Zемфира и др

Посвящается Рамазановой Земфире.

Часть 1. Лерка.



Интересно, куда деваются отцы? Те самые отцы, которые делают детей? Куда они пропадают потом? У самой Лерки, как и у многих ее ровесников, не было отца. В детсаду Лерка представляла себе что-то похожее на перелетных птиц:
- Отцы прилетели, отцы прилетели,
- На крыльях весну принесли!..
А потом улетели в теплые края, как журавли, клином. А впереди самый сильный вожак – Леркин смуглый , горбоносый отец с бессарабской фамилией Чербаджи.
Как она в детстве стеснялась своей необычной фамилии, как хотелось провалиться сквозь землю, когда учителя тупо замолкали, доходя в списке до ее фамилии, так как с первого захода не могли выговорить. Только учитель рисования Александр Иванович, хваля Леркины рисунки перед классом, громко и вдохновенно произносил Чербаджи! И в этом слышалось: магараджи, женщины в парандже, верблюды, бредущие по пустыне, Шехерезада…Смешной был этот Александр Иванович! Иногда на уроке он, завязав себе глаза шарфом и встав спиной к доске, взмахом фокусника рисовал мелом портреты Ленина, Сталина, Брежнева, Ельцина. А иногда (злые языки говорили, что с перепою) Александр Иванович бывал зол и вспыльчив, никого не хвалил, а задавал всем перерисовывать какую-нибудь нудную многофигурную композицию. Сам же дремал за учительским столом, прикрыв лицо рукой. Но время от времени сквозь пальцы впивался в кого-нибудь почти трезвым, шальным взглядом и взревывал:
- Не отвлекайся! Я все вижу!
Когда Александра Ивановича уволили, в школе на одного доброго и интересного человека стало меньше.
Правда, была еще «француженка», прозванная Миледи за свои белокурые волосы. Маленькая женщина с прокуренным голосом и с такой тонкой кожей, что, когда Миледи волновалась или психовала, казалось, под ее белой челкой вспыхивает красный сигнал светофора. Она проносилась между рядами парт, как маленький электрический разряд, тревожа учеников искрящимся бисером картавых французских слов и неземным запахом своих духов. С тех пор Лерке кажется, что французский язык пахнет теми духами. А Миледи отправили на стажировку аж в самый Париж. И умчала навсегда мушкетерская кавалькада незабвенную Миледи, и где-то в кружевах Эйфелевой башни затерялся, запутался огонек ее сигареты. Но успела маленькая « француженка» оставить в судьбе Лерки добрый след, так как именно Миледи обнаружила у этой диковатой девчонки какое-то прямо-таки парижское произношение и феноменальную память, благодаря чему и держалась Лерка в элитном лицее, которого в противном случае не видать бы ей как своих ушей, хоть и жила она в доме напротив и каждый день из своего окна видела это привычное трехэтажное здание.
Но элитной их школа стала не сразу, а когда пришел сюда директорствовать Ромуальд Венедиктович, прозванный сначала Ромулом, а потом и просто Ромкой за модный хвостик седых волос, за джинсы, за ролики, на которых он лихо подкатывал по утрам к школьным дверям, чем поначалу шокировал техничек и видавших виды пожилых учительниц. Ромул легко вел уроки, легко находил общий язык с « трудными» подростками, легко договаривался со спонсорами и так же легко превратил школу имени Николая Островского ( помните « Как закалялась сталь»? ) в престижный лицей с углубленным изучением французского языка, в котором теперь не было отбоя от « крутых» родителей с их выкормышами, упакованными «от» и «до». «Пропади они пропадом со своими скейтами, пейджерами, мобилами-дебилами!» - так думала Лерка. У Лерки не было мобильника. Потому что мать ее, библиотекарь, еле сводила концы с концами, хотя еще и подрабатывала:по вечерам мыла полы в соседнем магазине вместе с Леркой. Мать была доброй и до смешного наивной. Она краснела, когда при ней говорили такие слова, как «трахаться» или «жопа». Она была доверчива, как ребенок. Когда все обманутые вкладчики всяких МММ и РДС собирались в огромные толпы, требуя возмездия, она торопилась внести очередные 200 рублей, радуясь, что успела до закрытия. А потом еще много месяцев заглядывала в запертые двери фирмы, надеясь, что ее вот-вот пригласят делить прибыль. В свои 40 лет мать выглядела как пенсионерка, потому что годами донашивала немодные вещи и никогда не красилась. При посторонних Лерка стыдилась своей матери, ее стоптанных каблуков, жалкого выражения ее выцветших от постоянной усталости глаз. И ненавидела себя за этот стыд. Но не могла его перебороть. А как раздражали Лерку эти вечные материнские вопросы:
- Доченька, ты поела? Суп на плите. Он еще, наверно, теплый… Ты в школе пообедала?
Ох уж эти школьные бесплатные обеды для малоимущих! Они накрывались в столовой на второй перемене. От жгучего стыда Лерка ничего не могла есть, только сидела и хмуро щипала хлеб. Да еще раздатчица, стоя в своем окошке, как назло орала столпившимся вокруг нее проголодавшимся богатеньким буратино, у которых карманных денег на каждый день больше, чем месячная зарплата и библиотекаря, и учителя:
- Не стойте! Сейчас накрываем только для малоимущих! А для вас следующая перемена!
Ах, как же хотелось треснуть ложкой промеж глаз по этой хлебосольной красной физиономии!
Но Лерка ходила на эти проклятые обеды, чтобы классная Зинаида не отчитывала мать на родительских собраниях:
- Ваша дочь игнорирует заботу государства. Государство специально выделило средства. Ваша Валерия заносчивая, конфликтная… и т. д. и т. п.
Классную руководительницу не любили и прозвали Бахчой: спереди и сзади на ее необъятном теле как бы колыхалось по два огромных арбуза, задние – килограммов по 30 каждый. На ее груди можно было на спор носить по стопке тетрадей без помощи рук. Как физик Бахча была ноль, но из нее вышел незаменимый школь-ный полицейский. Вся школа содрогалась, когда в поурочной тишине вдруг раздавался ее рык:
-А ну вышли из туалета! И не надо мне вешать лапшу на одно место! Кто накурил, я вас спрашиваю?
Да, с Бахчой лучше было не ссориться, а то не даст жизни.
А о Жизни, о Настоящей Жизни Лерка часто мечтала. Но если бы ее, Лерку, попросили объяснить, что она понимает под «Настоящей Жизнью», она бы не смогла этого сделать. Но в свои 14 лет Лерка точно знала, что Настоящая Жизнь – это не их мрачная двенадцатиэтажка, не их подъезд, где в пустые дверные проемы (железные двери давно поснимали бомжи) сквозняком затягивает мусор, не их с матерью однокомнатная квартирка, где в коридорчике только двое могут разминуться, да и то боком, где повыцвели обои (а был ли у них когда-нибудь цвет?) и куда стыдно было пригласить друзей. Поэтому Лерка никого к себе домой и не приглашала.
В их единственной комнате за книжным шкафом был Леркин уголок, весь завешанный фотографиями Земфиры. Там на ночь ставилась раскладушка-скрипушка. Там же в тумбочке хранились Леркины сокровища: новенький плеер (кстати, куп-ленный ею на кровные, заработанные мытьем полов рубли) и стопка кассет с песнями любимой Земфиры. Земфиру, вот кого бы Лерка пригласила в свою каморку и перед кем ей ни в чем не было бы стыдно. Земфира понимала все, и любила все Леркины «трещинки», и заранее прощала скрипящие половицы в их прихожей, облупившуюся, вечно сырую штукатурку в их ванной, разномастную посуду на их столе и старенький телевизор, в котором каждый вечер страдали герои бразильских сериалов, глядя своими перекошенными лицами на этот перекошенный мир. Эти сериалы запоем смотрела мать. А Лерка, сидя в обнимку с плеером в своем уголке, через наушники впитывала пронзительный голос Земы, ставший родным, от него мурашки шевелились по спине и счастливый ком стоял в горле. И глядя на изображение Земфиры на стене, в эти дерзкие глаза из-под хулиганской челки, Лерка знала, что убьет ради Земы любого, а не только соседей, «что мешают спать». У Лерки были такие же зелено-карие глаза и такая же челка. Лерка специально подстриглась «под Земфиру», искромсав еще в седьмом классе собственноручно свои пышные, вьющиеся волосы так, что всегда тихая мать, схватив ее за маленькое ухо и тыча лицом в зеркало, причитала:
- Посмотри, что ты с собой сделала! Зачем ты себя изуродовала, доченька?!..
Мать ничего не понимала в красоте.
