Последний день новой жизни

Посвящается моему лучшему
Другу Юлечке, без поддержки
которой я никогда бы не
раскрыл себя в качестве
писателя.




Последний день новой жизни.
Божественная Комедия Данте Алигьери.
В самом точном изложении (авторском).
У - э - э - кхе... Блин! В тарелке с супом плавает комок пыли только что выхаркнутый мной. Да, суп безнадёжно испорчен, хотя... Нет! Всё! Не могу я так жить дальше. Между тем картина на столе напоминает мне одно японское хокку:

Ананасы в шампанском,
Ананасы в шампанском,
...БЛЕВОТИНА НА СТОЛЕ!!!

Именно так, видит бог, именно так! Иэх, встав из - за стола я направился в зал моей халабуды Хрущёвской постройки периода расцвета застоя. Ёбть, кто - то когда - то мне сказал, что в среднестатистической дамской сумочке барахла заведомо больше, нежели в гараже самого бережливого мужика. При взгляде внутрь комнаты это предположение относительно сумочки рассеивается как дым. Достаточно лишь взглянуть на стол, как этот дым рассеивается со скоростью, близкой к скорости света. Свисающие с этого самого стола, какие - то тряпки неудержимо наводят на мысли о музыке Джаз. Снова поезд... Более всего стол похож на землятрясение в Армении, вспоминать о котором не хочется. Не смотря на свой скромный возраст, я успел объездить всю нашу необъятную родину, знаменитый “Красный Гигант” (несколько физиологично получается, прямо таки как про *** какой, или про сорт помидоров выведенных в совхозе им. Бабушки Мичурина). Во время поездки по этой самой Армении я видел все последствия этого кошмара, Бррр... Надо выпить. Подойдя к холодильнику, открываю его и гляжу во внутрь. Так - так, дежурная бурда отправляется в унитаз безо всякой жалости вослед пресловутому супу. Мешаю себе в чайной чашке вдвое меньшую в объёме, но прямо пропорциональную ей по крепости порцию гадкого пойла, которое поможет мне забыть и об Армении и обо всех бедах, которые приключились с человечеством за последние 200 лет. Так, и ещё раз вот так, и снова... Ух, ну и дрянь!
О! Уже ночь, значит, утро успело закончиться, ещё не начавшись. Почему - то на полу, по всей вероятности пальцем, написано “АРМЕНИЯ” и неизвестно зачем внизу приписка “80000 ‘Mors”. По моему “Морс” это что - то связанное со смертью, но додумать уже не успеваю, потому что желудок пронзают жестокие спазмы и, повинуясь внезапному порыву, я следую обратно в ту самую кухню, на которой сидел нынче утром, обдумывая планы на предстоящий день. Вспоминая всё это, я ухмыляюсь, насколько позволяет это делать до предела распахнутый мокрый, блюющий рот. Ага, а ведь есть то совсем не хочется. Значит надо напиваться каждое утро, это - ж какая экономия выходит, хотя в таком случае придётся пожелать себе счастливого пути к циррозу печени.
Придирчиво оглядев себя в зеркало и пощупав изрядно выросшую за трое суток щетину, я прихожу к выводу, что водке всё - же не суждено меня сломить. Пока глаза заняты разглядыванием, мозг прикидывает, чем же можно заняться в ближайшее время. Есть два варианта, которые стоит проработать:
1. Побриться и с утра попытаться найти работу.
2. Пройтись по ночному городу, поразмышлять и попробовать понять, то, что дома понять, никак не выходит.
