затем начал читать:
 
...И наступит покой. И багровое око
Небосвода померкнет в дыму, и народ,
Всею грудью вздыхая глубоко,
В предвкушении близкого чуда замрет.
Он в сияньи луны простоит до восхода.
В радость, в боль облаченный, и с первым лучом
Двое - девушка с юношей - выйдут к народу,
Мерным шагом ступая, к плечу плечом.
Молчаливо пройдут они длинной тропою,
Их одежда проста, башмаки тяжелы,
Их тела не отмыты от копоти боя,
Их глаза еще полны и молний и мглы.
Как устали они! Но чело их прекрасно
И росинками юности окроплено,
Подойдут и застынут вблизи... И неясно,
То ли живы они, то ль убиты давно.
И, волнуясь, народ спросит: "Кто вы?"
И хором cкажут оба, в засохшей крови и пыли:
"Мы - то блюдо серебряное, на котором
Государство еврейское вам поднесли".
Скажут так и падут. Тень на лица их ляжет.
Остальное история, видно, доскажет...

- А ты классно читаешь! И английский у тебя хороший! - произнесла Женечка. - Только у тебя очень сильно выраженное американское произношение, а перевод явно рассчитан на оксфордское. Вот уж не думала, что в ешиботах учат поэзии!
- В ешивах - не в ешиботах... А английский у меня такой из-за того, что насмотрелся голливудских фильмов.
- Вам это тоже можно?
- Ну, а почему нет, если фильм хороший?! Хотя, конечно, в ешиве мы фильмов не смотрим. Но можно пойти в кино. А в армии нам все время крутили «Спасение рядового Райна» - для морального воспитания...
«А она красива. Типичная еврейка и одновременно типичная американка! - подумал Марик. - Конечно, еврейского в ней почти ничего не осталось. И наверняка с кем-нибудь трахается в своем университете, а до этого трахалась с одноклассниками, как это принято у всех светских...»
И мысль о том, что она с кем-то там всенепременно трахается, почему-то была ему неприятна. Он вдруг представил Женечку не в этих джинсах и короткой курточке, наброшенной на облегающий свитер, а в длинной юбке и приталенной блузке, которые носили жены его друзей по ешиве, и подумал, что эта одежда подошла бы ей куда больше.
- Я смотрю у вас все замечательно! Куда мы двинемся дальше? Куда нас поведет наш Вергилий? - подойдя к ним громко приознесла Марина Евгеньевна.
- Можно в дом-музей Кафки, затем в синагогу Майзеля и Староновую синагогу - там хорошие музеи, а оттуда, само собой, на могилу МАГАРАЛа - Марик отвечал спокойно, но Женя заметила, что от фразочки про Вергилия его передернуло.
- Ты хочешь зайти в музей Кафки? Этого фашиста?! Зачем нам это нужно? - возмущенно воскликнула Марина Евгеньевна и оглянулась, ища поддержки у Ирины Григорьевны.
- Савта***, я тебе уже говорил, что Кафку не надо путать с Ницше. Да и Ницше никакой не фашист, а великий философ. Почти как Карл Маркс и Фридрих Энгельс.
Женя взглянула на Марика и улыбнулась. «А он ничего, - пронеслось у нее в голове. - Конечно, фанатик, но, кажется, совсем не дурак».
- Мы сейчас, между прочим, идем по тем самым улицам, по которым бродил Голем, - сообщил Марик, когда они оказались по ту сторону Карлова моста. - И, само собой, великий МАГАРАЛ, создавший его с помощью Каббалы...
- МАГАРАЛ, МАГАРАЛ... - произнесла Женечка. - Не помню, не слышала...
- Ну, да?! - удивился Марик. - Нет, я понимаю... Но ты что, не читала «Голема» и «Ангела Западного окна» Майринка? Это был один из самых великих раввинов позднего Средневековья, между прочим, близкий друг короля Рудольфа, Тихо Браге и Джона Ди. И, кстати, величайший философ. У меня дома есть его восьмитомник, и я почти год изучал его в ешиве, хотя наш рав смотрел на меня за это косо: он считает, что МАГАРАЛ - это почти Каббала, а мне ее учить рано... Кстати, говорят, что блестящий язык МАГАРАЛа объясняется тем, что все его книги редактировала его жена Перл. История этой пары считается примером настоящей еврейской любви... Ага, вот и Староновая синагога!
- Расскажи! - потребовала Женя.
- О Староновой синагоге? Это - самая древняя синагога в Европе, говорят, что...
