Лестница

Никогда бы не подумала Света, что бывают такие лестницы. Ребята, багровые от натуги, пыхтящие, тащили ее всего каких-нибудь два с половиной квартала, но устали страшно. При этом металлическое чудовище пребывало в, так сказать, портативном виде: его можно было складывать, как в фильме про детей капитана Гранта профессор складывал свою подзорную трубу. Иначе путь бы не осилили не только три, но и тридцать три богатыря.
Мастодонт скромно назывался «стремянкой»; в хозяйстве Светиного папы он использовался уже лет восемнадцать. Как именно – Света не имела ни малейшего понятия, потому что как раз точно восемнадцать последних лет из-за родительского развода жила с мамой, а с отцом помирилась буквально месяца два назад. С непонятной для Светы гордостью отец уверял, что лестница весит ровно сто килограмм.
Богатыри, правда, были одно только название: весь седой, всклокоченный Вадик, с лицом, помятостью и цветом напоминающим вареную свеклу, с животиком; его младший брат Саша, худой очкастый замзавкафедрой математики; и ее милый, смешной и даже чуть нелепый (может, потому и милый) Ваня, сам за последнее время сильно расползшийся, стремительно лысеющий, к тому же после трех недель стационара. Всем – за сорок, даже, кажется, Саше.
По крайней мере, их труд оправдан: теперь наконец-то и Света будет смотреть кабельное. Все было бы проще, если бы люки, ведущие на крышу их трехэтажки, оставались открытыми. Но еще зимой эти люки наглухо законопатили: захлопнули металлическими пластинами, края которых приварили к краям отверстий. Жильцы подозревали в закупорке ЖЭУ. Уже давно на крышу повадились бомжи и неформалы, она была оплеванная, вся в мусоре, с горками присохшего дерьма, исписанная матюками и названиями рок-групп. Именно потому ЖЭУ (после многочисленных жалоб со стороны заслуженных пенсионеров) решилось на такой отчаянный шаг. Насколько понимала Света, явно противоречащий нормам пожарной безопасности.
Но вряд ли кто-либо задумывался сейчас о пожарах. Бродяги и тинэйджеры вынуждены были спуститься с небес на землю, и теперь гужевались в самих подъездах, так что в итоге заслуженным пенсионерам пришлось даже пожалеть о своей поспешной тяге к общественному порядку. Да и плевала на все это Света – и на бомжей, и на пенсионеров, и на возможность пожаров, и на ЖЭУ. Во всяком случае, сейчас, когда ее интересовало лишь кабельное телевидение.
Итак – лестница-динозавр свою миссию выполнила. Ребята долго что-то химичили на крыше: протягивали провода, устанавливали антенну, путались в проводах, роняли антенну, потом один за другим спускались по лестнице к ней на первый этаж, влезали в окно, давили на кнопки дистанционки, опять вздымались наверх. Конечно, поругивались, но – в меру, не дальше чем «бля!» А Вадик даже раз упал, споткнувшись о коварно змеящийся провод.
Где же им было после всего этого напряга не устать? Последние лет восемь эта одесская полу-бизнес-полу-интеллигенция, вкусно и обильно питаясь отбивными, жареными сомами и всякими разносолами в быстро расцветавших и множащихся ресторациях, отращивала себе потихоньку солидные брюшка, много спала в перинах и шезлонгах. Часами и днями не вылезала из-за руля комфортабельных «Тойот», «Фордов» и БМВ. Их сердца как-то слишком еще преждевременно обрастали жиром, их почки и печень трудились с тройной нагрузкой, в их анусах созревали унизительно болезненные алые соцветия геморроя.
А лестницу необходимо было вернуть на место. В Светиной однокомнатной квартире ее никак не положишь. В Ванин пусть даже трижды крутой BMW – не втиснешь. Оставить так, на ночь, прислонив к стенке дома, в надежде на то, что утром силы восстановятся – нельзя: сопрут.
— Назад я ее не понесу, – отдышавшись, сказал Ваня.
Саша покачал головой, давая понять, что он с Ваней заодно.
Все четверо стояли под подъездом в нерешительности. Лестница стояла, подпирая кирпичную стену дома. На дороге красиво стоял (или стояло?) Ванин BMW цвета электрик. Вечер стоял летний, солнечный.
Все-таки Ваня надумал нанять рабсилу.
— Тут рядом есть какие-нибудь алкаши? – спросил он Свету.
— Валом, – ответила она.
Надо найти человека три-четыре, заметил он. Он готов заплатить двадцатку, даже четвертак, даже, может, десять долларов, лишь бы кто-нибудь снес эту чертову лестницу назад, в папин сарай.
Саша и Вадик горячо его поддерживали.
Все же мой Ваня всегда был лидером, подумала Света, с гордостью глядя на Ваню. Он всегда все решает – сам.
И как это на него похоже – он запросто отдаст десятку баксов нескольким занюханным бомжам, за плевый труд. И никакого тут хвастовства перед своими друзьями и перед своей девушкой – то есть ею, Светой. Он и есть такой – добрый, хороший.
Конечно, она его любит.
Рядом был пивбар «Стрела». Там, сообщила Света, всегда найдется несколько нужных им алкашей.
Сашу оставили курить «Пэллмэлл» и сторожить лестницу, а Ваня, Света и Вадик сели в БМВ, чтобы через сорок две секунды затормозить у гудящей разгульным ульем «Стрелы».
Света улыбалась – в своей Одессе Ваня даже за хлебом в соседний маркет отправляется на машине.