Лерка и одевалась, как Земфира, предпочитая всему потертые джинсы и вытянувшийся свитер, даже бровь иногда заклеивала лейкопластырем, чтобы убрать с лица, искоренить эту проклятую, слащавую женственность, эту пушистость ресниц, эту смуглую нежность щек. Лерку пугало просыпающееся в ней женское начало, и она воспринимала его как собственную слабость, как порок. Поэтому презирала девчонок, особенно своих одноклассниц, особенно богатенькую Наташку Войтецкую. Так и видишь, как Наташка поигрывая мобильником «вэкает» (вместо «л» она произносила «в»):
- Я вчера ходива на Гвюк-ОЗУ! Я прямо бавдею от Гвюк-ОЗЫ! Нас всех кавбасиво!
Только Войтецкая может тащиться от этой дылды с доберманом.
- Это Последствия такие, - говорит Степка, Леркин друг и сосед по дому. Степка начитался «Кыси» и прямо свихнулся на этой книге, теперь говорит исключительно цитатами из нее, как раньше сыпал высказываниями из Ильфа и Петрова, потом из Булгакова, потом из Пелевина. Степка вообще очень начитанный, он сидит в лифтерской (мать у него лифтерша и по вечерам оставляет Степку дежурить вместо себя), так вот, он сидит в лифтерской под самой крышей их двенадцатиэтажки на уютном заплатанном диванчике и читает запоем книги, которые таскает ему Лерка. Сама она их, скорее, любит слушать, особенно в исполнении Степки, чем читать. Лерка не знает места лучше, чем лифтерка, где, забравшись с ногами на диванчик, она, затягиваясь сигареткой и балдея от Земфириных песен, смотрит на Степку, который, читая, корчит рожи почище Джима Керри. Земфире тепло от маленького птичьего Леркиного тела, где под свитером спрятан плеер, а Лерке тепло от голоса Земы. Только бы никто не мешал. Есть такие недоброжелатели в их доме, старухи-пенсионерки, которым везде мерещится разврат, особенно злобствует Ивакина-Сова (эта, кажется, никогда не спит по ночам и за всеми следит). Лерка часто слышит, как Сова шипит за ее спиной:
- Безотцовщина, еще школьница, а уже по парням шляется! Тьфу! Все углы в подъезде пообтерла, и куды только правительство наше смотрит!
У Степки есть отец, но от него никакой пользы. Он несколько лет назад потерял руку, работая на прессе. Тогда как раз начальником цеха был некто Берзон, и с тех пор Степкин отец пьет и ненавидит всех евреев. Однажды, увидев у сына книжку про Робинзона Крузо, он, криво ухмыляясь, хлопнул по ней уцелевшей рукой и сказал:
- И тут еврей! Вот ведь все утонули, а этот Робинзон выплыл, б…ь, да еще и книжку написал! Из всего гады пользу выжмут! Нет на них Сталина…
Напиваясь, Степкин отец сначала орал похабные частушки, самая безобидная из которых:
- Один американец
- Засунул в ж..у палец
- И думает, что он
- Заводит патефон.
А потом гонял Степку и его мать по подъезду, так что спасались они только за железной дверью лифтерки.
Раньше в лифтерку к Степке заглядывал еще и Максат с третьего этажа, Максатик, как звала его Лерка за черные ласковые глаза и тихую улыбку. Он перешел из их школы в металлургическое училище. Его с младшим братиком Ильдаром растила одинокая тетя Маня, работавшая проводницей, она всегда была в разъездах. Поэтому Максатик умел делать по дому все: убрать квартиру, сварить обед, на-кормить братика (да еще оставалось их вечно беременной кошке Люське) – и никогда никому не жаловался, да и некому было жаловаться.
С Максатиком в Леркиной жизни было связано Чудо. Чудо по имени Санкт-Петербург!
Однажды тетя Маня свозила Лерку и Максата бесплатно в Петербург. Этот город, как будто сошедший со старинной гравюры, город-иллюзия, город-фрегат, покачиваясь на волнах своих бесчисленных каналов и отражаясь в них мачтами-колоннами своих дворцов, плыл, казалось, в какую-то чудесную страну, где все счастливы. Этот город околдовал Лерку. Вот где она, Настоящая Жизнь! И Лерке захотелось навсегда остаться здесь, пусть даже травинкой, случайно занесенной в темные трюмы этого города-фрегата.
Но надо было возвращаться на вокзал, где уже волновалась у вагона хлопотливая толстушка тетя Маня. И вернулась Лерка в свой городок. Но отныне в ее жизни было Чудо, до которого можно было доехать на поезде.
Давно это было. А теперь Максат больше не живет в их доме и не появляется в лифтерке. Говорят, что он связался с наркоманами и они его «опустили» за долги. Очень может быть… Как-то Лерка встретила Максата у привокзального аптечного киоска. Она не сразу узнала Максатика в грязном подростке с впалыми огромными черными глазами и в потрепанной фуфайке. Он сутулился и шнырял глазами по лицам людей в очереди. Так же точно скользнул по Лерке и вдруг, узнав ее, тут же отвел взгляд, нырнув к аптечному окошку. А Лерка поймала себя на отвратительном ощущении брезгливого испуга: не дай бог, Максат подойдет к ней и заговорит.
Плюнуть бы на все да и уехать куда-нибудь подальше из этого постылого городишки. Где ты, Настоящая Жизнь, в которой не встретишь уродливых, раздавленных, несчастных людей, которым не можешь помочь? Махнуть бы в Петербург… Нет, никогда, никогда у Лерки не будет таких денег, чтобы вырваться отсюда! Найти бы чемодан с деньгами или ограбить банк…
Лерка ничего зазорного не видела в воровстве. Она даже пробовала воровать. Это было несложно. Лерка шла на уличный рынок в самый разгар торговли и , смешавшись с толпой покупателей, которые примеряли бижутерию, щупали колготки или нюхали одеколон, просто брала то, что оказывалось под руками, когда продавщица на секунду отвлекалась, и спокойно уходила. Лерку ни разу не задержали. Главными в этом деле были дерзость и самообладание. Лерке украденные вещи были совершенно не нужны. Ну подарит она пару колготок матери на день рождения да флакон духов на 8 Марта, а остальное куда девать? И когда в Леркиной тумбочке скопилось с десяток разных одеколонов, она вынесла их тихонько поздно вечером и оставила под скамейкой во дворе. Наутро их там уже не было. Вот повезло кому-то!
Но совсем Лерка охладела к воровскому промыслу после одного случая. Вместе с одноклассницами она ходила закупать подарки мальчишкам к 23 Февраля. И эта лопоухая Войтецкая посеяла где-то сотенную бумажку, стоит, моргает и картавит:
- Я же в карман повожива, я помню…
Теперь на один подарок не хватало. Тогда Лерка, спасая положение, сказала:
- Ладно, стойте здесь и смотрите. Только не пищать, а то все испортите.
Через несколько минут она вынырнула из толпы покупателей с коробкой одеколона «Ягуар» под восхищенные, как ей казалось, взгляды подружек.
А на следующий день в классе с ней никто не разговаривал. Подойдя к своей парте после перемены, Лерка увидела, что все ее учебники и тетради сброшены на пол, а к сумке прилеплен листок с надписью: «Воровка!». У окна в кругу мальчишек стоял, горя пунцовыми щеками, ее сосед по парте Юрка Тихонов, выказывая всем своим видом гнев и брезгливость в адрес Лерки. И это Юрка-то, который за ней бегал с первого класса и даже сделал на руке наколку с ее именем!
Лерка запустила в него с яростью учебником, Юрка, убегая от нее, выскочил из кабинета, но она, нагнав его в дверях, колотила по бордовой физиономии.
- Мадемуазель, вам помочь? – услышала она за спиной насмешливый голос. Лерка сгоряча хотела врезать и в сторону этого ехидного голоса, но, обернувшись, поперхнулась и остолбенела. Перед ней стоял ОН, мальчик-мечта всех девочек их школы, Максим Старков из 10 А! Лерка никогда не смотрела в его сторону. Она запретила себе, потому что понимала, что пропадет .
Когда-то давно Лерка стала свидетелем одного телефонного разговора. Во время сильного ливня она с подружками укрылась в телефонной будке. А по соседству за стеклянной стенкой к ним спиной стояла женщина и, не стесняясь посторонних, плакала и громко умоляла в трубку:
- Не уходи, не бросай меня! Я не могу без тебя жить! Если ты уйдешь, я умру, я что-нибудь с собой сделаю. Я люблю тебя! Не уходи! Ну скажи, что я должна сделать? Я все, все для тебя сделаю, только не уходи!
Девочки притихли, прислушиваясь. А Лерка вся сжалась в комок: ничего постыднее такого обнаженного унижения взрослой женщины перед кем-то сильным, неуступчивым и недосягаемым (потому что этот кто-то в трубке заставил другого человека плакать перед всеми под дождем) Лерка не знала. Никогда! Никогда она, Лерка, не будет так просить и плакать!
