Пред шнифтами Божьими

Остановка Сашкина находится между зданием университета Дружбы народов и Донским кладбищем. Всегда была трамвайная остановка. А теперь еще и Сашкина. Жизнь так сложилась. Ехал, летел, скользил… Теперь вот: за спиной школа - впереди могила… И не знает Сашка, как жить, потому что у жизни завод кончился…-Я умереть хочу, только ведь смерть не шампанское: в кабаке не закажешь… - Голос у Сашки посаженый, сиплый, как воздух из рваной гармони. Иной раз и не разберешь, о чем он свистит-шипит, а нагнутся противно и страшно. Ладно бы грязный был, да вонючий. На шее у Сашки вздутый красно-бурый рубец, и не поймешь сразу, то ли язва, то ли разъедаемая инфекцией рана. – Напали на меня пацаны неделю назад, затащили на фабрику, - объясняет Сашка, - сначала били, потом удавку из провода накинули, повесить хотели. А потом испугались, наверно, бросили. А лучше бы убили… О чем еще говорит Сашка неслышно: трамвай проезжает мимо, звеня внутренностями. Туда заходят пассажиры, которые ждали трамвай на Сашкиной остановке. На скамейку рядом с ним никто не садился. Разговаривает Сашка с кем-то, кого не видно, и иногда кажется, что с каким-то пассажиром, который стоит рядом. А потом пассажир садится в трамвай, а Сашка продолжает выдавливать воздух, через передавленную удавкой сухую, как ствол старой яблони, шею.
-Прожил я шисят восемь лет. Из них сорок – в тюрьме. А теперь что делать? Каждый день мысли приходят. Устал я от них – хоть башкой на рельсы. Зачем я живу? Зачем я родился? Ни водкой их не выгонишь, ни чем…
Раньше никогда не было у Сашки таких мыслей. Первый раз посадили его в восемнадцать лет. По глупости посадили. С корешами своими взял Сашка кассу кинотеатра. Дело плевое было. Замок на двери был хитрый, да дверь хлипкая: против Сашкиной фомки, которую ему хороший спец с завода подогнал она и спорить не стала. А с сейфом Толян быстро справился: он был парень ученый. Сколько денег взяли не считали: сразу в кабак поехали, девок с собой захватили. Напились до одури. Прямо там их менты и замели. Отец у Сашки офицер был военный, хлопотал за сына: судили и посадили Саню как соучастника. Всего-то на четыре годка. С учетом молодости лет и раскаяния. Раскаяние состояло в том, что на вопрос следователя, жалеет ли он о содеянном, Саня искренне ответил: жалею. Он и правда, жалел. Был бы умнее: деньги бы припрятал, лег бы на дно. Да, видать, по другому заточен… Из отсидки Саня вернулся Вихром. Так окрестили его на киче: за лихость, да за борзость. Да за быстроту. Как вихрь был Саня: и на свободу выйдя, долго не засиживался. Пролетал вихрем, соря ворованными деньгами – и снова на нары. И уже больше никогда, ни перед собой, ни перед людьми не каялся.
 С первой отсидки Вихр вышел уже со специальностью и с подаренным набором воровских инструментов. Бригаду сразу сколотил. Четыре человека было: один – наводчик, один на стреме, один двери вскрывал, один сейфы взламывал. Со временем Вихр стал универсалом: вскрывал и сейфы, и двери, что было очень сподручно, когда кого-то из подельников сажали. Стало быть, получилось так, что стал Вихр главным. Но он над этим никогда не задумывался. Некогда было. Удачное дело надо было отметить с размахом. А потом успеть насладится удачей. Самое дорогое кожаное пальто у барыг купить. Костюм. Лопатник набить деньгами и чеками. Каждый день – в ресторан: в «Софию», в «Метрополь», в «Арагви»… Бабам золота. Всем, с которыми ночами пил, гулял, спал. Он и раньше по именам ни одной не помнил, а теперь и подавно. Только Валя в памяти осталась. Жена.