- Да нет - о любви МАГАРАЛа и его этой... Перл.
- А... История, в общем-то очень простая: МАГАРАЛ и Перл обручились, когда ему было восемнадцать, а ей - четырнадцать, а сразу после обручения МАГАРАЛ уехал на десять лет учиться в разных ешивах. Спустя десять лет он вернулся и сказал тестю и невесте, что хочет еще провести какое-то время в ешиве и снова уехал. Тем временем отец Перл разорился и написал МАГАРАЛу, что не может дать за дочерью то приданное, которое обещал и МАГАРАЛ может считать обручение недействительным. Но тот написал в ответ, что любит Перл и, если она этого хочет, то просит подождать его еще. Все это время они переписывались, и МАГАРАЛ следил за тем, как Перл продвигается в изучении Торы. Затем он приехал в Прагу уже великим раввином, и они поженились и жили в любви и согласии до конца своих дней. Говорят, они были истинной парой, двумя половинками одной души, а такое случается очень редко. Ко дню свадьбы МАГАРАЛу было почти сорок лет...
- Странная история, - сказала Женечка. - Заставить любимую девушку ждать себя двадцать лет! А у самого, наверное, в это время было немало женщин  - он ведь был нормальный мужик!
- Конечно, он был нормальный мужчина, но никаких женщин у него не было! - раздраженно сказал Марик. - Я же с самого начала сказал, что это еврейская, а не гойская история. У нас муж должен быть для жены первым мужчиной, а жена у него - первой женщиной. Я понимаю, что сейчас у светских это не так, но у нас все остается, как было. У нас до свадьбы жениху и невесте даже целоваться запрещено. И не только целоваться - дотрагиваться друг до друга!
- Дикость какая! - передернулась Женечка.
- Для вас - дикость. Для нас - сохранение себя в чистоте.
- А как вы женитесь? Вот ты когда собираешься?
- Ну как... - Марик замялся. - Когда мой рав посчитает, что мне пришло время жениться, он поможет мне сделать шиддух, в смысле, познакомит с какой-нибудь девушкой, а потом, если мы понравимся друг другу, мы обручимся и поженимся...
- Без любви?
- Любовь, если шидух был правильный, должна прийти потом...
- Дикость! - повторила Женечка. - Средневековье! Ты хоть сам понимаешь, какая это дикость?!
- На мой взгляд дикость - это когда до свадьбы люди спят с кем попало, как скоты. Так что тут мы с тобой не сойдемся.
- Тут мы не сойдемся, - согласилась с ним Женя. Она хотела добавить, что его представления о тех, кого он называет гоями******* и вообще о светских людях тоже дикие, потому что далеко не все из них спят с кем попало. Вот у нее, к примеру до сих пор никого не было, из-за чего над ней то и дело подшучивают подруги: «Наша Вирджиния, кажется, решила во чтобы то ни стало оправдать свое имя!»
Но из принципа она решила больше с ним на эту тему не говорить. «Фанатик, даже начитанный, все равно остается фанатиком - его не переспоришь! Все-таки он идиот. То есть, конечно, не идиот, но представления у него идиотские», - подумала она.
Они давно уже шли вдвоем - две их бабки безнадежно отстали, но почему-то ни разу не попытались их окликнуть.
Ужинали они в том же ресторане, что и вчера - заказали все того же запеченного лосося под все тот же голос диктора первого канала израильcкого телевидения. И Марик ел так же, как вчера - без вилки, отщипывая больише куски рыбы руками.
«А ведь он страшно голодный! - подумала Женя. - Мы со старухами два раза заходили в кафе, перекусывали, а он с утра ничего не ел. Ему бы сейчас двойной гамбургер...»
Почему-то на этот раз его странные манеры, а точнее, их полное отсутствие не разражали ее. Больше того - ей нравилось наблюдать, как он ест, в каждом его движении чувствовался мужчина, и мужчина этот, несмотря на все его дурацкие взгляды на жизнь, был ей симпатичен. Но Марина Евгеньевна на сей раз не выдержала.
- Марик, возьми нож и вилку! - раздраженно сказала она. - Ты все-таки в приличном месте, а не у себя дома!
- Слиха****! - Марик действительно взялся за вилку. - Армейская привычка: на КПП есть надо быстро, в каске и бронежилете, держа автомат на коленях. В противном случае получишь наряд вне очереди или не поедешь в отпуск на субботу. Так что там не до вилки. Но на этот раз ты, савтале*****, совершенно права!