И поэтому Лерка никогда не смотрела в сторону Максима Старкова. Хотя почти все о нем знала: и что у него серые насмешливые глаза, разбившие не одно сердечко, и что от одной только его улыбки черно-белый мир становится цветным, и что у него нет постоянной девчонки, хотя многие хотели бы оказаться на этом месте, и что любому модному прикиду предпочитает потертую байкерскую куртку, и что сидит он за третьей партой от окна (и вся она исписана девчоночьими любовными посланиями), и что подвозят его к школе на роскошном джипе, потому как отец у Макса владеет автомагазином и автозаправками.
Вот кто такой Максим Старков, который стоял сейчас перед Леркой и спрашивал:
- Мадемуазель, вам помочь?
А «мадемуазель», сдунувши челку с потного лба, так что стали видны яркие от злости зелено-карие глаза, выдохнула:
- Да пошел ты!
Пусть знает наших, нас не купишь джипами и автозаправками!
Иногда Лерка встречала Макса в фехтовальной секции. Эта секция была создана по инициативе директора Ромуальда Венедиктовича, который стремился воскресить в лицее особый французский дух (видать, не наигрался в детстве в мушкетеров). Для этого арендовался маленький спортивный зал, находившийся за пять трамвайных остановок от их школы, и все ученики от мала до велика должны были овладевать премудростями фехтования по два раза в неделю. Благодаря спонсорской помощи и связям изобретательного Ромула, эта секция была бесплатной, именно поэтому и Лерка смогла вкусить прелести рукопашного боя. И совершенно неожиданно для самой себя втянулась, тем более, что от природы легкая и цепкая, гибкая и выносливая, как бездомная кошка, она так неутомимо сражалась, что рапира казалась естественным продолжением ее руки.
Вот в этом-то зале через зарешеченную маску Лерка вдруг почувствовала на себе чей-то настырный взгляд, который мешал ей сосредоточиться. А когда разглядела Максима Старкова, стоящего совсем недалеко у стены и с удивлением в упор разглядывающего ее, Лерка вся как-то одеревенела: выпады стали слепыми и неточными, движения бездарно механическими.
Отныне Лерка ходила в спортивный зал только ради встреч с Максимом. И такая судьбоносная встреча произошла при самых отвратительных для Лерки обстоятельствах.
Из фехтовальной секции Лерка ходила домой, сокращая путь, мимо старой церковки через небольшой парк и кладбище. Это кладбище, окруженное новыми микрорайонами, давно превратилось в городскую достопримечательность, как некий краеведческий музей. Центральная аллея, вдоль которой были похоронены самые знаменитые жители города, бывала всегда многолюдной. Можно было сре-зать дорогу боковыми тропами, так было еще короче.
Лерка очень спешила: было уже около семи вечера, а через полчаса они с матерью должны мыть полы в магазине, опаздывать нельзя, а то лишишься халтуры. Хорошо, что выдалась необычно теплая и сухая осень, хоть не так много грязи приходится убирать.
Начинали спускаться сумерки. Лерка решила срезать по боковым дорожкам. Прошла мимо церковки, где старухи ругали толпившихся у забора пацанов за то, что те петардами распугивают голубей. Свернула на узенькую аллею и, пройдя метров сто почти в полном безлюдье, вдруг ощутила тревогу, и, оглянувшись, увидела вдалеке на тропе все тех же мальчишек. Лерка пошла быстрее, ругая себя за трусость: да вовсе не за ней они идут, нужна она им, у них тут полно своих дел… Даже оглядываться как-то стыдно, еще подумают, что боюсь их.
Как назло, встречных – никого! Лерке предстояло одолеть еще метров двести, а там уж и ее дом будет виден. Может, свернуть на центральную аллею? Но тогда надо идти через могилы, а это еще страшнее. Может, вообще вернуться? Вроде еще недалеко отошла от церкви… И оглянувшись еще раз, Лерка никого не увидела за спиной, но зато с похолодевшим сердцем заметила, как с двух сторон по бокам тропинки бегом догоняют ее мальчишки, прячась за соснами и могильными оградками. Лерка прекрасно различала за деревьями их приближающиеся фигуры. Они походили на стаю волчат. Внутри у Лерки не было никаких чувств, кроме холодного страха, но она механически продолжала двигаться вперед по все более темнеющей, безлюдной тропе. И наконец бегущий топот совсем близко за ее спиной, и чья-то рука схватила ее за плечо. Лерка, резко повернувшись, остановилась и спросила:
- Чего надо?
Подростки, их было человек пятнадцать, окружив Лерку, смотрели на нее с каким-то одинаковым выражением трусливой наглости. А потом почти без слов они начали тащить ее кто за куртку, кто за шапочку, кто за сумку, волоча с дорожки в кусты. Лерка, бешено отбиваясь от многочисленных рук, чувствуя, что они одолевают, испугавшись падения на землю, вдруг заорала, перешагнув всякий стыд перед криком и собственным страхом:
- Помогите! Помогите!!!
Руки, пытавшиеся зажать ей рот, отпрянули, кое-кто отбежал. Лерка продолжала орать.
И вдруг из-за какой-то могильной оградки встал здоровенный детина и спокойно сказал:
- А ну, сопляки, брысь! Сейчас всем яйца поотрываю! А ты чего орешь? – лениво обратился он к Лерке.
- Пацаны напали, - размазывая грязь и слезы, оправдывалась
Лерка, одновременно отряхивая свою куртку и джинсы. Леркин «спаситель» подошел к ней, все так же лениво и равнодушно разглядывая «пострадавшую». «Ну и видок у него, - успела подумать Лерка, - похож на огромного бульдога, поставленного вертикально! Недаром хулиганье от одного его вида разбежалось. Настоящий амбал!» (Кстати, Лерка совершенно точно угадала: этого верзилу в кругу знакомых так и звали – Лешка-Амбал.)
- Это ваше, мадемуазель? – услышала вдруг Лерка за спиной голос, от которого у нее сердце подпрыгнуло к горлу, и, обернувшись, увидела Максима Старкова, который приближался, держа ее, Леркину, растерзанную спортивную сумку. «Господи, вот не везет так не везет: сейчас Макс увидит меня такую!» – и Лерка, пряча лицо, начала озабоченно рыться в поданной ей сумке: «Вот сволочи, все выпотрошили! Хорошо еще, что ключи были в другом месте.» И тут только Лерка заметила, что вся рука у нее в крови: в драке содрали ей с мизинца ноготь, а она даже и не почувствовала сгоряча.
- Леша, подвезем мадемуазель до дому, - обратился Максим к верзиле, и тот поспешил впереди них к выходу с кладбища. – Кстати, тебя как зовут?
- Валерия. А тебя я знаю, ты из нашего лицея, - говорила Лерка, боясь дышать, потому что в этот момент Максим пытался перевязать ей палец своим платком. Вот бы видели девчонки из школы – сдохли бы на месте!
- Я успел напинать нескольким этим засранцам, когда они убегали, - сказал Максим, чтобы ее утешить. Знал бы он, что это один из самых счастливых дней в ее жизни! Да она готова была руку себе отрубить, не то что потерять какой-то там ноготь, ради того, чтобы Максим обратил на нее внимание.
- А ты-то как на кладбище оказался? – спросила Лерка.
- Год назад в сентябре погиб мой друг. Слышала про семью Зыковых?
Эта история прошлой осенью потрясла весь городок. На даче была убита вся семья предпринимателя Зыкова: он сам, его жена и пятнадцатилетний сын. В местной газете на первой странице была огромная фотография: три трупа в разоренной комнате. Из их дома бандиты вынесли все ценное, в газете много писалось про какую-то дорогущую брошь, которая стоила то ли десять, то ли двадцать тысяч зеленых. Лерке не очень-то было жалко этих богатеньких, видать, и их не спасают ни телохранители, ни сигнализация.
- Виталик Зыков был моим лучшим другом, - продолжал рассказывать Максим, открывая перед Леркой дверцу джипа и бережно подсаживая ее на сиденье. Лерка впервые оказалась среди такой благодати: вкусно пахла кожа сиденья, салон плавно покачивало, и совсем рядом, фантастически близко звучал голос Максима. ( Господи, кому рассказать, не поверят!) До Лерки, оглушенной всем произошедшим, как бы издалека долетали слова Максима о том, что он вместе с Лешей, шофером отца, ухаживает за могилой своего друга, так как в этом го-родке у Зыковых никого не осталось.
Лерка слушала, а сама мечтала только о том, чтобы эта волшебная поездка никогда не кончалась.
Но машина остановилась прямо у ее обшарпанного подъезда.
Максим, провожая Лерку до лифта, попросил номер ее телефона, на что Лерка сделала таинственную мину (типа «еще не время обмениваться телефонами, я еще не созрела для глубоких отношений… и т. п.») и укатила на свой шестой этаж. Не могла же она признаться Максиму, что у них с матерью нет телефона…
С этого дня все в школе только и говорили о том, что Макс встречается с Леркой, с этой «лоханкой беспонтовой из девятого класса»!