Топаю по холодной улице, натянув шапку по самые “здравствуйте”. После непродолжительных раздумий победил здравый смысл. Бриться совершенно бесполезно, поскольку после июньского инцидента на работу меня  всё равно не возьмут, даже если я бритвой ликвидирую вослед за щетиной все синяки и шрамы. Кому нужен такой работник, который пьёт горькую 10 дней в неделю, а об этом, к сожалению, в этом паскудном городе знают все. Вижу молодую мамашу, которая дёргает за руку своего орущего ребёнка. Очередная жертва пьяного зачатья и плохой экологии, поскольку в столь юном возрасте ещё не может быть обширного психоза, и как следствие неизбежных истерик, частный случай которой, мы имеем счастье наблюдать. Когда - то очень давно, наверное в другой жизни я учился в медицинском университете в провинциальном городе на Дальнем Востоке. На меня возлагали огромные надежды, ведь (что тут скрывать) я был самым способным студентом за всю историю этой калоши, которая ещё пытается называть себя Высшим Учебным Заведением. Именно здесь и начал пить, жёстко пить, пить в системе. После того, как я весь пятый курс не появлялся в учебной части, все сразу позабыли, какой я способный. Меня выгнали. Вскоре после этого достойного сожаления случая, я потерял один за другим всех друзей (или тех людей, которых привык называть друзьями). У меня остался лишь один друг (не считая родителей). Это была моя Девушка. Тогда я, наверное, любил её, но сейчас водка и людское горе вытравили все чувства из моей души, наподобие того, как кислота вытравливает из золота все примеси, которые только снижают его качество. В тот вечер я выбрался из - под одеяла, быстро натянул джинсы и майку (нижнего белья я не ношу с тех пор, как впервые самостоятельно влез на горшок) и долго стоял над ней. Просто так стоял и всё. Тогда впервые я понял что бог всё - таки есть, и что сейчас он лежит тут, передо мной. В тот момент она была очень хороша, и я чуть было не передумал. Вот тогда я и сделал первый шаг на встречу своей новой жизни. Я шагнул в ночь, это был 18 день октября месяца. Родителям я тогда тоже не стал говорить, как меня найти по двум причинам. Первой причиной было то, что я сам не знал куда подамся, а второй причиною был страх того, что она (Девушка) может через них выйти на меня, а этого я никак не мог  допустить, поскольку я знал, что никогда не смог бы ей дать того, что она по праву заслуживает. Короче, в начале ноября я был уже в Иркутске, а в середине того - же месяца я уже работал в горбольнице мед братом, благо неоконченное высшее образование и степень бакалавра предоставляли мне такую возможность. Жил я в общаге студентов мединститута, на этаже, который предприимчивый ректор сдавал в аренду вьетнамцам. Спал я исключительно на работе, потому - что по этажу постоянно прокатывались небольшие междусобойчики, которые плавно перетекали в питие мировых, словом жизнь в общежитии мёдом не казалась, стоит только вспомнить огромных жирных тараканов, которые жили на правах домашних животных у этих весёлых низкорослых людей... Вот тогда - то я и познакомился с моим будущим другом, Другом с большой буквы, который ютился сразу надо мной. Однажды, вернувшись с дежурства, я увидел паренька, по виду несколько младше меня, у своей двери. Он сразу подскочил ко мне и начал что - то очень сбивчиво говорить, а поскольку перебивал он сам себя, то я понимал его с пятого на десятое. В итоге выяснилось, что он не закрыл кран и протёк прямо на меня. Я попросил его не суетиться и отойти в сторону, а сам в это время уже открывал дверь. Зайдя в моё скромное обиталище, я позвал парня. Он ожесточённо вертел головой в поисках потолочных водопадов или хотя бы мокрых пятен, но ничего такого не было и в помине. Оказалось, что вследствие некоторых конструкционных тонкостей, вся его вода  оказалась в двух соседних комнатах, в мою - же ничего не попало. Обернувшись и увидев, что парень до сих пор мнётся на пороге, я понял, что пришло время знакомства. Я протянул ему руку и назвал своё имя, на что в ответ услышал:”……”.Так мы и познакомились.
