Трупный яд

Трупный яд

//- Мне всегда казалось, что в пекле будет адская стужа. А вы
украшаете вход в него миленькими узорами?
- Именно так. Мы - последние добрые самаритяне. Все равно
кому-то пришлось бы, сидя на этом вот месте, разговаривать с
вами; случайно это оказался я...///

Станислав Лем. Футурологический конгресс.


Трупный яд проник в меня давным-давно. Я хорошо помню тот момент — это случилось во время моего пути из Праги в Париж. Я встретил мертвеца. Он был чёрен, обгоревший чумной труп в обрывках одежды. Пустые глазницы напоминали два тёмных колодца.

Говорят, из колодца даже днём видны звёзды, но не похоже, что он вообще что-то видел. Он вышел на дорогу из лесу совершенно бесшумно — ни одной веточки не шелохнулось. Мертвец остановился и втянул воздух оставшимися от носа дырами, повернулся ко мне.

Я замер, и ноги мои стали потихоньку погружаться в жидкую грязь размокшей от недавнего дождя дороги.

Он шлёпал ко мне, хромая. Одна нога волочилась по грязи. Руки болтались, словно в них не было никаких костей.

— Стой! — сказал я, не узнавая своего голоса. Для верности положил ладонь на эфес короткого меча.

Он застыл в нескольких шагах передо мной. Жалкий и мёртвый. Не знаю, видел ли он меня, скорее — чувствовал. Обгорелые губы зашевелились, словно он пытался сказать что-то.

— У-у-у-у-у, — выходил воздух из мёртвого горла. И я понял.

— У-У-У-У-У-У! — заорал мертвец и плюнул мне в лицо чем-то чёрным. Наверное, одной только ненависти, вложенной в этот плевок, одной только зависти, что я живой, тёплый, а он нет, — одного этого хватило бы, чтобы убить. Но я не умер.

Короткий клинок, предназначенный скорее для колющих ударов, без труда рассёк тухлую плоть. Голова мертвеца упала в грязь. Туловище, постояв несколько секунд, последовало за ней. Из обрубка шеи сочилось нечто чёрное, тут же смешиваясь с грязью. Я ощупал лицо — всё было в порядке, никаких следов плевка. Снова начался дождь, струи его размывали дорогу. Голова мертвеца погружалась в месиво, и мёртвые губы продолжали беззвучно шептать: «убей, убей».

***

Линда копошилась на кухне. Видимо, что-то замышляла нехорошее, и я накрылся одеялом с головой.

— Вставай, пойдём в зоопарк! — донеслось с кухни. Затем раздался грохот тарелок.
— Какой ещё зоопарк?
— Ну, ты же обещал в зоопарк…
— Отстань! — крикнул я, высунувшись из-под одеяла.

Это было ошибкой. Она влетела в комнату. Полы её халата развевались, что придавало Линде явное сходство с валькирией.

— Чёртов кретин (см. также — шизик, псих, идиот)! — она орала и топала, топала и орала. Затем окинула комнату взглядом, выискивая — что бы разбить. Ничего такого здесь давно не было. Прихватив одежду, она отправилась в ванную — одеваться.

— Я ухожу! — донеслось до меня. — Неужели так сложно сходить со мной в зоопарк?
— Отстань от меня! — кричу, — Я болен, у меня СПИД!
— Чёртов урод! — входная дверь хлопает.

«СПИД» всегда срабатывает. Хотя, на самом деле у меня трупный яд.

***


Когда я доехал до Михи…

Нет, не так. Когда я, потолкавшись в метро, добрался до Михи. Когда в сумерках вышел к его дому, когда поднялся по заплёванной лестнице, когда толкнул незапертую дверь квартиры, Миха, как это с ним часто бывает, свешивался с потолка — старая его привычка спать таким образом.

— Ну, опять ты как маленький, — сказал я. — Слезай.

Он несколько неловко спрыгнул на пол, хрумкнув паркетом.

— Чёрт, опять пол оцарапал, — обиженно произнёс он.

***

— Эй, пустите погреться! — мы с Михой и полупустой бутылкой абсента стояли перед решётчатыми воротами хосписа.

— Проваливайте! Это хоспис, здесь больные! — прилетело в ответ.
— Что?! — выкрикнул я. — А мы что, не больные? Мы больные. У него вот не знаю что… опух совсем. А у меня трупный яд. Пустите, суки!

Из ворот выскочили двое охранников с дубинками наперевес, и нам пришлось ретироваться.

***

Мы прикончили абсент в каком-то подъезде, обжигая горло и смеясь. «Вкус Истории» был горек, и слишком быстро закончился.

— Мне надо что-нибудь покрепче, — сказал Миха, подмигивая. — Тут недалеко есть клуб. Пошли?
— Да нет, сегодня не хочется, — говорю. — Лучше погуляю. Встретимся где обычно.

Выйдя из подъезда, мы отправились в разные стороны. Снег хрустел, падал сверху. Холодно сегодня.