И они действительно встречались. Раньше, до Макса, Лерка была совсем одна на всей земле. (Мать и приятель Степка не в счет – они «из другой оперы».) И весь мир был не ее, а чужой, глухой, пустой. Теперь же, с Максом, Лерка впервые была не одинока, она была даже необходима другому человеку так же, как и он ей. Лерка испытывала совершенно незнакомое ей счастливое состояние, оно выражалось в отсутствии аппетита, в блеске ее зеленых глаз, в блуждающей к месту и не к месту улыбке да еще в постоянном, неотступном страхе потерять, потерять, потерять то, что так неожиданно подарила ей судьба.
Теперь и весь мир был ее, вернее, их с Максом: и шумная центральная улица городка, прозванная Бродвеем, или еще короче – Бродом ( часто можно было услышать: «Пошли гулять по Броду.»), где тусовалась молодежь; и сквер перед драмтеатром, где у Лерки с Максом была заветная скамейка; и кинушка, где они сидели в полупустом зале; и пиццерия, где иногда лакомились острым итальянским блюдом (Лерка раньше вообще туда не заходила); и переговорный пункт, который не закрывался допоздна и давал теплый приют для всех промокших под дождем, - все эти, для кого-то, может быть, совершенно прозаические места, оказались их чудесной страной, где влюбленные были у всех на виду и поэтому незаметны. И поэтому можно было сколько угодно смотреть друг на друга и сколько угодно разговаривать:
- Когда ты меня увидел в первый раз, что ты подумал?
- Что за неведома зверушка! – улыбаясь, ответил Максим.
- Нет , ну правда?
- Ты тогда в коридоре дралась с каким-то лохом и так больно наступила мне на ногу, что я хотел дать подзатыльник по твоей вихрастой макушке. Но тут ты повернулась…
- И что?
- У тебя было такое лицо, знаешь, как у гадкого утенка, которого все клюют и гонят.
- Ну и сравненьице! Ничего себе! Да я любому из нашего класса наподдаю, дурачок.
- А кто бы сомневался! Я не об этом. Мне тогда первый раз в жизни захотелось спрятать тебя от всех что ли, положить за пазуху и унести с собой, - серьезно сказал Максим, притянув Лерку к себе.
В этот момент мимо их скамейки прошел какой-то пожилой гражданин и укоризненно посмотрел на целующихся. Лерка озорно подмигнула прохожему и громко сказала:
- Лысая башка, дай пирожка! – и засмеялась, потому что голова мужика действительно была голой, как колено. Прохожий еще несколько раз неодобрительно оглядывался, удаляясь.
- А ты влюблялась в кого-нибудь по-настоящему? – спросил Максим, проводив мужчину глазами.
- Нет, - легкомысленным тоном соврала Лерка, а потом, заметив на его куртке пятно, расползавшееся вокруг кармана, воскликнула:
- Макс, что это?
- Черт! Совсем забыл! Я ведь купил тебе мороженое, пока ждал тебя, оно в кармане растаяло.
- Подожди, ничего не трогай, - засуетилась Лерка, - я сейчас все замою в фонтане, и будет, как новенькое. Вообще-то я не люблю мороженое.
- А что ты любишь?
- Колбасу! Много-много колбасы, только без сала. Кстати, Макс, у меня в сумке есть плавленый сырок, хочешь?
- Нэт, я Валэрию Иванну хачу! – голосом Вахтанга Кикабидзе, со страстным грузинским придыханием промолвил Максим.
- Вот дурачок! – рассмеялась Лерка.
- Лера, ну-ка скажи еще раз, я прямо балдею, когда ты произносишь это слово, морща свой хитрый носик.
- Макс, ты дурачок, дурачок, ду-ра-чок! – прошептала она ему в самое ухо, щекоча его кончиком своего острого носа.
- Бр-р-р! Все, сейчас я тебя съем вместе с сырком, - прорычал Макс, дожевывая Леркины запасы. – Если б ты не пришла, я б умер с голоду. Никогда, никогда больше, слышишь, - добавил он как-то слишком серьезно, - не опаздывай, а то я и правда…- он не договорил.
Лерке так хорошо было от его слов и так страшно было почему-то выдать эту радость, что она ее прятала за насмешливым тоном:
- Представляю себе: прихожу это я с опозданием к нашей скамейке, а ты, худой и длинный, лежишь на клумбе, бездыханный, обняв аленький цветочек.
- А рядом дощечка: «По влюбленным не ходить!» Слушай, Лерка, это прикольно! Только боюсь, не дадут мне спокойно умереть да еще и в школу сообщат, что валялся на газоне в центре города, а у меня все-таки выпускной класс.
- Или еще хуже того – обчистят, как лоха, пока будешь помирать от любви, очнешься без мобильника и без штанов, - засмеялась Лерка.
Их разговоры всегда плавно переходили в поцелуи. Вначале Лерка боялась целоваться. У нее в этом щекотливом деле был неудачный опыт. Как-то еще в третьем классе ее при всех на спор поцеловал Юрка Тихонов, подкараулив момент, когда она скатывалась с горки и не могла дать достойный отпор. Одноклассники же стояли и смотрели, а потом заржали и заулюлюкали. Весь вечер дома Лерка промучилась от мысли, как же она, опозоренная, завтра придет в школу. Но стыд пришлось-таки пересилить, хотя одноклассники еще долго сплетничали по этому поводу. Смешно, но с того времени в Лерке жил какой-то брезгливый страх перед поцелуями, даже когда она видела их в кино, ей становилось неловко за актеров, как будто они совершают насилие над своим естеством. Лерке казалось, что после подобных сцен артисты бегут отмывать свои губы от чужих слюней и чужого запаха.
А с Максимом все получилось само собой. Он просто согрел Лерку, обняв рукой и полой своей куртки и оказавшись совсем близко, щека к щеке. И Лерка вдруг ощутила такое жуткое, непреодолимое, никогда до этого не испытанное желание прикоснуться именно губами к другому человеку, что сама, первая, даже не поцеловала (она этого и не умела), а потерлась губами об эту теплую щеку, как сделал бы, наверно, какой-нибудь жеребенок, выражая свою нежность и благодарность. Вот так это было в первый раз.
Как-то вечером, намерзнувшись в сквере (хоть и стояло запоздавшее бабье лето, но в сумерки уже чувствовался октябрь), Максим пригласил Лерку к себе домой. Этот так называемый элитный дом Лерка раньше видела только издали. Теперь она вошла в просторный лифт, в котором было даже зеркало, и Лерка вздрогнула, увидев в нем рядом с Максимом себя - нахохлившуюся девчонку с угрюмыми темно-зелеными глазами. У нее было неприятное ощущение, как будто она едет в трамвае без билета и сейчас вот-вот войдет контролер.
Поражала еще удивительная чистота, как будто тут и люди-то не живут.
Когда Максим и Лерка вошли в просторную прихожую, на их голоса из глубины коридора выглянула молодая женщина. Она почему-то была в одном белье           ( полосочка чего-то воздушно-кружевного сверху, полосочка снизу, и больше ничего!) и напоминала бело-розовую куклу. Не прерывая своей милой болтовни по мобильнику, она весело кивнула вошедшим и улыбнулась не столько им, сколько пространству вокруг себя.
- Лола, мы немного посидим у нас и музыку послушаем, - сказал Макс этой глянцевой женщине, одновременно мягко подталкивая Лерку к двери одной из комнат.
- Кто это? - тихо спросила Лерка, когда женщина, все так же продолжая телефонный разговор, скрылась из виду.
- Мама.
- А почему ты зовешь ее Лолой?
- У нас дома так принято: Лола, Макс, Влад. Влад – это мой отец, мировой мужик, вот познакомься, - и Максим указал на огромную фотографию, которая занимала чуть ли не полстены в комнате, где очутилась Лерка.
Со стены Лерке улыбались два крутых байкера, стоящие на фоне своих мотоциклов. Один из парней удивительно напоминал Максима упрямым наклоном белобрысой головы, насмешливыми серыми глазами, только улыбка у него была другой: от этой улыбки становилось не по себе и хотелось спрятаться. Но Лерка постаралась прогнать это неприятное впечатление, слушая, как Максим с гордостью рассказывает:
- Тут отец вместе с Зыковым. Они были первыми байкерами в нашем городке, подержанные японские мотоциклы пригнали из Владивостока. В общем, давали они тут всем прикурить. А теперь свой Kawasaki отец отдал мне, подарил на шестнадцатилетие. Лер, ты каталась когда-нибудь на мотоцикле? Ух, прокачу!
Дурачась, Макс растянулся во весь свой рост на белом пушистом ковре, который лежал посреди комнаты.( “Кто же стелет белый ковер на пол!?” – боясь на него ступить, думала Лерка.)
- Лера, тебе кого поставить? Marylin Manson или “Rammstein”? – спросил Макс, стараясь развеселить Лерку. А она постеснялась упомянуть свою любимую Земфиру, здесь это было бы как-то не к месту.
Максим врубил свою фантастическую аппаратуру, и музыка загремела так, что Лерка лишилась способности не только что-либо слышать, но и чувствовать. Увидев, как Лерка съежилась, Максим уменьшил громкость и, нежно притянув Лерку к себе, старался заглянуть ей в глаза:
- Ну что ты такая грустная?
Лерка и сама не понимала, что с ней, отчего ей плохо в этой шикарной комнате.
- Какой же я дурак! – засуетился Максим. – Сейчас я чем-нибудь вкусненьким угощу свою зеленоглазку. Чего желаете, мадемуазель?
- Ты еще спроси, хочу ли я супу, - не включаясь в его шутливый тон, проговорила Лерка.
- А что, я очень люблю суп. Только его у нас никогда не готовят.
- Что же вы тут едите? – с издевкой спросила Лерка.
- Худеньких злых девочек с зелеными глазами! Мы их заманиваем в квартиру и готовим на ужин! Знаешь, как хороша «Лерка под майонезом» с поджаристой корочкой! Ух, пальчики оближешь! – старался ее рассмешить Максим.
- Да ну тебя. Я и так не в своей тарелке, - мрачно огрызнулась Лерка.
Максима же еще больше развеселил этот невольный каламбур. В ответ Лерке захотелось сделать что-нибудь грубое, неприличное, обидное для Макса. И поэтому она развязно, как видавшая виды, сказала:
- Лучше принеси покурить. Есть у вас? И выпить.
- Ты что, серьезно, Лер? Брось прикалываться! Ой, врушка, маленькая, обидчивая врушка. А впрочем, что желаете, мадмуазель? Воду, чай, кофе, компот, кефир? Сейчас поищу в холодильнике.
- Мадемуазель желает рассолу! – крикнула Лерка убегающему на кухню Максиму. – И не забудьте корку черного хлеба, - добавила она.
Без Максима в комнате стало еще неуютнее. И Лерка вдруг неожиданно для себя вышла в прихожую, сдернула с вешалки свою куртку и, покопавшись с замком, выбежала из квартиры.
На улице ей стало легче, и она снова почувствовала себя свободной, сильной и уверенной.

