Дедовщина

ДЕДОВЩИНА

 А кто виноват? Кто во всем виноват, я вас спрашиваю? Ну конечно, во всем виновато было солнце. Нахальное рыжее солнце, вскарабкавшееся по безоблачному небу в самый что ни на есть зенит и принявшееся припекать что есть мочи. Кот, по привычке гревшийся на останках печной трубы (и кому какое дело до того, что печь уже года два в состоянии войны с хозяином, а потому категорически отказывается греть), не ожидал такого коварства. Серо-буро-репейного цвета и тощеватой конституции, он успешно притворялся старой брошеной шапкой, когда это рыжее подкралось. Пощекотало бочок, другой, спинку... Кот, по сути безымянный, ибо на разных стадиях алкогольного опьянения именовался хозяином по-разному, перевернулся на спинку и разомлел. Ему грезилась кошачья порнуха: соседская полосатая Муська в компании толстой Федьки со свинофермы (после первого выводка котят на ферме смекнули, что был Федот, да не тот. Так имечко у кошки и прижилось) ему уши вылизывают, а он тем временем к сиамской Стерве председателя сельсовета клинья подбивает. Мостясь на гибкой сиамской хребтине, кот выгнулся, потянулся... И ухнул в трубу. Со свистом, мявом и всеми кошачьими ругательствами, какие упомнил, покуда летел. Фома Мудищев, корпевший за замусоренным столом над рукопИсью (второй год корпит, одной бумаги с десяток рулонов извел: в целях экономии пишет на туалетной, так в перерывах надо же еще думать о вечном), вздрогнул и отправил Цезаря отдыхать. Потому что умудрился одновременно проделать чуть не полдесятка дел: сломал карандаш, вскочил, опрокинул стул, с мясом оторвал пуговицу на телаге и схватил с подоконника кадило, истово крестясь левой свободной рукой. Содеянное сопровождалось упоминанием матери, чураньем, а также возгласами «Аминь!». Кадило с полгода назад забыл у Фомы поп Пахом, изгонявший из бунтующей печи беса. В тот раз оба так уморились, изгоняя нечистого, что Фома полез купаться в полынью, а Пахом вернулся только к заутрене и без кадила. Видя хозяина, размахивающего тяжелой железякой на цепи, перемазанный в саже кот счел за лучшее ретироваться и шмыгнул в приоткрытую входную дверь. «Изыди, диавол!», - взревел Фома, роняя по дороге горшок с мумией герани и выскакивая вслед за котом на крыльцо. Солнце и тут не подвело, со всей дури ударив Фому в глаз. Ошарашенный Фома подслеповато заморгал, пытаясь вычислить, куда драпанул нечистый, и замер. После темной избы, в которой окна мылись исключительно дождем и исключительно снаружи (точнее, единственное оставшееся свободным окно – после того же изгнания все остальные пришлось забить фанерой, потому что в них отражались только перекошенные рожи Фомы и попа Пахома. Оставшееся было настолько густо затянуто паутиной, что вообще не смогло ничего отразить, так и убереглось), полдневный свет показался нестерпимым, одуряющим, и вообще здесь было тепло.