Я отправился к Чистым прудам. Мне хотелось видеть прохожих, слышать шум шин, но улицы были пустынны. Снова накатило это одиночество. Это всё трупный яд, всё он, внутри. Я бродил по бульварам вплоть до предрассветных сумерек. К утру потеплело, и улицы заволокло поднимающимися от земли испарениями.

***

Когда я наконец поднялся на нужный этаж, ноги ломило неимоверно. На двадцать пятом этаже было пусто. Почти пусто, не считая строительного мусора, курящего Михи и ещё чего-то, что я почувствовал, но так и не смог интерпретировать.

— Классный отсюда вид, — кивнул он в сторону недоделанного балкона без бортика. Балкон был обычной бетонной плитой, несколько выступающей из тела недостроенной высотки. Вокруг просыпался город, хотя на самом деле он и не засыпал.

Под нами лежала серость и грязь тающего снега, и миллионы не выспавшихся лиц. Инстинктивно нам хотелось держаться от них подальше, словно они чумные. На самом деле — больны мы… Глаза моего друга мутны, подозрительно мутны.

За спиной послышался шорох. Тихий, какой-то деликатный. Тень в глубине помещения, в шуршащей обёртке целлофана. Из тёмного угла осторожно выступила женская фигура. Выступила как-то неестественно. Это Линда. Голова её немного отклонена — градусов на 30, ноги немного заплетаются. Остекленевший взгляд проходит сквозь меня, сквозь стены, упираясь куда-то в серое московское небо.

Мне не нужно видеть две аккуратные точки на её шее, чтобы понять...

— Сегодня её встретил, там, в клубе, — сказал Миха. — может, трахнем, пока разлагаться не начала?
— Что-то не хочется, — ответил я. Что-то комком застревает в горле.

Миха долго смотрит на меня. Под перекрестьем этих двух взглядов становится как-то неуютно.

— Ты её знал что ли?

Помолчав, он добавляет:

— Я не хотел…

***

После второй бутылки у меня начинается белая горячка. Но я то знаю, что это не она, это трупный яд.

В дверь звонят. Шатаясь, иду открывать. За дверью маленький бородатый мальчик — Иисус. Белые одежды его слегка запачканы, в руках молоток.

— Я твой сосед сверху. Это ты всё время сверлишь? — спрашивает он добрым голосом.
— Нет, я только долблю — говорю я. — Выпить не хочешь?

Иисус проходит на кухню, по-хозяйски усаживается на табурет. Болтает ногами — они не достают до пола. Я разливаю что-то спиртное. Кажется — виски.

— А скажи, Иисус, почему вокруг такая жопа?
— Ну, так ведь люди измельчали. Проблемы и заботы у них уже не те.
— Может они, наоборот, подобрели? — осторожно спрашиваю я.
— Да нет. Просто раньше всё их добро и зло было более широкоформатно. Сильнее и глубже оно было, вот что я хочу сказать. А теперь? Осталось только малодушие и эгоизм.

Мы пьём, отчего-то не чокаясь. Это странно, потому что я, например, никакого сожаления по поводу бедных людей не испытываю. В дверь снова звонят. На этот раз за ней оказывается Миха в костюме Гитлера.

— Хайль! — говорит он, щёлкая каблуками, и протягивает мне бутылку чего-то спиртного.
— Заходи. Только здесь Иисус…

Он тоже проходит на кухню, а я остаюсь стоять перед открытой дверью с бутылкой чего-то спиртного. Из кухни долетают обрывки спора.

— Кто обмельчал? Да мы — православное государство! — доносится Михин бас.
— Ага. Сегодня «православное государство», а завтра буддистов вешать будете…
— Буддистов не буддистов, но антинародный элемент точно.
— Что? За это я умирал? Нет, скажи, за это?

С лестничной клетки дует. Прикладываюсь к бутылке. Так и не закрыв входной двери, иду в комнату и плюхаюсь на диван. Щёлкаю телевизионным пультом. Экран озаряется улыбкой. Это Линда. Какая она всё-таки красивая. Чёрт.

— Помните, купив три марки ЛСД, четвёртую вы получаете совершенно бесплатно. Звоните сейчас!

На экране высвечивается номер телефона. Я тянусь к стоящей на полу телефонной трубке, и падаю с дивана. Звоню.

— Здравствуйте, это Вы продаёте ЛСД?
— Чёртов кретин, б*ядь! Наркоман тупой. Опять ты сюда попал! Всё, сука, я звоню куда следует!
— Извините, просто у меня трупный яд. По кнопкам не так попадаю…

Со второго раза мне удаётся дозвониться. Я заказываю четыре марки, милый женский голос говорит, что курьер будет минут через сорок. Я смотрю телевизор, щёлкая каналы. В итоге останавливаюсь на «Спокойной ночи малыши».

— Дорогие друзья, - говорит Степашка. — Теперь вы знаете, что водка — это очень, очень плохо. Да, Хрюша?
—Да, Степашка. Водка — это очень плохо. Не покупайте водки. Лучше купите эти новые леденцы-антидепрессанты от нашего спонсора, компании Heaven on Earth.