Но после этого ее побега что-то случилось в их отношениях, что-то непонятное происходило между ними.
Лерка высматривала Макса в школе, шныряла мимо его класса, но Максим не подходил к ней, а в лучшем случае улыбнется ей и махнет рукой, как старой знакомой, и все!.. Лерка ничего не понимала и старалась никому не показать, как мучается. В общем, она совершенно постыдно бегала за Максом, и это было очевидно всем, кроме нее самой.
Все надежды Лерка связывала с осенним балом старшеклассников, где она опять будет с Максом и все будет как раньше.
Лерка хотела быть красивой на этом вечере. Но что же надеть? Как раз сейчас у нее были деньги, триста рублей, полученные за мытье полов. В субботу она отправилась вместе с матерью в магазин.
Продавщица с глазами-калькуляторами мигом оценила, сколько стоят Лерка с ее матерью, и лениво показала им на одежку подешевле, попросив ничего не трогать руками. В ответ Лерка громко, на весь этот вшивый бутик, сказала:
- Пойдем, мама, отсюда. Видишь, это говно у них никто не покупает!
И пока продавщица хватала ртом воздух, удалилась, таща мать за руку.
Оставался еще китайский рынок. Там Лерке купили хорошенькую кофточку нежно-салатного цвета. Вот в этой-то кофточке Лерка и отправилась на осенний бал в школу. Она шла побеждать! В ушах звучали слова Земфиры: «В воскресенье ты же будешь улыбаться и казаться, между прочим, лучше всех… Ты же можешь, я-то знаю!..»
Но побеждать оказалось некого! Максима нигде не было: ни в зале, где в душной полутьме гремела дискотека, ни в коридорах, ни во дворе, где, собравшись кучкой, покуривали разгоряченные от плясок парни. И даже джипа знакомого у ворот не было.
Обойдя все уголки, Лерка вернулась на дискотеку и, забившись в угол среди нетанцующих, стала караулить глазами вход в зал.
Наконец, вот он, долгожданный силуэт и любимое лицо в полоске света! Лерку словно подхватила сумасшедшая волна, и она, выскочив в самую гущу танцующих, стала выдавать такие «па», что вокруг нее сбились и заотирались какие-то подвыпившие пацаны, прорвавшиеся сюда без приглашения из соседних домов. В какую-то секунду Лерка почувствовала, что Максима в зале уже нет, ей сразу стало неинтересно танцевать, и, отмахиваясь от назойливого кавалера, Лерка выбежала в коридор, ища глазами того единственного, кто был ей нужен.
Спускаясь по лестнице, она слышала краем уха оскорбительные и насмешливые словечки, отпускаемые за ее спиной группой разряженных одиннадцатиклассниц. Да плевать она на них хотела!
Чтобы поправить растрепавшиеся волосы и удостовериться, что выглядит победоносно, Лерка шмыгнула в туалет. За ее спиной кто-то вошел, и вдруг погас свет. И тут же Лерка почувствовала, как на голову ей сзади натянули пластиковый пакет. Опешив, она хватанула ртом воздух, рванулась, слепо молотя руками, а кто-то, навалившись, дубасил ее по голове, по груди, пинал и тянул больно за волосы. Лерка, захлебываясь и вертясь, царапалась, брыкалась, но споткнулась вдруг о чью-то ногу и упала, ударившись головой о батарею. Придя в себя, Лерка различила голоса:
- Все, хватит! И так хорошо получила. Пускай теперь потанцует.
- Особенно с Максом, - добавили, давясь от смеха.
- Тише ты, дура! Да Макс сам просил проучить ее, чтобы не бегала. Он всем говорит, что надоела ему эта кошелка беспонтовая!
- Я и сама слышала. Он не знает, как отвязаться. Слушай, что-то она не двигается… - голос прозвучал совсем близко.
- Такие не подыхают! Оклимается!
- Быстро сматываемся! Бахча идет по коридору!
Дверь хлопнула. И стало тихо. Лерка сдернула пакет с головы и, опираясь на стену, встала. Нащупала выключатель, свет резанул глаза. Разглядела себя в зеркале: нос безобразно опух, потеки крови из носа и губы размазались по подбородку, на шее и руках глубокие царапины, наверно, от чьего-то острого маникюра, новая кофточка испачкана и порвана в нескольких местах ( теперь ее можно выбросить ). Да, действительно, кошелка беспонтовая! Разве любят таких, как ты?
Сухие зеленые глаза смотрели в одну точку. Было уже все равно.
В школьном гардеробе, механически одевшись, Лерка в кармане куртки вдруг нащупала складной нож. Небольшой ножик Лерка носила с собой после случая на кладбище. Теперь она знала, что сделает.