Утром я пошёл на работу в уже ставшее родным 11 - е нейрохирургическое отделение (незадолго до этого я получил повышение, и теперь работал в операционной у знаменитейшего светила отечественной нейрохирургии Владимира Николаевича Кофмана) и был сразу же призван на рабочее место, т.е. с подносом инструментов подле светила. Операция была довольно - таки сложной, а проделывали её под руководством Владимира Николаевича двое студентов - практикантов. Во время операции я исполнял свои прямые обязанности (т.е. стоял у подноса с всевозможными хирургическими инструментами), когда вдруг на мониторе, регистрирующем психо - активность обычные показания сменились на какие - то очень - очень странные, больше похожие не на ритмы человека, погруженного в нарко - сон, а на бодрствующего. По растерянным взглядам студентов я понял, что они пребывают в глубочайшей растерянности. Как и следовало ожидать, тут вмешался профессор Кофман. Выдав массу информации, понять которую в силах только те, кто в той или иной степени связан с нейрохирургией (вся она сводилась к тому, что если в течение 5 минут пациент не будет возвернут в должное состояние, то не исключён и летальный исход с вероятностью процентов в 80), он приступил к своей повседневной работе. Засуетившийся медперсонал только мешал светилу и друг - другу, лишь только я, стоя у своего лотка, лихорадочно поднимал из недр памяти то, что было необходимо в этом случае. И поднял - таки нужные сведения (нет, талант не пропьёшь). Отстранив безгранично удивлённого анестезиолога, я и Владимир Николаевич доделали эту операцию, и нужно признать, что с блеском доделали. Позднее, идя по больничному коридору, я думал. А думать было о чём. Во - первых, после того как все вышли из операционной, Кофман позвал меня за собой, и сказал, что случай был практически безнадёжный, и если бы не моя своевременная помощь, то... Во - вторых, когда я и профессор шли вместе по коридору (в это время он выяснял кто я, откуда, какое у меня образование и т.д.), он вдруг остановился и спросил меня о том, не хочу  ли я закончить, наконец, высшее образование. После того, как я дал положительный ответ, он сказал, что всё устроит. Вот такие думы занимали меня в тот момент. Короче, через 4 месяца, экстерном сдав экзамены, я стал дипломированным хирургом (а ещё стал подмешивать в водку димедрол или феназепам). Жил я по-прежнему в общаге, с одним лишь отличием - теперь со мной жил Друг (тоже уже неплохой хирург). В один из погожих июньских дней к нам на хазу забрёл наш профессор. Аккуратно присев на краешек табуретки (она была сплошь залита кофе), он сказал, что находит моё жилище не самым подходящим для проживания. Его мнение стало крепче алмаза, когда гостеприимный Друг решил угостить его нашим скудным обедом. Открыв крышку, он крикнул “КЫШ”. Оттуда незамедлительно повалили тараканы, о которых я упоминал ранее - настоящий бич общаги. Друг резюмировал: “Картошечка! Будете?” Наш “светило” разом приобрел зеленоватый цвет лица, и пробормотав: «Спасибо” мигом вылетел из комнаты. Посетовав на профессорскую брезгливость, мы не спеша, принялись трапезничать.
После этого случая, встретив меня в больнице (там я уже был настоящим хирургом), он сказал, что жить там, где я живу, не представляется ему возможным. Я ответил ему, что альтернативы нет, на что он ответил что есть. Через день я уже обживался в огромной, 7 - и комнатной квартире Николаича (он просил, чтобы я именовал его именно так). Друга он поселил у своего тестя - отставного прапорщика деда Володи. Дома у профессора было как у Христа за пазухой, но одна проблема всё - же существовала. Эта проблема каждый день нарезала круги вокруг меня, грациозно покачивая бёдрами, её звали Наташа. Она была единственной дочерью профессора. Эта дама отличалась крайне странными взглядами, относительно взаимоотношений полов. Собственно, никаких взглядов на этот счёт данная молодая особа не имела вовсе, просто она затаскивала в свою постель всех, кто имел хоть отдалённое сходство с представителями сильной половины населения земли. Эта сладострастница переебала почти всех мужиков, населявших Иркутск. И ещё у неё было золотое правило (единственное!!!) - никогда не спать с мужиком повторно. Передо мной она уже наведывалась к моему Другу (ну, этого никогда не надо было долго упрашивать), и теперь её целью был я. Её отец знал о болезни дочери (в том, что это болезнь, ни он, ни я, ни секунды не сомневались) и давно уже отчаялся что - либо предпринимать на этот счёт. Мать - же упорно закрывала глаза на выходки дочи, считая это происками завистников её красивой и умной дочери (в последнем она была права, Наташка была очень симпатичной и умной). В моём случае её заведомо ждало поражение, т.к. физический секс меня не интересовал (поскольку он, в сущности, является вредной привычкой, мешающей жить). Девица, почти отчаявшись, принялась использовать интересные способы: то, ложась спать, внезапно обнаруживаешь её под одеялом  обнажённой; то под предлогом “потереть спинку”, её пальцы вдруг добирались до мужского начала; то... В общем, много было всего. Но однажды она вдруг влетела ко мне в комнату и стала деловито разбирать мою постель, после чего вдруг разорвала на себе ночную рубашку. После всего этого она сказала, что я её достал, и она идёт на крайние меры. Сказав это, она вдруг принялась истошно орать что - то вроде “насилуют” и т.д.