 -Ептыть, лето!.. – пробормотал Фома и потянулся снять левый валенок. Валенок был действительно левым, сделанным в Китае явно из шерстного покрова полинявших китайцев, хоть зеленая когда-то, а ныне бурая от грязи вшивка и повествовала, что сей продукт «100% woood» и «Styled in Itali». Правый был пожран взбунтовавшейся печью при попытке просушки, а потому его заменяла калоша на босу ногу. Для теплоты игривым фуфиком сверху вилась портянка. За что любил своего хозяина кот, так это за то, что блохи в его дому не уживались. Стоило потереться вечером о хозяйские ноги, как настырные насекомые валом валили восвояси. Главное было – не забыться самому и исправно задерживать дыхание при каждом подходе. Валенок сниматься не пожелал, видимо, за столько лет прирос к ноге, образовав симбиоз с шерстяным носком и большим пальцем. Кряхтя и охая, Фома дергал и тянул непокорную обувку, пока в руках не остался войлочный раструб со следами жизнедеятельности нескольких поколений моли. Подошвенная же часть продолжала торчать на ноге. Ушибив пятку мотыльнувшимся кадилом, Фома сказал что-то невразумительное, поднял глаза и узрил шествовавшего к нему по тропинке попа Пахома. Поп шел не ко времени, потому как печь согласилась если не на мировую, то на временное ослабление распри, на службы Фома не ходил – начинал храпеть стоя и бывал бит остальным приходом, праздников церковных на этот и следующий день никаких не предполагалось – но поп шел по тропинке, словно так и надо было, важно сложив руки на выпиравшем животе. Крест на цепи (а хоть волкодава сажай – подумал Фома) гулко бил по поповскому пузу. Удары сопровождались бурчанием и бурлением, сделавшим бы честь среднестатистическому слону. Значит, Пахом пришел по важному делу, раз поесть не успел, а уж в грехе чревоугодия тому каяться приходилось постоянно. Подходя, Пахом запыхался, пот лил с него градом, ряса подмышками и на спине потемнела и прилипла, а остатки густых когда-то темно-каштановых с проседью кудрей скуксились и обвисли. Увидев Фому с кадилом и валенком, поп простер длани с короткими перстами… тьфу ты, протянул руки с короткими пальцами на манер сосисок и активно последними зашевелил.
 -Вот оно где, проклятущее, - пробасил Пахом, ловко подцепляя кадило из рук не успевшего опомниться Фомы. -А я уж весь пруд багром изшарил, думал, ухнуло… Здрав буди, раб божий Фома.
 -И тебе не хворать, поповская морда, - по-дружески отозвался Фома, бросая останки валенка в бурьян, аккурат в затаившегося и успокоившегося было кота. –Эт не кадило в пруд ухнуло, это я. И не в пруд, а в речку. Все-то ты, толстобрюхий, перепутаешь.
 -Ты мое брюхо не замай, - погрустнел Пахом, ибо вспомнил о пропущенном обеде. –Оно честными трудами нажито и накоплено. Уф, отдышуся. Любишь ты строить, как воробей под стрехой.
 Изба Фомы и впрямь была на самой горке, чуть поодаль от всей деревни. Предлагали и другой клочок, но мужик уперся – для творческого настрою голову ветром продувать должно, а какой в деревне ветер, ежели справа соседский свинарник, слева амбар, а спереду забор? А тут благодать. Ни заборов, ни скотины. Скотина у Фомы либо сбегала, либо дохла, кот один и остался, потому как живучая бестия, поди умори. Сеять он сроду ничего не сеял, заборов не ставил. Брать в избе было нечего, а проезжему гастролеру взбеленившаяся печь на штаны углей сыпанула. От злости, ведомо, а все же доброе дело. Хорошо что углей обронить в избе ворюга не успел, все с собой унес. Нес быстро и с хорошим озвучиванием. Фома после того, вдохновленный истошными воплями убегающего, написал аж полрулона рукопИси, и долго остановиться не мог, неделю бормоча и царапая словеса на всех заборах. После того как его поймал председатель и заставил перекрасить полдеревни, вдохновение сразу сошло на нет, и Фома загрустил.
