Рука помощи

В ту ночь его спасала только водка. Он сидел на куче расшитых подушек у окна, на полу. По ту сторону огромной рамы разливался никого не согревающий и никому не нужный лунный свет. Сидящий не зажигал лампы и не занавешивал окна, и этот свет, ничего как следует не освещая, с неимоверным усилием проходил через стекло и, не выдержав этого усилия, тут же, по эту сторону растворялся.
Он не искал повода, чтобы выпить, и не перебирал в памяти тех причин, которые привели его к этому моменту. Ему даже не надо было стараться не думать. Он привык. Его глаза, глядящие, казалось, в прошлое, на самом деле никуда не глядели.
Стоявшая перед ним бутылка была лишь наполовину пустой, торопиться было некуда. Он не обращал на нее внимания – просто иногда машинально поднимал стакан и делал глоток. Неподалеку возилась с выдернутым телефонным шнуром кошка. Она была единственным источником шума в полной тишине. В эти минуты он жалел, что не купил часы, которые бы тикали и делили время кукованием, боем или чем-то еще.
Все, что было в нем раньше, выгорело. Теперь он не хотел смеяться и не мог плакать. По правде сказать, смеяться он тоже уже не мог. Он не боялся ничего и знал, что ничего уже не будет. Что его жизнь, такая полная событий, побед и трагедий, череды стран, городов, имен и лиц, череды рассыпавшихся в прах романов, перешагнув тридцатилетний барьер, погасла. Среди его знакомых такие, как он были не редкостью. Некоторые из них просто не обращали внимания на внутреннюю смерть, некоторые медленно убивали себя тем или иным способом. Некоторые убивали себя быстро. И он знал, что сломался так же, как они, что он, просто оказался менее сильным, чем нужно.
Он еще не решил, что будет делать дальше. Именно это он и хотел понять в ту ночь при помощи водки.
В комнате было душно, на улице же стоял мороз. Он усмехнулся, и, поднялся с подушек. В тонкой сорочке и брюках, как был, он пошел к двери на улицу.
Водки к этому моменту было уже достаточно, чтобы не замечать холода, и, преодолев пункт охраны на выходе из элитного поселка, он пошел к мерцающему за деревьями ближайшему городку. Через пять минут пути по глухому ночному шоссе он услышал смех и крики. Ему навстречу из темноты вышла не менее пьяная, чем он, компания, человек из пяти. За их спиной мертвым светом горел фонарь, и они выглядели просто слишком черными тенями на фоне розоватого снега.
И он, и они остановились одновременно и начали пристально друг друга разглядывать. Он, с мягкой волной уложенных волос, темными пьяными глазами, в запонках из белого золота и золотыми же часами на руке, был интересен им в той же степени, что и они ему. Он разглядывал их силуэты, слышал, как они тихо переговариваются о нем.
- пидор…
- бухой…
- идиот…
Об остальном им говорить не надо было.
- Эй, ты из поселка?
Он не ответил, все так же глядя на них.
- Че, бля, немой что ли?
Он все смотрел. Он не боялся. Но в нем проснулась искра любопытства, того качества, что вело его по жизни.
- Тебе часы не мешают? Мож помочь?
Он не мог не усмехнуться.
- Они вам под одежду не подойдут.
Один из парней, с испорченной так и не ушедшими с юностью угрями ринулся вперед. Тот главный, кто говорил до этого, остановил его.
- Тебе они тоже уже не понадобятся. А одежду мы у тебя возьмем, ниче?
Раздался утробный смех.
Ему было все равно. На самом деле. Ему казалось, что ему абсолютно плевать на часы и запонки, он думал о том, что, если сейчас они набьют ему еще и морду ради развлечения, он даже не будет сопротивляться.
Они, медленно и усмехаясь, стали его обступать. Он стоял, положив руки в карманы и все так же с любопытством разглядывал их. Однако, при всем том, где-то далеко внутри, куда обычно никто не заглядывает, начало появляться какое-то странное, быстро растущее чувство. Оно было более властным и могучим, чем доспехи из безразличия. Когда вожак этой дикой стайки первым занес кулак, рука его непроизвольно сжалась.
Он не любил драться, и драться ему было не с кем, однако в университете он прошел курс бокса, никогда не любя его и не думая когда-то применить. Он был одним из лучших в группе, как и во всем остальном.
Теперь же старые навыки проснулись сами собой, без помощи разума, желания, воли. И вообще, во всем том, что происходило потом, сам он будто и не принимал ровным счетом никакого участия. Он уворачивался от ударов, бил сам, бил азартно и с душой. В глазах его разгорелся тот огонь, который, по его мнению, потух навеки. Поединок продолжался около пяти минут только за счет того, что хоть их и было в пять раз больше, в закрытых английских колледжах знали свое дело.
Однако, чудеса, если они и есть, не случились на той морозной дороге. Пятеро человек, все-таки завалили одного на снег и, сорвав таки часы и запонки, со всей злостью пьяного непонимания принялись за него вновь. Его сознание уже гасло, когда за елками показался свет фар.
Противники мгновенно исчезли. Он остался лежать в сугробе. Машина бодро пронеслась мимо по замороженному шоссе и исчезла за следующим поворотом.
Прошло пару минут, прежде чем он понял, где он и почему здесь находится. Он то ли всхрапнул, то ли кашлянул, попытался сесть и не смог. Зачерпнул снега в руку, приложил к лицу, стер кровь. И тут его прорвало. Он начал смеяться. Он смеялся, смеялся со всем возможным безумием, смеялся, как никогда раньше, искренне, весело и чисто. Он смеялся и рыдал. По вымазанному водой и кровью лицу потоком текли слезы. Никогда в жизни ему еще не было так чисто, ясно и хорошо. Он с трудом открыл опухшие глаза и увидел уже другую дорогу. Она стала для него другой. Возможно, он впервые увидел ее. Он чувствовал боль во всем теле и начавший проникать в грудь холод сугроба. Ему было хорошо.
Оглядевшись еще раз, он сделал неимоверное усилие, поднялся на полусогнутые ноги, и, шатаясь, побрел по дороге к поселку. На разбитых его губах играла счастливая улыбка.