С той поры прошла уже неделя. Сегодня с утра я общался с Николаичем. Он сказал, что мне лучше скрыться на время из поля зрения его жены (Наташиной мамы), т.к. она приняла всё за чистую монету, и не успокоится, пока не отмстит.
Из Иркутска мы с Другом уехали вот уже два месяца назад, вступив во всемирную организацию “Врачи без Границ”. И с тех пор нас помотало по миру: мы вместе замерзали на Тянь - шане, и о****еневали от жары в Никарагуа. И везде, где бы мы ни появились, наши скальпели вели непримиримую борьбу со Смертью. За годы этой борьбы я стал воспринимать “костлявую” как нечто осязаемое, нечто существующее в материальном мире.
В общем, через 3.5 года странствий я понял, что окончательно спился. Я никогда не брал в руки скальпеля без маленького глоточка “на удачу”. Возможно, виной всему были людские Горе и Страдание, возможно, что мой слабый характер, но, скорее всего и то и другое вместе взятые. К этому времени на нашем лицевом счёте уже была довольно кругленькая сумма (нет, не подумайте, за свою работу мы никогда не просили никаких денег, но случалось, что благодарные пациенты из числа тех, кто побогаче, переводили нам энные суммы, мы никогда не отказывались, тем более эти деньги шли на излечение тех, кто победнее). У Него была идея: на эти деньги открыть школу повышения квалификации для молодых нейрохирургов, в которой мы могли бы преподавать, когда отойдём от дел. И тут мы попадаем на Кубу, родину охуитительных сигар и Фиделя Кастро. В то время на Кубе происходила очередная заварушка (не то восстание, не то просто какой - то праздник), и я на радостях удудонился до состояния, которое в народе именуют “напрочь”. С утра  же нам предстояла какая - то операция на желудочно - кишечном тракте (ведь мы занимались не только нейрохирургией). Проснувшись, я ощутил во всём теле страшную тяжесть и, конечно же, решил это исправить. Из загашника был извлечён бультик с темной жижей (знаменитый Кубинский Ром). И только я собирался приложиться к нему, дабы излечить своё бренное тело, как внезапно грубый детина (с имбецильной рожей, в камуфляже и при автомате) отмутил, сиречь отнял у меня лекарство. Я поглядел на него своими умоляюще - воспалёнными глазами и..., пошёл одеваться.
Операция проходила в прекрасной операционной зале, где было всё, кроме того, чем можно было похмелиться, да и стоящие по периметру гориллоподобные личности с оружием на изготовку и с говорящими глазами (интересно, кто ни будь из них, когда ни будь, слышал о стерильности, вряд ли.) несколько портили общее впечатление.