 -Зато воздух свежий, - буркнул Фома и уселся на бодро подрысившую скамейку. Рядом примостился и поп, скамейка жалобно крякнула, но выстояла. Не впервой. Из неистощимых глубин рясы возникла папироса, за ней зажигалка. Поговаривали, что поп мог извлечь оттуда все что угодно, вплоть до старенького ноутбука с загадочной надписью «ToshЫba» и жареного кроля. Однако Пахом такие подначки в свой адрес даром никому не спускал, заодно доказывая, что в рукавах прячутся еще и недюжинной силы ручищи, а сосискообразные пальцы при желании запросто складываются в кулачище. К тому же, будь в распоряжении попа жареный кроль, не сидел бы он сейчас с жалобно бурчащим брюхом. Задымив, Пахом отдал огниво Фоме – тот всю жизнь предпочитал всему казенному куреву собственную махру, которая успешно вытеснила с огорода всю растительную живность и теперь процветала. На процветающую махру летели различные насекомые. Унюхавшиеся табаку пчелы улетали с фомина огорода по легким синусоидам и жужжали более охрипло, чем прежде, даже покашливали. Пчеловоды же страшно ругались, обнаружив укурившийся рой, и спешно переносили ульи. О бабочках же и говорить нечего, капустницы после посещения махровой делянки поголовно лежали в обмороке, а прочие шестиногие приобретали стойкую никотиновую зависимость и насмерть дрались за лучшие кусты. Хорошо было только паукам: их хищнические организмы умудрялись как-то выводить излишек отравы, а уж пищи для них было – завались. До того обленились, что паутину перестали плести. Говорят, махра вытеснила также и Фомову жену. Верить, не верить, все равно дело прошлое. Сам же Фома по этому вопросу разговоров не разговаривает и упорно отмалчивается, особо любопытных же предупреждает сопением и нахмуренной бровью. Отличавшиеся непонятливостью односельчане меряли тропинку в одном направлении – вниз, преимущественно филейными частями.
 -Ты чего пришел-то?. – нарушил общее молчание Фома, отличавшийся нетерпеливостью. –Не зря ж сапоги топтал.
 -Хороший у тебя самосад, Бильбо, - невпопад ответил Пахом и, осекшись, притушил недокуренную папиросу о кирзовое голенище. Бычок исчез в складках рясы. –Что-то я перегрелся, видать… по кручам лазить,- пробубнил поп. Ко всему прочему ему вдруг померещился хобот. Серый морщинистый шланг свис с лица Фомы и вяло пошевеливался в такт губам, жующим самокрутку. Ноги Фомы почему-то стали босыми и отчетливо поросли клочковатой шерстью. Пахом помотал головой, плюнул на ладонь и протер лысину. Хобот исчез. Ноги никуда не исчезли, но приобрели свой прежний и вполне удобоваримый вид. Помогло.
 -К председателю приходи, - сказал Пахом, оставив лицезрение обуви. –Он сегодня в клубе что-то говорить будет. Ну а мне пора. Еще полприхода оповестить надыть.
Поп неожиданно легко для своей комплекции поднялся (скамейка облегченно скрипнула), поправил складку на брюшке, крест и повернулся было к тропинке. Но тут же обернулся.
 -А пошто ты, Фома Егорыч, тогда в реку-то полез? Я уж думал, все, эмчуэс. Минус тридцать как-никак на дворе стояло.
Официальная часть визита была окончена, и Пахом позволил себе толику любопытства.
 -Так ведь как в Писании сказано, - неохотно ответил Фома, отрываясь от самокрутки. Ну не любил он разъяснять мотивы своих поступков. Может и потому, что зачастую они и самому ему были непонятны. -Иисус бесов-то изгнал, а изгнанным бесам позволил войти в свиней. Все стадо кинулося в воду и потонуло.