Где с ней познакомились? Неужели в кабаке? Нет. Валя всегда скромная была, тихая, хоть и красавица. Учительница младших классов. Теперь вот только в памяти осталось, как сказал ей, что он вор. А она не поверила. Рассмеялась. Потом поплакала. А через день они заявление в ЗАГС подали. Отговорить-то ее некому было: сирота была. Одна она жила. И Сашку в первый же день в квартиру свою привела. Скромно жила. И в первую ночь спали они на полу. Потому что на диване тесно было. А кровати у Вали не было. На следующий день купил Сашка кровать, в которой они спали ровно три недели.
Взял Вихр с корешами кассу на заводе. Чисто взял. Без шума и пыли. А главное денег много унесли. Знал Вихр, в какой день приходить: по наводке работал верной. Все за сорок минут сделали. Ни одна живая душа ничего не увидела, не услышала. В ту ночь первый раз в жизни деньги в одном верном месте оставили, и разошлись по домам, чтобы не светиться. Никаких баб, пьянок. Лежал Сашка на белом белье в своей кровати с женой, не мог уснуть: не давала ему покоя мысль, взять завтра свою долю, и уехать с Валей из Москвы подальше, на юг, купить там дом, а заняться на юге есть чем.
Повязали их в следующий вечер, когда на квартире у Лени деньги делили. Никто даже дернуться не успел. Квартира коммунальная. Позвонили соседям. Входная дверь хлопнула. Наверно, соседский мужик опять нализался. Баба разбила что-то. Деньги на столе лежали. Пересчитали пачки разные: шестьдесят семь тысяч. На четверых – больше чем по пятнадцать получается. Надо было еще Толяна на зоне подогреть. Да вообще на черный день скинуть. Боря – новый взломщик на стуле ерзал, то и дело пачки в руках вертел. Леня курил неторопливо, прикидывал в уме, на сколько денег хватит. В дверь постучали, баба соседская что-то проскулила. Ну точно, значит, мужик нажрался. Леня газетой стол прикрыл. Молодой с дивана подскочил к двери, шпингалет отодвинул. В комнату мусора вошли.
Семь лет Вихр отсидел в Мордовии. Еще до суда узнал: Боря всех ментам заложил. Через девять лет с ним встретился. Позвонил в квартиру, открыл Боря. Так и так, поговорить бы надо. Зашли. Хозяин то ли ремонт делал, то ли чинил что-то : на столе посреди комнаты инструменты валялись. Вихру под руку дрель попалась железная. Этой дрелью он Боре башку и размолотил. От ментов бегать не стал: ночью переспал в гостинице с ****ью, а утром пришел с повинной. Домой не заходил.
Двух дочек-близняшек Вихр видел только однажды во время очередной отсидки. Валя привезла их собой на свидание. Им тогда было по восемь лет: уже в школу ходили. Оля и Ира. Одна стала учительницей французского языка – по следам матери пошла. Вторая – поваром. Валя про них писала. Всегда. Как школу закончили, Как Ира в институт поступила, а Оля – в техникум. Как потом обе друг за дружкой вышли замуж. А потом Валя стала бабушкой. Первого внука родила Оля. Назвали Егором. Через год и у Иры родился сын. Назвали Павликом. Потом Валя умерла. Вихру написала об этом Ира. Это было первое письмо от дочери. Вихру тогда было шестьдесят два года. Письмо было похоже на то, которые писала ему Валя, простое, без лишних эмоций: «Здравствуй, папа. Раньше мы с мамой писали тебе письма вместе. Она писала и читала нам написанное. Теперь я пишу тебе сама. Мама наша умерла. Врачи сказали у нее был рак, а она даже об этом не знала.». А дальше про детей, про сестру, про ее детей… В конце письма была приписка, которая отличалась от тех писем, которые обычно получал Вихр: «Папа! Несмотря на то, что мы виделись только один раз, мы тебя любим и помним о тебе. Я узнавала, скоро тебя освободят. Мы будем ждать тебя, приезжай, живи с нами». С этого письма и стали мучить Вихра вопросы. И сотни раз представлял себе Вихр, как незнакомый маленький мальчик, его внук, спрашивает его «Дед, а где ты был все это время? Почему ты к нам так долго не приезжал?» или «Дед, а ты кем работаешь?» Вихр знал, что на эти вопросы ответить он никогда не сможет. Беспомощность перед этими вопросами напомнила Вихру болезнь, которая случилась с ним лет двадцать назад, на этапе. Болезнь сидела в нем долгие годы, никак не проявляя себя, а потом вдруг проснулась и стала расти в нем, отнимая у него силы и буквально съедая его изнутри. Вначале организм, еще осознававший себя Вихром, пытался договориться с ней или как то сладить, и исходил холодной испариной по ночам. Потом в молчаливой схватке выворачивался и ломался на жестких вагонных нарах. А после от Вихра остались только затуманенные глаза, как у большой фаршированной рыбы, положенной на блюдо и готовой к обеду. Тогда опухоль вырезали, и Вихр пошел на поправку. В каком месте искать опухоль на этот раз Вихр не понимал, и только деревенел, сидя в своей мастерской во время работы, и болезненно ворочался ночью на шконке.
