Океан Вины

 Зимним вечером Дюк Бильведер угощал одного из знакомых в своем пышном дворце. В ту эпоху праздник превращался в изумительное зрелище, устраивать которое мог лишь неслыханный богач или могущественный князь. Семь женщин вели веселую, приятную беседу вокруг столика, на котором горели многочисленные благовонные свечи; по сторонам беломраморные изваяния выделялись на фоне безвкусных красных занавесей и контрастировали с богатыми турецкими коврами. Одетые в прозрачные платья, сверкающие золотом, с россыпью драгоценных каменей, – менее яркими чем их глаза, – всем своим видом эти семь женщин рассказывали о страстях, одинаково сильных, но столь же разнообразных, сколь разнообразна была их красота. Их слова сходствовали между собой; но выражение лиц, взгляды, какой-нибудь жест или оттенок в голосе придавали их речам совершенно беспутный, сладострастный, меланхолический или задорный характер.
 Казалось, одна говорила: «Моя красота согреет оледенелое сердце этого мира».
Другая: «Мне приятно лежать на подушках и опьяняться мыслью о тех мужчинах, которые меня обожают».
Третья, еще новичок на всех этих празднествах, краснела. «В глубине сердца слышу голос совести! – как бы говорила она. – Я боюсь ада. Но вас я так люблю, так люблю, что ради вас готова пожертвовать жизнью».
 Четвертая, опустошая кубок дорого вина, восклицала: «Да здравствует веселье! С каждой зарей обновляется моя жизнь. Не помня прошлого, каждый вечер, в доску пьяная после вчерашних поединков в постели, я снова до дна пью блаженную жизнь, полную любви!»
 Женщина, сидевшая возле Бильведера, метала на него пламя своих очей. Она безмолвствовала. «Мне понадобятся наемные убийцы, чтобы убить любовника, ежели этот красавчик меня покинет!» Она смеялась, но ее рука судорожно ломала золотую статуэтку.
– Когда же ты станешь герцогом? – спрашивала шестая у князя, сверкая хищной улыбкой и очами, полными зловещим бредом.
- Когда же твой отец умрет? – со смехом говорила седьмая, пленительным, задорным движением кидая в Дюка розы. Эта невинная девушка привыкла играть всем священным.
 – Ах! Не говорите мне о нем! – воскликнул молодой красавец Дюк Бильведер. – На свете есть только один бессмертный отец, и, на беду мою, достался этот ублюдок именно мне!
 Крик ужаса вырвался у семи испанских блудниц, у друзей Дюка и самого князя. Лет через триста, при Людовике XIV, франты расхохотались бы над подобной выходкой. Но, может быть, в начале оргии еще попросту не совсем замутились души? Несмотря на пламя костра, на абсолютно страстные возгласы, на блеск золотых и серебряных ваз, на дорогое вино, несмотря на то, что взорам являлись восхитительнейшие женщины, – может быть, сохранялась в глубине сердец чуточка стыда перед божеским судом – до тех пор, пока оргия не затопит ее потоками искрометного вина! Однако цветы уже измялись, и глаза стали алыми, – опьянели уже все. И вот в тот миг, когда господствовало молчание, открылась дверь, и явился сам дух божий в образе старого седого слуги с колеблющейся походкой и насупленными бровями; он вошел уныло, и от взгляда его поблекли цветы, кубки дорогого вина, пирамиды плодов, блеск празднества, пурпуровый румянец изумленных лиц и яркие ткани подушек, служивших опорою женским белым плечам; и весь этот сумасбродный праздник передернуло судорогой, когда слуга глухим голосом произнес мрачные слова:
 – Ваша светлость, батюшка ваш умер...

 28.01.05