Слышны бурные зрительские аплодисменты.

Приехал курьер. Он вошёл незаметно — дверь то открыта — и протянул мне аккуратный фирменный пакетик. Я расплатился наличными, и курьер вышел через балконную дверь. Для начала я решил употребить только одну марку. Передумав, разжевал сразу две. Мне то что — у меня трупный яд.

Ппосидел перед телевизором ещё минут двадцать — кислота всё не действовала. Отправился на кухню и предложил гостям две оставшиеся марки — они и не подумали отказываться. Сжевали принесённое и продолжили что-то друг другу втирать (только Миха пробурчал что-то о том, что кровь гораздо приятнее всей этой синтетической дряни). Стол покрывал слой непонятно откуда взявшихся бутылок. Внезапно я понял, что Гитлер-Миша говорит на немецком, яростно выкрикивая какие-то тезисы, а Иисус вообще на чём-то совсем непонятном.

— Как вы друг друга понимаете? — спросил я.

Они на секунду остановились и смерили меня взглядами, не сочтя нужным даже отвечать.
Затем Гитлер начал быстро-быстро увеличиваться, пока не вырос до такой степени, что упёрся в потолок.

— Эй, ты куда? Там же квартира моя! — заорал бородатый. Гитлер остановился.

Я огляделся: обои, бывшие голубыми, отчего-то пожелтели и оторвались от стен, застлав пол хрустящим покрытием. Хрустя, я вышел из кухни и отправился в ванную комнату. В наполненной до краёв ванне на волнах покачивалась Линда. Голая и аристократично посиневшая. Я помотал головой — и она исчезла. На её месте теперь покачивался жёлтый резиновый утёнок, непонятно откуда приплывший.

— Лети на юг, а то замёрзнешь, — сказал я ему. Почти сразу же тонкая корочка льда начала расползаться по воде. Постепенно лёд окружил утку, осталась только маленькая круглая полынья.

— Моё дело предложить, —  пробулькал я, хлебая из-под крана холодную воду.

Окружающая реальность ненадолго встала на место, должно быть, от хлорки. Входная дверь с грохотом захлопнулась. «Наверное, это невидимые монстры забавляются», — подумал я. Надо быть настороже. Заперев замок, я на цыпочках вошёл в комнату — всё было как будто бы в порядке. Мерно шумел телевизор, через открытую форточку намело снега. «Сволочи, водку спёрли!» — пришло озарение.

Я выскочил в коридор. Злость переполняла меня. Подпрыгнув, ухватился за край антресоли. Упёрся ногой в стену, рукой нашарил среди хлама бейсбольную биту. В итоге свалился. Бита была испачкана в чём-то зелёном. Размахивая ей, я влетел на кухню.

— Невидимки! — Они украли водку!
— А они ещё здесь? — спросил Иисус.
— Может, милицию? — спросил Миха.
— Только самосуд! — прокричал я, сбив битой люстру.

Дальнейшие события были смутны и стремительны. Помню, как мы застыли перед шкафом, в котором прятались монстры, не решаясь распахнуть дверцы. Но они распахнулись сами — зелёные зубастые создания хлынули волной, очень скоро оттеснив нас на середину комнаты. Я размахивал битой, и зелёные ошмётки летели на стены и мебель. Иисус ловко охаживал тварей молотком, наглядно опровергая христианскую заповедь. А Миха в упор палил во врагов из парабеллума.

— Не сдаваться! — орал я. — Не отступать!

Второе было явно излишним — отступать было некуда. Впрочем, и в плен нас брать не хотели. Я это понял, когда одна из тварей вцепилась мне в лодыжку. Я нелепо плюхнулся на ковёр, чтобы тут же быть атакованным ещё тремя уродцами. Я видел, как Иисус, размахивая молотком над головой, словно пропеллером, пробивается ко мне, как Миха, взобравшись на спинку дивана, палит куда-то вниз. А потом одна из тварей вцепилась мне в лицо. И не было никаких сил, чтобы поднять руки и оторвать её …

***

Первым, что я увидел, когда открыл глаза, была улыбка Линды. От неожиданности я дёрнулся, больно ударившись о подголовник дивана.

— Проснулся? — спросила она. — Ты хоть знаешь, что сегодня первое января? Я вчера приехала, а ты тут спишь посреди разгрома. Дверь открыта. Я сначала решила — тебя обокрали.
— Да, — сказал я. — Водку украли.

На голове Линды красная рождественская шапка, вроде сантоклаусовской. А моя голова раскалывается на куски. Раскалывается, а потом снова собирается. Потому изображение Линды немного «плывёт».

— У меня и подарок есть, — сказала она.
— А у меня нет, — честно признался я. — Можно я сбегаю куплю?
— Лежи уж…
— Я не виноват, — говорю. — Это всё трупный яд.
— Я сейчас… — она отправилась на кухню и зашуршала там чем-то.

А когда она вернулась с подарком, я старался не поднимать глаза, и не смотреть на её шею. Ни за что не смотреть на её шею…

Ноябрь 2005




-------

Ноябрь 2005