 Последние полгода Вихр досиживал, зная, что это последняя отсидка: в тюрьму он больше не вернется. Но и внуки никогда не узнают, что их дед вор-рецидивист, который большую часть жизни провел по тюрьмам.
Письмо дочери Вихр перед самым освобождением порвал и выбросил, чтобы не было соблазна приехать. Слава Богу, адрес на конверте был ему не знакомый и он его не запомнил.
Квартира, в которой был прописан Вихр, принадлежала теперь совсем другим людям. И хоть мир не изменился, но, попав на свободу, Вихр понял, что этот мир, так же как одежда, в которой его последний раз привезли в тюрьму, и которую выдали при освобождении, стал велик. Штаны, которые спадали, Вихр сначала подвязывал веревкой, а потом выбросил, подобрав себе что-то по размеру на раздаче для бездомных. А вот мир ни подшить, ни поменять Вихр уже не мог. «Слабый я стал, слабый…».
А ведь было время… Часто вспоминал Вихр зону и петуха Ботю. С понятиями был петух. Не опущенный, а принципиальный. На свободе был он руководителем танцевального коллектива в доме культуры. И вроде как ему по профессии можно было и с мужчинами и с женщинами танцы разучивать. Но только для Боти это была больше, чем работа. И, когда приходил он домой, то одевал платье и чулки, красил губы помадой, ставил пластинку и кружил, кружил по квартире, обнимая несуществующего кавалера. Впрочем, кавалер однажды нашелся: молодой комсомолец. Так и кружили они вместе под «Амурские волны», пока не сдала их одна баба из райкома, которая безответно была в комсомольца влюблена… Следила, за ними, сука… Комсомолец еще до суда удавился. А Ботя не смог. Да и боятся на зоне ему было нечего. Ботя ведь был по своей воле петух. И даже уважали его за это воры. И дарили Боте кольца и бусы, тайком в мастерских сделанные… И любил Вихр поднять Ботю на одной руке и сказать: «Ну что, красавица моя, потанцуем?» И зэки раздували щеки и щелкали пальцами и насвистывали, имитируя оркестр, а Вихр вел Ботю в танце по бараку, и легко ловил его в прогибе назад. Где ты, Ботя, тюремная моя жена, неужели твои упругие ляжки теперь одряхлели, и ты, так же как я, еле волокаешь свое больное тело?
Когда Вихр только вышел на свободу, несмотря на возраст, он еще сохранил пружинистость движений, какую-то природную дикость и животное обаяние. Он сам чувствовал себя сильным. А потом сила стала утекать из него быстро, как вода из худого чайника. День за днем. И когда, кончились деньги, и давая очередную подачку, вор в законе Шакро сказал: «Ты вор, по нашему закону должен обучить кого-то своему ремеслу, берись за дело, все что нужно для жизни у тебя будет», Сашка сказал «Нет, не могу». И отказался он от этого не столько потому, что измучила его совесть, с которой он никогда доселе не разговаривал, сколько то, что сил действительно не было. После этого разговора Сашка приплелся в какой-то двор, сел на скамейку, закрыл глаза и сидел долго-долго, становясь частью криков детей, звуков радио из подъезжающих машин, старушечьего скрипения и причитаний у подъезда.
