Марципановые человечки

 Ольга Павловна потянула на себя тяжелую дверь, отчего подвешенный к косяку колокольчик издал гостеприимный мягкий звон, и вошла в магазин. У дверей она на секунду замешкалась, переводя дух и чувствуя, как вместе с ванильными запахами кондитерской ее обволакивает уютное тепло, особенно приятное после долгой утомительной прогулки по щипучему январскому морозу. Подышала на морщинистые сухие руки, промокнула краем платочка слезящиеся от ветра глаза. Потом быстро, не глядя по сторонам, направилась к прилавку с конфетами. Глазами сразу нашла знакомое – вот они, марципановые человечки. Такие, как раньше. Здесь, только здесь, в этой маленькой кондитерской. Божественная начинка из чернослива и марципан – золотистый, персиковый, лимонно-желтый. И сразу вспомнился Сочельник, и родители еще живы, и они с сестрой - два розовощеких ангелочка, одетые по случаю праздника в длинные платьица, почти как у взрослых, присели на корточки перед елкой и разворачивают вкусно пахнущие шуршащие свертки со сладостями. Ольга Павловна помнит, что платье у сестры Кати – голубое с золотым, а у нее – розовое. Как завидует она беспомощной и бессильной детской завистью Катиному платью и Катиной золотой ленте в кудрявых каштановых волосах! Особенно ленте. Но лента – Кате. Катя – младшая, значит маленькая. А ты, Оля, уже большая. Год, всего год разницы, но из-за него Ольга Павловна уже взрослая. И в три года уже взрослая, и в пять, и в семь. И помнит Ольга Павловна, что ей тогда достались, вывалились из вышитого бархатного мешочка, нелюбимые марципановые человечки. Марципановое Катино счастье, за которое Катя готова подарить ей свою любимую куклу Софию и две свои книжки с картинками и безропотно позволить Оле во всех играх быть из двух – единственной принцессой и красавицей. Ну, О-о-ля, Оленька, миленькая, ну тебе же все равно, а мне…мне так хочется. Ну…ну вот тебе моих шоколадных зайчиков, О-о-ля.

 Ольга Павловна не спешит с покупкой. В магазине приглушенный свет, и со всех витрин на нее глядят нежные орешки в глазури, и трюфели, и веселые, завернутые в разноцветную бумагу конфетки-ассорти, и шоколадные зайчики, с детства ею, Ольгой Павловной, любимые, и марципановые человечки. Да, и марципановые человечки…

 Ольга Павловна чувствует на языке вкус марципана, марципан вязнет в зубах, Ольге Павловне не нравится его запах, как от миндальных орехов, но она пихает и пихает их в рот, еле успевая переводить дыхание. Кате – голубое платье, Кате – золотая лента, Катя – маленькая. Но марципановые человечки – Оле, Оле, Оле.

 Ольга Павловна теребит в руках платочек, возвращает на место упавший с плеча край старенькой штопаной шали. Дырки зашиты зелеными нитками, а шаль – голубая. Но Ольга Павловна плохо видит и не знает этого.
 
 Катино праздничное платье смято на стуле, каштановые волосы разметались по подушке, Ольге Павловне запрещают заходить в комнату, где слышится Катино тяжелое дыхание, вырывающееся из груди с тихим хрипом и присвистом. Она видит, что там происходит, только когда открывается дверь и выходи папа или доктор. Ольгу Павловну никто не замечает, и она тихо крадется к Катиной кровати и вглядывается в лицо сестры. Это не Катино лицо. Нет. Нет. Нет. В комнате темно, и Ольга Павловна видит на месте Катиных глаз черные провалы, из которых блестят зрачки отраженным светом коридора из приоткрытой двери. Катя мечется по подушке, и говорит, говорит, говорит. Ольге Павловне не разобрать слов. «Оленька, - шепчет вдруг Катя, - Оленька…». «Что, Катенька, что?», - вскидывается Ольга Павловна и приближает свое лицо к лицу сестры. Но Катя не видит Ольгу Павловну и уже зовет: «Мама, мама, собачку мне купить, Полкана…холодно, холодно…марципановую…собачку…»
 
 В кондитерской все полки уставлены сладостями, пахнет ванилью, какао и шоколадом, но Ольга Павловна вдыхает спертый запах пропитанной потом и лекарствами комнаты. Она мчится в залу, где все оставлено, брошено, откуда уже исчез праздник, к елке, к выпотрошенным пакетикам и сверткам. Она лезет рукой в бархатный мешочек. Пусто. В пакете? Среди обрывков оберточной бумаги? В кукольном шкафу? Еще раз в мешочек. Рука нащупывает что-то липкое. На ладони Ольги Павловны лежит лимонно-желтый комочек, почти полностью потерявший сходство с фигуркой человечка, как та Катя, что умирает сейчас в комнате, потеряла сходство с маленькой сестрой Ольги Павловны. Ольга Павловна лижет фигурку. Это он, человечек! И несется обратно.
«Мама, пусти, пусти, я к Катеньке…Катеньке отдать». Но Ольге Павловне больше нельзя к Кате. Ее отправляют спать, и она засыпает, сжимая в руке кусочек растаявшего марципана.
А потом мама обнимает Ольгу Павловну, прижимает ее к себе крепко-крепко, так что ей больно, а Ольга Павловна боится поднять голову и посмотреть в мамино бледное, чужое лицо. И все сжимает в руке липкий комочек.
 
 Ольга Павловна разжимает руку с желтыми, потрескавшимися ногтями. И проводит пальцем по ладони. Ничего.

 Надя, продавщица, сонно перелистывает страницы журнала. Она не обращает внимания на Ольгу Павловну, и не торопит ее. Шесть лет прошло с тех пор, как перешла Надя работать из своего универмага с оживленного проспекта в этот магазинчик – поближе к дому, и вот уже шестой год приходит накануне рождества в кондитерскую маленькая сухая старушка, в неизменной шали и смешной старомодной шляпе с полинявшими искусственными цветами на полях. И Надя, и ее предшественница, хохотушка Анечка, не задержавшаяся в кондитерской и года, и даже баба Клава, проработавшая здесь до самой пенсии, могут рассказать про старушку. Она приходит в кондитерскую уже после того, как отгремели новогодние салюты, и произнесены все тосты, и выпито все шампанское, и сделаны все подарки. Она долго стоит, не двигаясь с места и не шевелясь. Если случаются в кондитерской посетители – не замечает. Если окликнуть ее – не обернется. Она смотрит невидящими слезящимися газами на витрины. Особенно долго – на шоколадные фигурки слева от окна, на зайчиков, слоников и человечков из марципана. Потом долго, слабыми, подрагивающими пальцами выгребает из вышитого бархатного мешочка потемневшие маленькие монетки. Медленно, считает их, перебирает, несколько раз перекладывая монетки с одной стороны ладони на другую. Затем протягивает горсть с деньгами продавщице, говорит громко: «Марципану!» И прибавляет тихо-тихо, так что разбирала только Анечка: «Катеньке, Катеньке снесу, Катеньке».
Надя тогда отсчитывает старушке положенные ей четыре фигурки. А баба Клава всегда прибавляла еще пару штук от себя. И Анечке, уходя на пенсию, велела. Но та не прибавляла – забыла.