Дискотека заканчивалась. Ученики повалили к выходу. Все спешили, и никто не обратил внимания на Лерку, которая затаилась в темном «предбаннике» между входными дверями. Она ждала.
Максим выходил почти последним, да и куда ему было торопиться: машина с личным водителем всегда у ворот. Даже куртку не надел, а несет в руках. И Лерка, коротко замахнувшись, всадила нож в его шею, прямо над белым воротником рубашки. Максим, сделав по инерции несколько шагов, повалился вперед и остался лежать.
Лерка, перешагнув через него, вышла на улицу.
Вскоре весь микрорайон был взбудоражен воем сирен вокруг лицея. Суетилась милиция, люди в белых халатах спешили к машине с носилками, на которых лежал Макс и безжизненно моталась его белобрысая голова. И никто не обращал внимания на девочку в старой курточке, окаменело стоявшую у дверей школы.

Вот так! На этой слишком жалостной картинке Лерка притормозила свое разыгравшееся воображение, которое подбрасывало ей страшные варианты мести Максиму, один способ кровожаднее другого, пока Лерка плелась домой, а Максим, этот предатель и гад, как ни в чем не бывало, наверно, веселился сейчас на дискотеке.
- Ладно, пусть живет, гад! – сжалилась Лерка. Она тащилась по темной улице и не замечала, что плачет. Лерка специально называла Максима в уме «гадом», чтобы огрубить то, что чувствовала к нему: эту чертову нежность. Она ненавидела себя за то, что поддалась, так глупо попалась на его взгляды и улыбки, будь они прокляты! Да Макс, наверно, пачками водил таких же дур к себе, на этот белый постылый ковер! А она-то рассиропилась, размякла, «лоханка беспонтовая»! А теперь вот на месте нежности – боль, боль, которая мешает дышать!
Ноги сами привели Лерку в лифтерку.
Степка, открыв ей дверь, ахнул:
- Что это с тобой, Лера? Тебя избили, да?
- Это у меня «Последствия» такие, - криво и жалко попыталась улыбнуться Лерка разбитыми губами. – Да не смотри ты так, дурачок, а то уйду. Степа, у меня к тебе просьба – достань водки, мне очень нужно.
- Ты что, Лера, ведь уже все закрыто.
- Значит, зря я к тебе пришла. Ну, пока…
- Подожди, сейчас схожу у отца поищу, может, припрятано где-нибудь.
Степка выбежал. Лерка осталась одна, ей не хотелось ни двигаться, ни думать, ни вспоминать, а просто сидеть здесь, на старом диванчике, не шевелясь.
Через некоторое время вернулся Степка, принеся под полой полупустую чекушку. Лерка никогда еще не пробовала водки. Но сейчас налила в стакан и под жалеюще-сострадающие взгляды Степки (как будто при нем будут рвать без наркоза зубы) выпила.
- Ух! Ничего противнее не пробовала!
- Лер, говорил же тебе – не надо!
В этот момент заверещал звонок: кто-то застрял в лифте.
- Лера, я сейчас! Ты только никуда не уходи, слышишь? Я мигом! – говорил ей Степка чуть ли не по слогам, как будто она была невменяемая.
- Степа, да ну чего ты! Все окей, - ответила она, стараясь не заплакать, от водки стало еще хуже и тоскливее. Из плеера прямо в сердце вливался родной голос Земфиры: «До одуренья вспоминала, как летала… слишком поздно и грустно дышать…»
Что же сделать, чтобы не было так больно? Что же сделать?
И вдруг Лерка поняла, что нужно сделать, чтобы не болело там, внутри, где, наверное, душа. Да, именно это она и сделает!
Она просто прыгнет с двенадцатого этажа – и все!
Сначала она хотела прыгнуть с плеером, как будто за руку с родным человеком. Но вдруг кожей и ребрами своей худой «птичьей» грудной клетки ощутила, как плеер треснет от удара и расколется его серебристая скорлупа, как раздробится хрупкая кассета и разорвется на части любимый голос Земы. И Лерке стало почти физически больно. Она сняла плеер и оставила его на диванчике, прикрыв сверху запиской: «Степка, это тебе, сохрани.» Хотела еще пару слов написать матери, но ничего не смогла придумать.
Водка брала свое, и надо было торопиться, чтобы совсем не раскиснуть. Лерка, пошатываясь и скользя по ступеням, вышла на коридорный балкон двенадцатого этажа. Отсюда хорошо было видно ночное небо: «Катились звезды, прожигая в небе дыры…» Дырявое звездное небо покачивалось и раскручивалось над головой, как тошнотворная карусель. Надо было торопиться.


Лерка, вцепившись в перила, посмотрела вниз и, вдохнув побольше воздуха, как при нырянии в воду с вышки, перевалилась через балконную решетку. С ужасающей быстротой Лерку втягивала, всасывала в себя черная свистящая воронка. И откуда-то из другой жизни голос матери: «До-чень-ка, ты по-е-ла су-у-уп…»
Лерка падала секунду или две, никто не знает, потому что никто не видел, поздно вечером здесь почти не бывает прохожих. Только чуть погодя прошаркала пенсионерка Ивакина-Сова, которая как раз в это время всегда выгуливает свою визгливую собачонку.
- Нажрутся и валяются прямо у подъезда, алкаши-наркоманы! – шипела Сова, пока ее шавка обнюхивала Леркину куртку. – И не различишь: то ли баба, то ли мужик.
Потолкав осторожно лежащего человека ногой и не получив ответа, Сова, воровато оглядевшись, быстро стащила с ног лежавшего еще крепкие полусапожки и скрылась в подъезде.

- Нет, это уж фиг вам! – процедила сквозь зубы Лерка, очнувшись от холода все на том же балконе, с которого только что собиралась прыгнуть вниз. Лерка настолько вжилась в собственные фантазии, что невольно посмотрела на свои ноги, там ли полусапожки. Обувка была на месте. – Фиг вам всем! Не дождетесь! Назло буду жить!
- Лера, ты чего здесь? – высунулся в дверной проем Степка. – Я тебя потерял. Представляешь, лифт застрял на четвертом этаже вместе с Совой. Она орет через дверь, собака верещит! Хотел тебя позвать, вот бы поржали! Оставить бы ее там на всю ночь, - рассказывал Степка, заботливо поднимая Лерку с пола. – Лер, ты чего? Тебе плохо, да? Тошнит? Говорил же, не надо пить эту дрянь! Лера, ты наклонись и пускай тебя вырвет. Да я не смотрю, дурочка, видишь, я отвернулся. Лучше стало?
И правда, вместе с водкой из груди у Лерки как бы вырвало и боль, которая крутилась там огненной точкой, не находя выхода, а теперь вроде ушла.
- Степа, я домой пойду.
- Тебе помочь? Давай доведу, - предложил он.
- Ты что, смеешься что ли? Я же не пьяная, - с трудом ворочая опухшим языком, выговаривала Лерка.
- Лер, ты у меня забыла свой плеер, я положу тебе в карман, ладно? – суетился Степка, застегивая пуговицы на ее куртке. – Не оставляй его больше.
Лерка посмотрела на его доброе курносое лицо и, чтобы не расплакаться, грубовато сказала:
- Больше не оставлю. Да брось ты, что я маленькая что ли. Степа, я пойду.

Когда Лерка вышла из лифта на своем вечно темном шестом этаже, к ней вдруг метнулась чья-то фигура. Лерка обмерла, потом завизжала и одновременно стала давить на кнопку звонка, забыв, что он не работает.
- Лера, Лерочка, это я! Я тебя ждал, - заговорил какой-то дрожащей скороговоркой единственно сейчас необходимый ей голос Максима. Теперь Лерка его разглядела: Максим был почему-то без куртки, говорил торопясь, сбивчиво и не совсем понятно. – Лера, мне нужно вернуться, а то Лешка-Амбал поймет, что меня нет в школе. Я и так куртку там специально оставил, чтобы думали, что я где-то в школе, а сам через окно в классе вылез. Может, меня уже ищут, - и не давая Лерке спросить, сбиваясь, продолжал, - Лера, не перебивай, а то я не успею все сказать! К тебе было сегодня не подойти, ты со всеми танцевала. Потом я тебя везде искал… Молчи, ничего не говори! Я, наверно, люблю тебя! Сейчас мне надо бежать. Вот возьми это и спрячь… потом, потом все объясню. Только никому об этом, поняла? – с этими словами Максим вложил ей в руку небольшой пакетик с чем-то твердым и плоским на ощупь, как камешек. Лерка ничего не поняла. Максим сжал ее лицо холодными ладонями и поцеловал Лерку дрожащими губами, так что их зубы стукнулись друг о друга.( В этот момент она порадовалась, что на площадке темно и Макс не видит ее разбитого носа.)
И уже стоя в лифте, Максим выкрикнул:
- Я только тебе верю! Ничего не бойся, я завтра тебе все объясню! – от его слов, как от сквозняка, на Лерку повеяло предчувствием беды.
Но перекрывая любые предчувствия, вопреки всему душа Лерки пела, звенела, нет, просто барабанила от счастья, колотясь в ее тонкие ребра!
Не помня, как оказалась в своем уголке и что наврала на полусонный вопрос матери, Лерка, уже сидя на раскладушке, при свете ночника разглядела то, что пере-дал ей Максим. На ее руке освобожденное от бархатной тряпочки тревожно пере-ливалось нечто невиданное! Это была брошь чуть меньше Леркиной ладошки в форме бабочки, крылышки и тельце которой были сплошь усыпаны выпуклыми камушками, которые посылали Лерке из своей загадочной глубины радостные лучики зеленоватого, розоватого, сиреневого и голубого цвета. Как фейерверк на ладони! От этого становилось щекотно руке и весело глазам! Лерка не знала, как выглядят бриллианты, потому что никогда не видела их до сих пор. Лерке невольно вспомнились кадры дурацких сериалов, над которыми она всегда зло смеялась и которые без продыху смотрела ее мать: «Я дарю тебе эту брошь в знак нашей помолвки, Эсмеральда, Ассунта, Эстер, Луиза, Мария…будь моей женой… ты моя… я твой…» И Лерка заснула, зажав в ладошке бабочку, как прирученное чудо, как прирученный праздник или прирученную звезду.

Часть 2.Максим.