А потом пришла она. «Мужчина! Мужчина! Вам плохо?» Светлые волосы, стянутые в пучок, курточка, брюки. Он ничего не сказал, просто не успел: ее сильные жесткие руки подняли его от земли, и как на поводке, повлекли в какое-то мягкое чистое пространство с полотенцами, белыми чашками, ковриками, мягким диваном… Ее звали Людмила. Она так сказала. Это все что он помнил, когда проснулся в ее кровати с бельем, похожим на полотенца. Чистые трусы. Чистая майка. Побритое лицо. Никого не было рядом. Но он знал, что она где-то здесь, разделывает продукты, или курит и пьет кофе, или читает и держит его на поводке. Он хотел позвать: «Валя, Валя!», но понял, что все это не сон, и остался тихо лежать в постели, пока не пришла она. Села на край кровати. Провела твердой рукой по его седым колючим волосам. «Поднимайся, пойдем на рынок». Они пошли и купили костей, мяса, требухи ее пятерым собакам. А потом она накормила его домашним обедом. И оставила в квартире, а сама ушла куда-то. И Сашка никуда не выходил из спальни, только слушал, как время от времени сытые собаки огрызались друг на друга в соседней комнате. А потом вернулась она, был уже вечер, и она разделась, легла рядом и положила его руки на свое тело, после чего быстро уснула. А он лежал, смотрел в темноту и не думал совсем ни о чем. Это была новая тюрьма с мягкими широкими нарами и женщиной под боком. И если в обычной тюрьме нужно было думать хоть немного, то здесь думать было незачем. Можно было провалится в сон и урчать или гавкать во сне, шевеля лапами…
Собаки появлялись и исчезали. Их, собачья любовь, обязательно требовала участия человека, и очень скоро Вихр овладел тайнами науки вязки. В перерывах между ответственными вязками какая-нибудь сука обязательно рожала, и тогда в доме все переворачивалось вверх дном, как во время лагерного шмона. И нужно было не спать, следя за тем, чтобы собака не задушила или не съела щенков, чтобы не забывала давать им сиську, чтобы всем доставалось молоко… Потом щенков забирали. Иногда кто-то оставался надолго. Хуже всего дело обстояло с браком. Людмила была женщиной деловой и практичной, но топить щенков, которые не подходили под признаки породы, не умела и не могла: «сердце может не выдержать». Эту деликатную операцию доверила она Вихру: «Можешь в ванной это делать, а можешь – на улице. Лишь бы я не видела». Вихр топил в маленьком пруду, в парке недалеко от дома: опускал в воду и ждал пока не перестанут подниматься пузырьки. Потом вытаскивал гуттаперчивое тельце из воды, заворачивал в припасенную газету и шел, пока не натыкался на мусорку или какую-нибудь яму, в которой можно было забросать кулек землей. Некоторые собаки жили у Людмилы по полтора года, прежде чем их кто-то покупал. Почти столько же продержался и Вихр. Но он был первой и единственной собакой, которая сама сбежала от Людмилы. На этот последний побег, как оказалось, только и оставалось у Вихра силы. Сбежав, Вихр поселился на остановке: она была теперь начальным и конечным пунктом всех его редких маршрутов.
-Вот раньше я и не думал, есть Бог или нет. Я сам себе был бог. А теперь вот боюсь, что его нету. А что же значит, вот так никому мы все не нужны? Хуже собак?
Никто из тех, кто стоит на остановке с Сашкой не разговаривает. И он долдонит кому-то невидимому: фомка – балда, глаза – шнифты, ботинки – шкарни… Если есть Бог, то слышит, и поймет, о чем будет говорить Вихр, когда, наконец, приедет за ним его трамвай…