Сидя на шатком стуле у Его гроба я думаю о том, как бы всё было, не пей я накануне, или хотя бы похмелись. В тот день сразу после начала операции я понял, что всё совсем не так, как бы мне того хотелось - руки немилосердно тряслись, а со скальпелем это очень опасно. В итоге я отрезал “то” вместо “этого”, в результате жизнь выдающегося бандита сократилась на несколько лет, в течение которых он мог сделать столько хорошего (например, перевешать всех своих политических врагов). Когда сподвижники нашего пациента об этом узнали, началось что - то невообразимое: вопли, крики, мордобой. В самом разгаре этой оргии в операционную заскочил молодой человек с автоматом наперевес, он высадил всю обойму в стоящего напротив него Друга,  (причём три или четыре пули попали в лежащего на столе “пострадавшего”, виновника сего торжества, и смерть не заставила себя ждать, как впоследствии оказалось, это был один из внебрачных детей нашего пациента). Я вижу, как моего друга, одна за другой прошивает множество пуль, при входе оставляющих маленькие аккуратные дырочки, а на выходе - большущие рваные дырищи, и темнота окутывает меня. Я вижу только его голову, лежащую на полу из испанского мрамора. “Прости их, ибо не ведают, что творят...” - таковы последние слова моего друга, моего коллеги, моего брата, человека который заменил мне всех. Вспоминается фраза из давно забытого детского мультика: “Человек и Пароход”. Вот кем он был, Человеком - Пароходом, не умевшим обижаться, не желавшим обижать других. В голове одна за другой всплывают разные картины. Вот наше первое знакомство в общаге, вот мы вместе с ним на вручении Нобелевской Премии в области медицины одному нашему коллеге, вот... Какая - то влага застилает глаза, мешая мне смотреть на Друга. Что это я, что со мной. Я вспоминаю, что когда - то, в другой жизни это называлось слезами, а сам процесс - плачем. Боже, БОЖЕ, я - плачу!!! Значит, во мне ещё есть что - то человеческое!
Покойся с миром, добрый Друг, покойся с миром. Пепел к пеплу, пыль к пыли. На памятнике эпитафия: “ПРОСТИ”, вместо лет жизни и всего остального лишь надпись “Д Р У Г”, он не любил чрезмерной помпы при жизни, надо полагать, не любит её и после смерти.
Итак, вернёмся к суровой действительности. Сижу в своём хламушнике, плотно так сижу и размышляю. О том о сём. За окном голосит какая - то жиганская братва, довольно вежливо просит кого - то «тулить» в магазин. Ну и пусть тулит, раз он до такой степени дурак, что отважился ходить в этом районе в 3 часа ночи. Ничуть его не жалко! Тут внезапно в голову приходит этакая задумка, что неплохо бы было и побриться. Ну что ж, задумка и в самом деле не дурна. Поднимаю с пола то, что некогда было моим телесным обрамлением и иду в санузел. С трудом открываю разбухшую от влаги дверь, которая к моему удивлению, всё ещё довольно похожа на последнюю. Да, видали мы и получше, видали! Из крана постоянно течёт струйка воды толщиной с крысиный хвостик, причём, воды холодной. Горячей я что - то не припоминаю, а поскольку вентиль крана давно сломан, то с подобным расходом я ничего поделать не могу. Ну что ж надо приступать, ведь не просто так я сюда пришёл. Первое движение станком «против шерсти» вызвало довольно таки неприятные ощущения, скажем прямо - болезненные, но потом с каждым новым движением бритвы боль притуплялась, пока не превратилась в лёгкий зуд почему - то, какого то электрического происхождения. Да, просвежел, думается мне. Может быть, и в самом деле завтра попробовать устроиться на работу. Верчу мысль в голове, чем дольше верчу, тем больше она мне нравится. РЕШЕНО! Убаюканный сладкими надеждами иду спать.
Утро. Такое ощущение, что пока я спал, моё тело находилось, по меньшей мере, под КАМАЗом. Таки кощмар, как любил говаривать Кофман. Ну ладно. Вперёд.
Улица. Пыль, смог, все куда - то спешат, знать на работы.
Автобус. Нет ничего приятнее и роднее русскому человеку, как толкотня и давка в переполненном автобусе. Происходящее можно кратко изложить в следующем: набившись в металлическое чрево плотной вонючеё массой, все прикладывают максимум усилий для того, чтобы не получить тяжёлых физических увечий. Но самое смешное заключается в том, что в автобус, рассчитанный не более чем на 35 - 40 человек исхитряется влезть народа в 1.5 раза больше, чем положено по ГОСТу.
Вокзал. Сам не знаю почему, но ноги сами принесли меня к зданию железнодорожного вокзала. Моя затея с работой в очередной раз потерпела крах. Ерунда. Захожу в его мрачные глубины. Тут - же ко мне подлетает стайка детишек цыганской наружности, уже издали начавшие клянчить. Интересно, а они знают, что такое мыло? Ну и вонь. Попытаюсь объяснить совершенно необъяснимое - этот запах. Это можно представить только в том случае, если бы вдруг ваше говно стало само срать. Вослед за цыганами, которым я отдал изрядное количество денег лишь бы съебали (знают суки, чем народ пронять), ко мне приблизились сотрудники милиции, которые попросили предъявить документы, которых как назло с собой не оказалось. Расставшись с ещё одной суммой, я почувствовал, было, себя совершенно счастливым, но не тут то было. Оказалось, что мой поезд придёт только после обеда. Думаю.