Он и сам не понимал, почему у него так круто изменилось настроение за этот день, и он начал со всеми соглашаться. Поначалу он совсем не хотел ехать в Прагу вместе с бабкой, да еще и встречаться там с какими-то ее подругами. Видимо, все дело в том, что они сегодня побывали в Еврейском квартале, постояли на могиле у МАГАРАЛа и вдобавок ему удалось вечером помолиться в самой Староновой синагоге...
Старый шадхен****** Хаим Розенблюм сидел, как и вчера, за соседним столиком и потягивал рюмочку смородинового ликера «Крем де касис». День у него прошел удачно: он побывал в гостях у того самого «нового русского», который искал для своей дочери жениха из обеспеченной семьи - не совсем светского, но и не очень религиозного. Розенблюм вместе со всей его семьей просмотрели привезенную им из Израиля видеокассету, рассказывающую о потенциальном женихе, и вроде бы тот пришелся девушке по душе, хотя кто знает, как все сложится при их личной встрече, подойдет ли половинки их души друг к другу?! Да, конечно, они не совпадают один к одному, но ведь встреча двух половинок одной души в нашем грешном мире почти невозможна, это - великое счастье и великая награда, которая дается лишь немногим...

3.

Третий, последний день их пребывания в Праге было решено посвятить шоппингу - покупке хрусталя, сувениров и прочей дребедени. Но еще на Вацлавской площади Марик вдруг заявил, что ему совсем не нравится шляться по универмагам, и он хочет пройтись по Праге один и купить то, что ему нужно, но совсем неинтересно женщинам.
- А можно мне с тобой? - спрашивая это, Женечка так заискивающе улыбнулась, отказать ей было просто невозможно.
- Ладно, пошли. Только не ной, если будет скучно, - бросил в ответ Марик.
- Если мне будет скучно, мы просто разойдемся! - отрезала она так, словно не сама только что напрашивалась в напарницы.
Он вел ее по каким-то извилистым улочкам, узким, темным переулкам, направляясь к тому самому магазину "Старый рыцарь", на который он набрел еще в предыдущий свой приезд в Прагу и который так часто видел во сне.
- Да это какой-то гимн средневековью! - ахнула Женя, когда они переступили через порог магазинчика и оказались в просторном зале, стены которого были увешаны мечами, щитами и рыцарскими доспехами, по углам стояли фигуры закованных в латы рыцарей, а в витринах были выставлены кинжалы с фигурными ручками, шлемы, кубки и множество других, совершенно чудных предметов.
- Кстати, ты знаешь, что это такое? - Женя подозвала Марика к витрине и показала ему железный пояс, от пряжки которого шла железная дуга, пристегивающаяся замком к его задней стороне.
- Ну, и что?
- Это, - с пафосом сказала Женя, - тот самый «пояс девстенницы», который рыцари надевали на своих жен и невест перед разлукой и который вы готовы надеть на своих женщин!
- Глупости! Еврейским женщинам для того, чтобы хранить верность супругам никакие пояса не требуются - они просто знают, что иначе нельзя, вот и все! - ответил Марик.
Некоторое время они оба, словно в трансе, бродили по этому сказочному магазину, а потом Женя вдруг сняла со стены нагрудник из блестящей жести, подошла к стоявшей в углу высокой корзине, из которой торчали рукоятки шпаг, и, вытащив одну из них, спросила у продавца:
- А можно мы немного пофехтуем?
- Вы доставите мне удовольствие, - ответил тот. - Только пусть ваш жених тоже наденет нагрудник и маску. Маски я вам сечас дам...
- Никакой я ей не жених! - буркнул Марик, просовывая голову в нагрудник и покорно одевая маску.
- Защищайтесь, сэр! - торжественно произнесла Женя. - Ибо я жажду вашей крови, потому что гнев на вас переполняет мое сердце!
- Почему? - совсем по-дурацки спросил Марик.
- Во-первых, потому, что вы хотели скрыть от меня существование этого чудесного места и заставить весь день шляться в обществе двух нудных старух! - Женя сделала первый выпад и Марик едва успел его парировать...
- Во-вторых, потому что вы любите опровергать то, что совсем не нуждается в опровержении, а это - признак высшей степени глупости! - она выбросила вперед руку, но теперь Марик был готов к удару, и отбил ее шпагу в сторону с такой силой, что у нее заныло плечо.
- В-третьих, - продолжила Женя, стараясь изо всех сил не показать, что ей больно, - за то, что вы настолько фанатичны, что считаете всех, кто живет не по вашим законам, не людьми, а животными - на этот раз ее выпад оказался удачным, и шпага царапнула нагрудник Марика.