 Замолчав, Фома вдруг подумал, что выходит, будто он свинья самая что ни на есть всамделишная, раз печной бес перепутал, и с ненавистью уставился на оттопыренное поповское брюхо, словно оно было виновато или соучаствовало. И даже не в том дело, что кропил Пахом спиртом взамен святой воды, и львиная доля попала внутрь. Чувствовать себя свиньей было как-то нехорошо, Фома особенно энергично скомкал недокуренную вопреки обыкновению самокрутку и отправил ее вслед валенку, в бурьян. Кот на этот раз был настороже и увернулся.

 -А…, - неопределенно сказал Пахом. -Ну тогда бывай.
Ряса заколыхалась по тропинке, задевая за крапиву. Фома смотрел вслед и вздыхал. К председателю идти не хотелось. За все время, что он наездами руководит местной администрацией, ничего хорошего еще не сказал. Наверное, и не скажет уже. Не будь Фома у него на особом счету за эти проклятущие заборы, да и еще кой за что, нипочем не пошел бы. Это ж надо пройти почитай всю деревню, торчать в душном клубе, стараться не заснуть, а потом тащиться обратно. День работы над рукопИсью коту под хвост. Кстати, где кот-то?.. Потом Фома вспомнил про секретаршу Леночку и приободрился. Леночка хоть и не питала к нему горячей симпатии, как и все представители молодого поколения, чудом не разъехавшиеся из деревни по городам, но обижать никогда не обижала и вдобавок снабжала старыми карандашами. Воодушевленный мыслью о карандашах и Леночке, Фома стащил с головы зимнюю шапку из видавшего виды бобра, нахлобучил на голову новомодную кепку синего цвета с большим козырьком и надписью «Pitsburg Pinguins», сменил телогрею на тельняшку и направился вниз. Кот, выбравшись из бурьяна, жалобно мяукнул, слизал с хвоста последнее пятно сажи и тоже потрусил вниз, держась на почтительном расстоянии.
Девственного вида целина, оккупированная махрой, норовила выказать владельцу свои знаки внимания и хватала Фому за штаны и рукава. Отцепив очередную колючку, тот погрозил кулаком, после чего поросль как-то прилегла и раскинулась в стороны от тропинки. Решив, что непременно включит сей факт в рукопИсь, Фома прошагал дальше и свернул на грунтовку. Самым первым домом с его стороны в деревне был дом бабы Маньки, известной своей торовитостью и говорливостью. Но кроме прочих недостатков было у нее свое неоспоримое достоинство: в сарайке у бабки стоял лучший на всю округу самогонный аппарат. И бабы манькина коза, регулярно сбегавшая в махровое поле покурить, была неплохим способом наладить отношения. К слову, коза эта отличалась крайней блудливостью и не упускала случая разнообразить личную жизнь, если таковой представлялся. Если же таковой не представлялся, коза прилагала все усилия, чтобы не сидеть на привязи на выгоне или же взаперти в хлеву. Поговаривали, что козу застукали с местным пьянчугой Васькой, но Васька отнекивался, делая круглые глаза и отмахиваясь ладонью, ибо язык ему повиновался редко. Зоркая баба Манька усмотрела Фому еще на горке, шевельнула занавеской и в нужный момент выскочила на крыльцо.

 -По здорову ли, соседушка?, - затараторила она, подвязывая платок покрепче. И не дожидаясь ответа, принялась пулеметить. –А охальница-то моя, паразитка рогатая, что опять учудила, что учудила. У-у, любодейка, погоди, набью я из тебя чучелу! Попомнишь!

 С этими словами бабка цепко ухватила Фому за рукав и потащила к хлеву. Фома не сопротивлялся, памятуя о самогонке. В темном хлеву было пусто, корова бабы Маньки была на выпасе с деревенским стадом, куры совершали набег на капустные грядки соседей, а поросят и свинку бабка недавно пристроила на свиноферму. Большая разделенная на клети сарайка пахла сеном, навозом и размоченным хлебом. В углу самой дальней клети, запертой на большой висячий замок, лежала виновница бабкиных бед. Рядом на соломе копошилось что-то лохматое, вислоухое, с пушистым хвостом, однако ж с копытцами и наметками мягких рожек. Услышав шаги, мохнатый комок оживился, поднялся на задние ножки и отчетливо сказал: «Тяф!». Фома от неожиданности позабыл всю свою речь, заготовленную с целью разжалобить бабку Маню на стаканчик, и плюнул на пол.

 -Вот, полюбуйтеся!,- бабка горестно сложила руки на животе, точь в точь как поп Пахом. –Зараза эта копытная к кобелю Малашкиному подкатилась. И чем только взяла, красота ить неописуемая. Дитятко – не то доить, не то на цепь садить. Срам да и только!