Электричка. Довольно неприятный, но вместе с тем родной и желанный запах множества немытых тел, козла и кариеса шибанул мне в ноздри, как только я вошёл в вагон. После непродолжительного ожидания поезд тронулся и медленно покатился к конечной цели моего небольшого, но всё - же очень важного для меня трэвела.
Город Что На Море. Здесь всё было по старому. На площади Будёновец всё так - же трубил о победе советской власти, всё так - же грязные чайки лениво копошились в переполненных мусорных контейнерах, всё те - же кривые извилистые улочки с отвратительным дорожным покрытием были заполнены автотранспортом до предела. Закурив дешёвую сигарету (студенческая привычка действовала и по сей день, на хорошие было жалко денег), я решил пройтись по таким до боли знакомым мне местам. Поскольку думать в какую сторону мне отправиться было лень, то я двинул, куда глаза глядят. А глядели они на автобусную остановку. Сев в автобус с почти родным номером я спросил себя, зачем я это делаю, но ответа не было, я подуспокоился.
Милый дом. Заходя в подъезд, долгое время бывший для меня родным, я снова и снова спрашивал себя, зачем я это делаю, силился повернуть назад, но какая - то сила мешала мне это сделать. Вот и дверь, а ведь она ничуть не изменилась (чушь какая, нашёл время размышлять о двери), а вот звонок. Кнопка звонка утоплена до упора, ещё раз, и ещё. Слышу Шаги. ВОТ И ВСЁ!!!
Не может быть. Дверь медленно открылась, и на пороге я увидел её. Странно, подумал я, а ведь с ней, так - же как и с дверью не произошло видимых метаморфоз. Блин! Опять мысли направились совсем в другую сторону. Мне показалось странным и то, что ступор, который приключился с ней,  продолжается так долго. Внезапно молчание было нарушено. Привет - слышу я. Привет!?  ПРИВЕТ!!?? Это после столь долгой разлуки. Ну ладно, всякое бывает. Привет - произношу я. Давно тебя не видел. Отлично выглядишь. Я зайду? Конечно - отвечает она. Почему - то в комнате сильно пахнет ладаном. Прохожу в прихожую и вижу перед собой на полу очень знакомые, почти родные ботинки. Ботинки, которые носил мой Друг, которые он носил и в жару и в морозы, которые он никогда не хотел менять на какую - либо другую обувь. Проходи проходи, слышу я за спиной, мы тебя уже заждались, ты опоздал на целых 13 минут. Прохожу. Не может быть. Передо мной сидит мой Друг - Владимир, тот Владимир, которого я лично схоронил в жаркой южно - американской сельве. Он улыбается, и молча указывает мне на кресло напротив него. В комнату входит моя Девушка - Варвара. Вопреки установленному ритуалу, она не предлагает мне ни чай, ни кофе, ни что - ни будь съесть, а становится в дверном проёме и, глядя мне прямо в глаза, начинает: Привет Даня (это моё имя - Данил), сегодня полностью вышел весь срок твоих блужданий, твоих мытарств. Сегодня настал Тот Самый День! Я до сих пор сижу как пришибленный. Ничего не понимаю. Почему это она вдруг стала называть меня Даней, ведь раньше не признавала ничего иного кроме Данила? И почему обычно очень разговорчивый Владимир молчит, как рыба? Тут я понимаю, этого не может быть, не может и всё, и это не мои родные, любимые, самые близкие люди, но тогда кто. Обуреваемый подобной гаммой чувств, я бегом бросаюсь к выходу из комнаты, из квартиры, подальше отсюда. Внезапно меня останавливает знакомая рука. Стой - впервые за всё время я слышу голос Владимира. Я остановился. Ко мне подходит Варя и говорит: успокойся Данечка, успокойся. Слышу голос Друга: хватит называть его Даней, зови его так, как есть на самом деле, Данте. Данте? Данте!!! В мозгу мигом проносится такое… Оглядываюсь. Да, так и есть, позади стоит Вергилий, а за ним, а за ним… Боже мой, боже мой, да ведь это - же… Беатриче. Так вот оно как, вот как…