Как же бриллиантовая брошь попала к Максиму?
А случилось это так. После необъяснимого бегства Лерки из его дома Максим был уверен, что чем-то обидел ее: вел себя как самодовольный дурак, как сопливый буржуй. И Максим решил вымолить прощение, поразить Леркино воображение. Он знал такое средство, против которого, как ему казалось, никто не смог бы устоять, тем более Лерка, его бесстрашный зеленоглазый светлячок.
Макс уже предвкушал, как подкатит к лицею на своем Kawasaki (отец подарил ему на шестнадцатилетие этот знаменитый на весь городок мотоцикл вместе с гаражом, что находится рядом с их дачей). Максим еще малышом сиживал на кожаном седле этого «японца» и, урча от счастья, дергал его блестящие рычажки. Конечно, сейчас есть байки и покруче, но не в их городе. Макс думал о мотоцикле как о живом существе, как о друге, называя его в уме «Васькой», так прозвал с детства, потому что тогда не выговаривал иностранное «Kawasaki».
Ну, держись, местный Бродвей, когда промчится по тебе этот двухсоткилограммовый снаряд, заряженный мощностью почти пятидесяти лошадей да страстным желанием скорости!
- Ну, держись, Лерка! Ты еще не знаешь меня!
Максим уже ощущал на своих плечах ее тонкие руки, чувствовал спиной тепло ее худенького тела, прижимающегося к нему на крутом вираже, и улыбался в душе ее балдежным, сумасшедшим зеленым глазам, глядящим на него, на Макса.
- Ух, прокачу!
Вот только в движке «японца» что-то барахлило в последнее время, поэтому машина уже месяц тосковала в гараже за городом. Да и Максу было не до того. Впервые он пожертвовал «Васькой» ради того, что неожиданно ворвалось в его жизнь.
Теперь же, еле дождавшись субботы, когда рано заканчивались уроки, Максим помчался на дачу, дав себе слово «довести движок до ума», чтобы уже в понедельник привести в исполнение свой план. Хорошо, что октябрь выдался такой необычно теплый и сухой.
- Что же ты, Васька, не фурычишь? Обиделся на меня, дурачок? – разговаривал с машиной Макс, вдыхая любимый запах железа, кожи, бензина. – Бензопровод вроде в порядке… Может, засорился карбюратор? Это уже сложнее…
Был бы рядом друг Виталик! Вот он во всем соображал, особенно в технике… Сколько они вместе возились с этим мотоциклом! Конечно, и отец бы помог…
Макс принципиально не обращался за помощью к отцу, да и некогда тому сейчас: так «зашился» со своими проблемами, со своими магазинами и автозаправками, что и дома-то почти не бывает.
- Что же, Васька, у тебя болит? Ты уж меня не подводи.
В поисках нужного ключа, чтобы открутить винт на хомуте и подобраться к карбюратору, Макс начал шарить в ящике верстака. Кстати, этот верстак был их с от-цом особой гордостью: там по многочисленным ящичкам были разложены и рассортированы все необходимые инструменты (сверла, плашки, воротки, ключи, напильники и т. д.). Выдвинув нужную секцию и найдя то, что требовалось, Макс попытался задвинуть ящик с ключами обратно, но что-то там, в глубине стола, мешало. Максим подергал ящик туда-сюда, но тот не хотел вставать на место. «Ну блин!» – раздраженно проговорил Макс и, вытащив длинный ящик совсем, пошарил в темном проеме рукой. Рука нащупала какой-то небольшой предмет, свисающий с крышки столешницы изнутри. Максим дернул этот предмет и вытащил на свет плоский пакетик с чем-то твердым внутри. На нем были остатки скотча, которым, очевидно, он и был приклеен. Осторожно вытащив из пакетика что-то завернутое в черную бархатную тряпочку, Максим не поверил своим глазам – это была бриллиантовая бабочка! Он ее сразу узнал: он видел ее несколько раз по большим праздникам на платье у Марины Зыковой, матери Виталика. Об этой броши писала газета, и изображение зловещей бабочки опубликовали на первой странице на фоне трех расстрелянных тел. Брошь стоила баснословных денег.
- Ни фига себе! – вслух воскликнул Максим. – Откуда она здесь!?
Следующей его мыслью было, что бандиты подбросили брошь, чтобы скомпрометировать и подставить его отца: у честного бизнесмена всегда много врагов. И Макс порадовался про себя, что первым сделал опасную находку он, а не милиция.
- А может, это подделка? Зачем же кто-то будет прятать подделку? Нет, скорее всего, настоящая. И ведь не помешала этим сволочам сигнализация, которая здесь установлена, тем более, что и гараж, и коттедж под охраной… Да какая тут, к черту,охрана! Вечно пьяный сторож Матвеич, который все время спит, как и его зажравшиеся собаки. А вдруг кто-то из своих? Правда, отец своих людей набирает и проверяет всегда очень строго. Чаще других на даче бывает Лешка-Амбал, шофер отца, он и Макса сюда сколько раз подвозил…Интересно, а почему спрятали в гараже? Ограбленная дача Зыковых совсем рядом…Расследование уже целый год идет.
Макс в том роковом сентябре как раз был с матерью во Франции, впервые в жизни увидел Париж, из-за этого стоило опоздать в школу на месяц. А, вернувшись, попал на похороны своего друга. И кому мешал Виталик и его родители? На отца Макса тоже многие имели зуб, сколько раз угрожали, шантажировали, из-за этого и Макса стали подвозить к лицею на отцовском джипе, хорошо еще, что охранника к нему не приставили, а то вовсе был бы смех… А тут такой компромат, как бриллианты с убитой женщины, найденные в их гараже! Макс опять содрогнулся при взгляде на зловещую находку.
И вдруг он ясно и отчетливо вспомнил, как застал здесь, в гараже, отца (кажется, в августе, да, как раз перед первым сентября). Отец чем-то был занят и обругал въехавшего на мотоцикле уставшего и разгоряченного Макса за «свинарник в гараже», хотя все было в полном порядке, и велел сматываться побыстрее, торопя и чуть ли не выталкивая сына.
- Какие дела могли быть у отца в гараже? – подумал вдруг Максим, и что-то нехорошее, черное, гадкое, чего он не хотел впускать, вползло в душу, зацепилось там своим страшным, липким щупальцем. – А ведь тогда были выставлены на пол ящики с инструментами! Точно! Надо сегодня же показать отцу находку, и все прояснится, отец, этот самый лучший, честный и сильный человек, все объяснит и во всем поможет разобраться.
И тут же Максим вспомнил, что отец уже неделю как в Москве по делам и когда вернется неизвестно. Значит, придется подождать, и все разъяснится.
Теперь уже было не до мотоцикла, который, печально прислонившись, стоял у стены.
- Все настроение испортила эта чертова брошь! А, может, ее выбросить, закопать в лесу, утопить в реке? Нельзя. Вдруг в ней разгадка преступления? Отморозки, погубившие целую семью, до сих пор гуляют на свободе… Нет, брошку возьму и где-нибудь пока спрячу, - с этими мыслями Макс вернулся домой.
С этого дня Максим стал очень внимателен ко всем мелочам вокруг: кто звонит, кто приходит к ним в дом, как смотрит на него шофер Лешка, что бормочет Клава, которая убирает у них комнаты, и даже чем занята Лола, его мать, которая беспечно вращалась по своей комфортабельной орбите (салон красоты – фитнесс-клуб – презентации – фуршеты). Ничего подозрительного не было, все были заняты своими обычными делами. Но ведь откуда-то взялась брошка в их гараже?
С Леркой, вот с кем ему хотелось поделиться своими страшными подозрениями. Но в последние дни их отношения как-то разладились, она как будто избегала его.
Наконец прилетел из Москвы отец, но бывал каждый день так занят, что возвра-щался домой после деловых встреч и презентаций поздно ночью или под утро, все чаще очень нетрезвым, и после короткой перепалки с Лолой (Макс слышал за стеной) отец сразу «вырубался». Макс понимал, что лучше пока к отцу не соваться со своим разговором.
А тут еще как назло подозрительно навязчив стал Лешка-Амбал, в школу привезет, из школы отвезет, как будто прилип, и во время занятий никуда не уезжает по своим делам, а торчит перед воротами лицея и парится в джипе, сроду с Лехой такого не бывало. У Максима появилось ощущение замкнутого круга, из которого он никак не может выскочить.
Как никогда Максу хотелось поговорить с Леркой, этот зеленоглазый светлячок все бы понял. Но Лерка почему-то держится отстраненно, кивнет Максу при встрече, как чужому, и все время куда-то торопится, пряча глаза.
Хорошо, что завтра осенний бал, который традиционно проводится в лицее в конце первой четверти, - это законный предлог, чтобы подойти к Лерке и все ей рассказать.

На праздничную дискотеку Макс немного опоздал, потому что перед этим побывал на даче, где, к своему ужасу, обнаружил в гараже выпотрошенные ящики верстака, инструмент, как мусор, валялся на полу. На все вопросы Максима полупьяный сторож Матвеич отвечал, что никого, кроме Владислава Яковлевича, в эти дни на участке не было, что он, Матвеич, строго за всем следит не смыкая глаз, в рот ни капли не берет и что зря его, военного пенсионера, подполковника, Владислав Яковлевич обматерил, а теперь вот еще и каждый щенок будет облаивать и т. д.
- Значит, отец был в гараже. А, может, перевернутые ящики верстака – это его работа? Тогда что же получается?.. – далее додумать и досказать свою мысль Максим не решился даже в уме, потому что этого просто не могло быть, отец здесь ни при чем, и произошло какое-то досадное недоразумение, и всему этому позже найдется какое-нибудь простое объяснение, и они все вместе посмеются.