- Ну, все, леди Моргана! - закричал он. - Клянусь головами убитого мною дракона и всеми файлами моего компьютера, вам все-таки удалось вывести меня из себя. И сейчас вы ответите за все! Это - за то, что вы любите говорить о том, чего не знаете! Это - за то, что вы забыли, кто вы такая! Это - за ваш укол в мою грудь, под которой бьется сердце честного рыцаря!
Марик наступал, нанося ей укол за уколом и загоняя ее в угол, пока, наконец, продавец не захлопал в ладоши:
- Стоп, молодые люди! Кажется, пан несколько увлекся атакой...
Наконец, купив безумно дорогие деревянные шахматы ручной работы, Марик сказал, что им пора двигаться.
- Куда дальше? - осведомилась Женя.
- В ханут цаацуим ми эц...
- Чего?!
- Ну, в этот... магазин игрушек из дерева. Знаешь, они - настоящие, не то что из пластика...
Потом был магазин марионеток, потом - спектакль в «Театре теней», потому что Марик заявил, что этот театр - чуть ли не главная достопримечательность Праги. Затем он наткнулся на афишу, в которой сообщалось, что в Консерватории в этот день играют Дворжака и уже собирался рвануться туда, но тут в жениной сумочке зазвонил мобильник.
- Бабушки! - сообщила она шепотом Марику. - Говорят, что купили кучу чешского стекла, а оно жутко тяжелое. Просят встретить и помочь донести до гостиницы. А оттуда пойдем ужинать. Так что Дворжака послушаешь в следующий раз...
Звонок был кстати - она устала и была страшно голодна, но ни за что на свете не призналась бы в этом Марику.
Официант еврейского ресторана встретил их, как старых знакомых, тут же принес меню и настроил телевизор на израильский канал, хотя никто его об этом не просил. На экране шел выпуск новостей, словно там, в Израиле, они и были самой главной передачей, а все остальные просто должны были заполнять паузы между очередными сообщениями дикторов.
«Разрешено к публикации имя военнослужащего ЦАХАЛа, погибшего в результате перестрелки с группой теророристов, прорвавшихся в еврейское поселение и открывшими стрельбу по его жителям, - сообщил диктор. - Погибший...»
И как только на экране появилась фотография в траурной рамке с пылающей пол ней поминальной свечой, Марик вдруг рывком поднялся со стула и почти бегом вышел из ресторана.
На улице было темно, и Женя нашла его не сразу. Несмотря на то, что рядом стояла скамейка, он почему-то присел на земле на корточки и, прислушавшись, она поняла, что он всхлипывает. Марик и в счамом деле плакал - плакал, размазывая кулаком слезы, и только тогда до нее окончательно дошло что произошло.
- Очень больно, да? - спросила она.
- Очень, - ответил он. - Йоска... Знаешь, он был такой... Как-то он сказал, что если за что-то и не любит палестинцев, так только за то, что они снова заставили нас воевать. Он был такой, знаешь... Всегда рвался вперед... А если он тебя прикрывал сзади, то можно было не оглядываться... Йоська!
Больше всего он напоминал в этот момент маленького мальчика. Мальчика, который вырос, но все равно остался маленьким. И, решившись, Женя приблизилась к нему и кончиком языка осторожно сняла слезинку с его щеки.
- Ничего, что я до свадьбы? - тихо спросила она.
- Ничего, - ответил он. - Будем считать, что это былo... как первый поцелуй между Рахелью и Яковом - поцелуй между братом и сестрой...
- Дурак!
- Сама ты... дурка американская! - и Марик тоже очень осторожно коснулся губами ее щеки.
- Знаешь, я совсем не умею целоваться! - смущенно прошептал он.
- Я - тоже, - призналась она. - Но мы научимся, правда?..

4.

Самолет на Тель-Авив вылетал на рассвете, а микроавтобус за туристами заезжал вообще в половине пятого утра, и Марине Евгеньевне с Ириной Григорьевной пришлось изрядно понервничать из-за куда-то запропастившихся на всю ночь внуков. А когда они, наконец, появились, Ирина Григорьевна невольно покраснела - у ее Женечки были просто до неприличия распухшие губы.
- Ты куда сядешь? - спросил Марик Женю, когда они добрались до своих кресел в самолете.
- Я - к окну...
- Не к окну, а к иллюминатору...