Память. Память вернулась ко мне, как только я услышал от Вергилия своё имя. …и поэтому ты должен был пройти ад и чистилище - говорит Беатриче, иначе ты бы не смог идти со мной дальше. Но почему Вергилий… Почему он погиб… Он не погиб, просто он мог сопровождать тебя лишь в аду и в чистилище, а его смерть - это последнее испытание, воздвигнутое БОГОМ на твоём пути. А теперь ты пойдёшь со мной дальше. Я решаюсь на один единственный вопрос: моей девушкой была ты? Нет. Тогда кто - же, если не ты? Ей была та, о ком ты думаешь, ведь не могла же я поддерживать с тобой плотские отношения. Где она сейчас? Не знаю, да это и не имеет значения, всё равно она не помнит о тебе ровным счётом ничего. Ну, ты готов, мы отправляемся. Куда!? Туда, где нас давно ждут. Она подходит ко мне, берёт за руку, и я вижу белый, яркий свет, затопляющий комнату снизу вверх. Медленно погружаюсь в какое - то странное оцепенение. И вдруг… вырываю свою руку из руки Беатриче. Что случилось, говорит она, и в её голосе слышатся явные нотки раздражения, что с тобой такое происходит? Я не хочу идти с тобой, отвечаю я. Я нужен людям. Как - же, говорит она, стоит вспомнить смерть Владимира, и сразу понимаешь, на сколько им без вас плохо. Но я хочу остаться, я найду свою Девушку, обязательно найду. Но она не помнит, не знает тебя. Ничего, говорю я, зато я люблю её. Ты любишь меня, мягко говорит она. Нет! Мне нужна она. Начавший было меркнуть белый свет, вспыхивает с новой силой. Как знаешь, слышу я её голос, но имей в виду, что в таком случае дороги Туда для тебя уже нет. Ну и что, отвечаю я, мне нужно остаться. Хорошо, слышу я в ответ, но тогда тебе предстоит последнее испытание. Свечение достигает своего апогея. Темнота.
Вы знаете, коллега, совершенно необъяснимый случай с медицинской точки зрения. Такой шизофрении с маниакально депрессивным психозом быть не может, просто не может. Полное расслоение личности в ментальной плоскости на клеточном уровне. Не знаю, что и делать. Поразительная сопротивляемость организма, никаких реакций на медикаментозное лечение, на хемотерапию, на электрошок. Считает себя Данте Алигьери, и вместе с тем не отрицает того, что он Данил Баурин, врач, между прочим. Постоянно зовёт во сне какую - то Варвару, но что интересно, после пробуждения совершенно ничего не хочет говорить. Вот такие дела. И что вы на этот счёт думаете, а. Да, медсестра, что вам. Нет никаких посетителей к больным, вы же знаете у нас закрытая клиника, а не здравпункт. Что вы говорите, уже четвёртый месяц добивается свидания, приходит почти каждый день!? К Баурину? Как вы сказали, её имя, Варвара…

Осень 2003 - Весна 2004гг.
LeXXuS

P.S. Прошу не судить меня строго, не придираться к каждой мелочи, к каждой нестыковке. Просто, это мой самый первый серьёзный рассказ. Причём, писался о под настроение, поэтому то временной промежуток написания так велик. Возможно, не все люди, что прочитают его, смотрят на вещи так – же, как и я. Поэтому постарайтесь при прочтении не обращать внимание на скверный язык, ненормативную лексику. Постарайтесь прочувствовать то, чем я жил в то далёкое время, как чувствовал. Ведь мои рассказы для меня – это как дети для любящего родителя. Мне точно так же больно, когда их ругают. И переполняет такое же счастье, когда хвалят. Но я не прошу от Вас ни того, ни другого. Просто читайте. И всё. Заранее благодарен! Всегда Ваш LeXXuS.