Макс прибыл к школе, когда дискотека была в самом разгаре, музыка гремела на весь микрорайон, и подростки из окрестных домов брали штурмом двери лицея, желая повеселиться «на халяву».
Максим торопился. Лерки нигде не было. Наконец он ее разглядел в центре зала среди танцующих. Она, исступленно извиваясь вокруг какого-то парня, кажется, никого и ничего не замечала в орущей полутьме. Решив подождать и остынуть, Макс вышел из зала и присел на подоконник в темном коридоре. Его рука нащупала брошь во внутреннем кармане пиджака.

Что происходило дальше с Леркой и Максимом, мы с вами знаем, дорогой читатель. Потерпите еще немного, и вы узнаете окончание всей истории.

После сумбурного разговора с Леркой в подъезде Максим вернулся домой. В его комнате почему-то горел свет и орал телек.
В центре этой комнаты сидел в кресле отец и, глядя в одну точку, механически нажимал на кнопки пульта, переключая телеканалы.
При появлении Макса отец выключил «ящик» и, не поворачивая головы и не глядя на вошедшего, тихо, но внятно произнес:
- Ты взял не свое, сынок.
- О чем это ты? Я ничего не брал, - состроив наивную мину, хотя душа его ушла в пятки, попытался возразить сын.
- Ты взял не свое, Макс! – повторил с нажимом отец, повернув, наконец, к мальчику свое лицо, которое тому показалось почти чужим, потому что еще никогда сын не видел такого холодного и непроницаемого взгляда, таких сжатых, по-бульдожьи, челюстей. Теперь стало заметно, что Владислав Яковлевич сильно нетрезв.
- Но ведь она же и не твоя, папа! – защищаясь, выкрикнул Максим и в эту секунду понял, что проговорился.
- Значит, все-таки ты взял , - сказал отец, как-то даже повеселев и успокоившись. – Надо отдать, сынок, эта вещь не наша, ее надо вернуть, я тебе потом все объясню, эта история тебя не касается, - уговаривал он, дыша в лицо сына запахом коньяка.
- Я знаю, чья это брошь, - матери Виталика Зыкова! Их, может, и убили-то из-за этого, - Максу в этот момент нестерпимо захотелось заплакать, даже в глазах защипало, и рассказать отцу обо всем, что измучило душу. -–Пап, а откуда она в нашем гараже? Я все хотел тебя спросить…
- Тс-с-с! Ну, ты что, - ласково потрепав сына по голове, прервал отец. А потом, внимательно посмотрев в глаза мальчика, как-то опять ощетинился. – Ты что, сопляк, меня, что ли, в чем-то подозреваешь? Да ты не отворачивайся, когда отец с тобой разговаривает! – и все более раздражаясь, пьяно шипел в лицо сына: - Ишь каким волчонком смотрит! Я из тебя дурь-то выбью! Это все (он обвел руками комнату) кто тебе дал? Ты чей хлеб жрешь!? На чьи деньги жи-вешь, молокосос, чтобы так на меня смотреть? А ну пошла отсюда! – заорал он на жену, которая всунула в дверь свое кукольное личико. – У нас мужской разговор.
- Почему ты кричишь на мальчика? – недоуменно подняв бровки, спросила Лола.
- Это он-то мальчик? Да я в его возрасте уже девок трахал, а ты, Лолка, все над ним сюсюкаешь.
- Мужлан! Ты всегда был хамом неотесанным! – капризно отрезала жена, не обращая внимания на то, что сын с ужасом слушает их перепалку, потрясенно стоя посреди комнаты.
- Что-о –о! – взревел Владислав Яковлевич и нанес ответный словесный удар: - Да ты, дура, чем по мобильнику целые дни трепаться да рожу мазать, лучше бы за сыном смотрела!
- На себя посмотри! – парировала Лола. - Ты когда последний раз дома ночевал? Думаешь, я не знаю, с кем ты таскаешься, с телками позорными, - захохотала Лола в лицо мужу.
- Заткнись! Не лезь под горячую руку, а то убью! – ринулся на жену Владислав Яковлевич, но та резво скрылась за дверью.
- Папа! – попытался остановить отца Максим, но получил удар по лицу.
Никогда, никогда Максима никто не бил. Тем более отец! Но самое страшное было не это. Плевать на эту пощечину! Но чем сильнее отец «заводился», кричал и свирепел, тем больше крепло в сознании Максима теперь уже не подозрение, а убеждение, что отец в чем-то виноват, что бриллиантовая брошь в их гараже не случайно…
- Где эта чертова брошка? – близко, брызжа слюной, нависло лицо отца. И Владислав Яковлевич так тряхнул мальчика, взяв его за грудки, что тонкая белая рубашка на том треснула в двух местах. Но столкнувшись с незнакомым упрямым блеском в глазах сына, постарался смягчить тон. – Ну ладно, не сердись, на отца тебе грех обижаться. Да, могу и наказать, чтобы не рос слюнтяем. Мы, Старковы, должны быть настоящими мужиками, а иначе нас сожрут, слышишь, сынок? Давай возвращай то, что стащил – и мир! И все забудем, лады?
Ах, если бы Максим мог все забыть, как было бы просто и хорошо! Но, к сожалению, это было совершенно невозможно. И он ответил почти шепотом:
- У меня брошки нет, я ее потерял.
Отец посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом и, с трудом сдерживая себя, так что желваки ходили ходуном на сжатых челюстях, процедил:
- Так ты отсюда не выйдешь, пока не вспомнишь, где потерял, - потом, бесцеремонно порывшись в карманах сына, забрал мобильник и вышел из комнаты, заперев дверь на ключ.
Максим слышал, как отец в коридоре приказал:
- Лола, вызови Лешку-Амбала. Ну и что же, что ночь, дура! Он мне нужен, не за то ему бабки плачу, чтобы он дрыхнул.

Через несколько дней в дверь к Старковым позвонили.
Лешка-Амбал, посмотрев в глазок, сказал хозяину:
- Там девчонка. Вроде подружка Максима, я ее знаю. Одна.
- Спроси, чего ей надо, - шепотом ответил Владислав Яковлевич.
- Тебе чего надо? – громко спросил Лешка.
- Откройте, пожалуйста, я из школы по поручению классного руководителя Веры Семеновны. Мне очень нужно передать Максиму задание по алгебре, а то он уже неделю в школу не ходит, - прозвучал голос из-за двери.
- Скажи, что он болеет и к нему нельзя, - подсказывал Лешке-Амбалу Владислав Яковлевич. Но детский голос за дверью настойчиво просил:
- Откройте, пожалуйста, на минутку, я только задание через вас передам! Вера Семеновна мне велела, а то она сама придет к вам!
Когда приоткрылась дверь, прощелкав всеми своими замками, Лерка не успела и моргнуть, как была отброшена, словно щепка, к стене, а в квартиру к Максу уже вламывались здоровяки в камуфляже и в масках.
Через некоторое время мимо Лерки провели каких-то двух мужчин с заломленными назад руками. Максима среди них не было. Дверь квартиры осталась открытой. Лерка вошла в прихожую, откуда-то слышался то ли истеричный женский смех, то ли плач и бубнящие что-то мужские голоса. Лерка помнила, где комната Максима. А вот и знакомый белый ковер! Только теперь он весь был в узорах грязных следов от многочисленных подошв.
А в глубине комнаты у батареи кто-то всхлипывал. Это был Максим!
Он сидел на полу, ворот грязной рубашки был оторван, глаз заплыл от синяка, на скуле кровавые ссадины. Максим плакал, глядя на свои беспомощно опущенные руки, на которых выделялись красные полосы на запястьях.
Лерка опустилась перед ним на колени, прижала к себе его голову и, осторожно целуя его лицо, чувствуя вкус и его, и своих слез, шептала:
- Ты живой, родненький ты мой! Дурачок ты мой! Ты прости меня, Макс, это я, дура, во всем виновата. Но тебя не было так долго…Я думала, что тебя убили, что ты умер! Я у твоего дома все время ходила, на окошки смотрела…Я не должна была в милицию…Я дрянь, ты поругай меня, Макс! Но что же было делать, если тебя, может, убивают…Я им брошку отнесла и все рассказала, Макс, я дрянь, да? Я мизинца твоего не стою, но что же делать, если у меня никого, кроме тебя, нет!
- И у меня, Лера, кроме тебя, никого нет, - ответил Максим.
И Лерке показалось, что она совсем не знает человека, который сидит перед ней, что раньше она была знакома с каким-то другим, веселым, остроумным, блестящим, недосягаемым парнем, у которого все о-кей и от которого она невольно ждала предательства. А теперь перед ней был человек, которого ей еще предстояло узнать. Но что она чувствовала безусловно, так это доверие к Максиму, теперь в Леркиной душе уже не сидел настороженный зверек, готовый каждую минуту кусаться и защищаться. Поэтому Лерка могла теперь запросто сказать Максиму:
- Пойдем ко мне домой, у меня мама, знаешь, какой суп варит! Пальчики обли-жешь!