- Ну пусть будет к иллюминатору. Пусть будет не ешибот, а ешива, пусть будет, как ты хочешь...
Он пропустил ее вперед и, как только сел на свое место, Женя демонстративно положила голову ему на плечо.
Марина Евгеньевна и Ирина Григорьевна сели рядом - притихшие, словно нашкодившие школьницы, которых направили к директору. Обе уже поняли что произошло, и теперь думали о том, как ко всему этому отнесутся их дети, и главное, чем вся эта история вообще может закончиться.
- Почитай мне еще! - сонным голосом попросила Женя.
- Что?
- Что-нибудь...
Марик задумался.
- Ладно, - наконец, сказал он. - Я прочитаю тебе то, что, в принципе, мужчине нельзя читать женщине, так как эти слова говорят о совсем другой любви - о нашей любви к Богу. Но так как ты все равно ничего не понимаешь на иврите, то я думаю, это можно... Да, пожалуй, я начну отсюда - и Марик начал нараспев, слоно он находился в синагоге, читать: «Как прекрасны ласки твои, сестричка моя, невеста! Хмельнее вина любовь твоя, запах твой - лучше всех ароматов! Уста твои - стовый мед, молоко и мед под языком твои, и запах одежды твоей - как запах Ливана!...»
Женечке показалось, что она поняла все или почти все. Может быть, потому, что когда-то читала что-то похожее то ли на русском, то ли на английском, а может, потому, что успела за минувшую ночь свыкнуться с мыслью, что ей все равно придется учить этот странный язык, так как на нем, хочет она того или нет, скорее всего, будут разговаривать ее дети и внуки... Она поняла это еще ночью, когда они стояли на все том же Карловом мосту. И от этого чувства - что все в ее жизни отныне раз и навсегда предопределено - и то, что сразу после прилета они вместе с Мариком отправятся на кладбище, к свежей могиле его друга, и то, что отныне она будет жить в стране, где выпуски новостей являются главной передачей, а все остальные нужны лишь для того, чтобы заполнять паузы между ними, и свечи накануне субботы, и даже то, как будут звать ее сына - от этого чувства ей стало страшно.
- Ты вправе выбирать! - сказал тогда Марик, словно прочитав ее мысли. - Ведь ты сама решала, ехать или не ехать в Прагу. И сейчас ты тоже все будешь решать сама. У каждого человека есть полная свобода выбора. У тебя есть полная свобода выбора...
- Да, у меня есть полная свобода выбора. Но ведь все уже предопределено! - прошептала она и ткнулась лицом в его шею...   
- «Запертый райский сад ты, сестричка моя, невеста, недоступна ты, как подземный родник, как влага в запечатанном колодце...» - продолжал читать Марик.   
Услышав знакомый с детства речитатив, Хаим Розенблюм оторвал взгляд от врученной ему на входе стюардессой газеты «Едиот ахронот», осторожно заглянул в просвет между двумя стоявшими впереди кресла, а затем, приняв удобную позу, снова углубился в газету.
Увиденное нисколько не удивило его - слишком похожи были с самого начала выражения лиц этих двоих, чтобы все было иначе. Уж, кто-кто, а он-то, старый шадхен Розенблюм точно знал, что там, в недоступных человеческому восприятию высших мирах, все человеческие души висят, как яйца, в подвешенной в пустоте огромной небесной авоське. Они висят до тех пор, пока какое-то яйцо не вываливается из нее и начинает стремительно лететь вниз, в наш грешный мир. В полете оно разбивается на две части, и потом каждая душа ищет свою половину скорлупы. Хорошо если встретятся две половинки, хотя бы частично совпадающие друг с другом - тогда между ними возникнет любовь, и они будут жить вместе долго и счастливо. И редко, очень редко на земле действительно встречаются две половинки одной и той же души, способные сложиться в единое целое. Такая встреча почти невозможна, но если она все же случается, то нет в мире никого счастливее такой пары.
И, положив газету на колени, Хаим Розенблюм откинулся в своем кресле и задремал.

Примечания

**авода зара (иврит) - буквально «чуждое служение», поклонение идолам, язычество.
**штуйот (иврит) - глупости
*шиддух (иврит) - сватовство
***савта (иврит) - бабушка
**** слиха (иврит) - извините
*****савтале (иврит, уменьшит.) - бабуля
******шадхен (иврит, идиш) - сват.
*******гой (иврит) - нееврей, представитель любого другого народа; в первоначальном значении - просто «народ, племя»; сами евреи называют себя «гой йегуди».