 Фома почесал в затылке, сдвинув на лоб синюю кепку.
 -А что ж ты ее взаперти-то не держишь, оторву эдакую? Сидела бы себе в хлеву.
 -Дак ить жалко, своя скотинка-то, не чужая, - всхлипнула баба Манька и почесала нос. Коза подняла голову, устремила на пришельца томный взгляд больших темных глаз с правильно очерченными ресницами, тихонько шевельнула мягкими тонкими губами и издала бархатистое «Ме-е…». бабка взглянула на оторопевшего Фому, всплеснула руками и принялась выпихивать того из хлева от греха подальше.

 Оклемавшись, Фома смекнул, что самогонка пролетела мимо со свистом, и направился дальше. За ним потрусил и кот, не сунувшийся в бабы манькин двор по причине наличия в нем злющей суки кавказской национальности. Ростом оная была побольше, чем Малашкин беспородный кобель, и на ее счету (тут кот зябко поежился и припустил резвее) не одна загубленная кошачья шкура, а то и жисть. Баба Манька же повязала платок парадным узлом и двинулась к клубу, обогнав обоих. Только пыль пошла. Половину деревни Фома прошел без приключений. Дойдя до облупившегося здания сельсовета он вдруг сообразил, что не прихватил никакого гостинца для Леночки (да и дома давно ничего не было, кроме позеленевшей картошки). Не то чтобы ему было особо совестно, но источник хороших карандашей мог обидеться, а те, что привозили иногда для гипотетических школьников (в Нефедулове и школы-то никакой отродясь не было) писать вообще не желали и ломались при первом нажатии. На все попытки затачивания отвечали крошащимся грифелем и застревавшей на лезвии ножа стружкой. Снять которую было почти невозможно. Пришлось возвращаться и переулком идти к хозмагу. Перечитав и без того известные надписи на стенах коротенького переулка, Фома шагнул в пахнущий позапрошлогодним печеньем и консервами магазин. Продавщица Люда колыхнула бюстом, но подплывать к прилавку не торопилась. Пошарив глазами по полупустым полкам с залежами серых макарон и пачек соли (нет, нет, какие там полки и пачки – глазки-то вот они где. Точнее, куда…), Фома уверенно подошел к облезлой доске, успешно заменявшей прилавок. Люда очнулась от спячки и сделала вид, что уже идет.

 -Тебе че, Егорыч? Бумаги нет, еще не привозили.
Егорыч собрался с духом и ткнул пальцем:
 -А вона та мармеладка почем?
Люда презрительно обернулась на мармеладку иностранного производства и фыркнула:
 -Два пийсят. За одну.
Фома упихал прорвавшееся было словцо обратно, откашлялся и сделал глазами второй круг по магазину. Ничего особо ценного это ему не дало. Кот, сидевший в дверях, понял, что надо спасать положение, прошмыгнул внутрь, расправляя облезлый хвост и громко произнес «Мяу!» с достаточно жалобными интонациями. Люда всколыхнулась со своей табуретки и принялась умиляться.
 -Кися-кися-кися! Ути, какой холесенький! Ути какой пушистенький! Твой штоль, Егорыч? Ты б его получше кормил, а то что за хвощ заместо кота. Ути иди сюда, масенький!.. Тетенька тебе сейчас найдет…
 Не отвлекаясь от сюсюканья, продавщица ловко нашарила под прилавком плитку соевого шоколада «Мечта», прилепила к ней бумажный бантик и шваркнула Фоме.
 -Рупь тридцать. Опять небось своей вертихвостке сельсоветской несешь?
 И уже не ожидая ответа, зашуршала оберточной бумагой. Кот учуял мясное и принялся увиваться вокруг, являя собой образчик вопиющего подхалимажа и нетерпения. Фома поскреб в кармане, вытряхнул оттуда сушеный гриб с подозрительными точечками на ссохшейся шляпке, отсчитал требуемую сумму и звякнул мелочью о блюдце. Люда на автопилоте ткнула палец в древний кассовый аппарат, тот со скрежетом выплюнул шматок чека с нечитаемой надписью, и затих. Фома чек взял, потому что в обстановке бумажного дефицита каждый клочок был на счету.