***
Долго никого из знакомых не было – как назло. «Русское радио» в «Стреле» объявило, что уже восемь. Солнце краснело и опускалось. Но вот, наконец, из-за угла показался Миша с автозаправки. Он явно шел в бар. Увидев их на Камне, Миша приблизился и поздоровался. Без всяких предисловий Саня спросил у Миши, не одолжит ли он им рубля два. Тот улыбнулся, – как показалось Василию Кузьмичу, с насмешкой, – и покачал головой. Миша даже здоровался как-то брезгливо – вложит мягкую ладонь, подержит долю секунды, потом побыстрее высвободит. Это Кузьмич давно приметил. Мишу позвали из бара. Он наскоро попрощался и скрылся – точно ветром сдуло. В нескольких кратких, но емких словах Гарик высказал общее недовольство Мишей. В выходные дни Миша подрабатывал на стройках – облицовывал фасады дач, монтировал кабели. Кроме бензина со своей автозаправки, он крал еще дорогую немецкую плитку и тоже неплохо на ней калымил. Так что, думал Василий Кузьмич, не удивительно, что Миша позволяет себе чуть ли не каждый вечер сидеть в этом вот баре «Стрела», где пол-литра пива на разлив стоят одну гривну пятьдесят копеек.
Кузьмич оглядел своих приятелей. Гарик, тощий, весь коричневый и какой-то сморщенный от многолетней трудовой деятельности под лучами солнца, напоминал ему пожилую, но все еще непоседливую обезьянку. Он энергично почесывал заживающий под правым ухом гнойник. Саня затягивался бычком «Экспрасса-22», его желтые пальцы тряслись, губы облепил белесый налет, то ли голодная пена, которую Саня время от времени слизывал.
Здесь, рядом с баром «Стрела», с незапамятных, еще очень советских, времен, лежал большой-пребольшой Камень. Когда-то поблизости собирались строить библиотеку для местного юношества, и даже вырыли котлован, а потом понатыкали в него сваи. На этом, правда, строительство благополучно прекратилось. Котлован, густо заросший бурьяном, зиял и поныне. Только он, да этот огромный Камень, с неведомой целью привезенный тогда же на самосвале, остались напоминать о недоделанном храме знаний. Камень служил местом для встреч всех окрестных собутыльников. «В шесть на Камне», – говорил, например, один другому, и больше ничего объяснять было не нужно. На Камне было удобно. На него взбирались по естественным выпуклостям его боков и сидели, подстелив газету и свесив ноги.
Точно так же очутились на нем сейчас Гарик, Саня и Василий Кузьмич – благо, когда они прибыли, Камень никем не был занят.
Со стороны Краснознаменной к бару подъехала шикарная темная иномарка и остановилась у входа. Из нее вылезли два толстеньких мужика средних лет и дамочка, в самом соку. Десяток столиков под открытым небом были заполнены: здесь громко сидело за пивом несколько компаний. Трое из иномарки подошли к ограде бара и, топчась, стали вглядываться в сидящих за столиками.
Наверно, знакомых ищут, вяло подумал Василий Кузьмич, мучающийся от желания принять еще хотя бы сто пятьдесят. Еще часа в два они с Гариком и Саней хлопнули литру сивухи; теперь уже вся прежняя радость выветрилась, и во рту было кисло и противно, а на душе муторно. Денег на троих было – девяносто три копейки. Они сидели с печалью в глазах.
Трое незнакомцев посмотрели друг на друга, покачали головами. Стали глядеть во все стороны. И тут Василий Кузьмич увидел, что дамочка указывает рукой на их Камень, то есть, понятно, на них самих. Она что-то сказала мужикам, те тоже взглянули на Камень, кивнули, и все трое двинулись в их сторону.
Василий Кузьмич насторожился: он сел прямо и застегнул верхнюю пуговицу своей клетчатой, давно не стиранной рубашки. Саня тяжело, хрипло, с натугой прокашлялся. Гарик проворно поскреб седые космы на узкой груди.
— Ребята, заработать не хотите? – произнес один из подошедших, лысоватый, невысокий, весь в черном.
Они переглянулись.
— Так, эта, конечно, – ответил Саня, – оно, чего ж, только смотря что надо, эта, и…
— Мы, как пионеры, всегда готовы! – воскликнул Гарик. В его глазах заблистал огонек надежды.
— Работа несложная, – сказал черный мужик. – Я не обижу.
— Так нам, эта, лишь бы на пузырь, мы, эта, чего ж… – сипел засуетившийся Саня.
Они спустились с Камня. Лысый все объяснил – оказывается, надо перенести какую-то лестницу, всего пару кварталов. Работы, мол, на пять минут, но лестница, правда, он заранее предупреждает, очень тяжелая; он, говорит, и сам бы с друзьями ее перетащил, но они уже устали, а сам он, мол, только что из больницы, и тяжести таскать ему пока еще нельзя.
— Щас все сделаем, – сказал Кузьмич. – Нам это раз плюнуть.
Он все время смотрел на рубашку этого богатея. Таких рубашек Кузьмич никогда в жизни не видел. Черная, с узкими, даже обтягивающими рукавами, а обшлага даже стискивает упругая резинка – так что наверняка оставляет на кистях глубокие вдавленности. Грудь сильно открыта, и не потому, что человек расстегнулся из-за жары, а потому, что сама рубашка так специально устроена – на ней совсем нет пуговиц. Воротник стоячий, чуть не до самых ушей, а лацканы такие широкие, что Кузьмич вспомнил о шинели, какую он носил еще в своей мотострелковой дивизии, на службе; у пояса рубашка тоже имела гибкую резинку, которая тоже очень крепко и наверняка очень болезненно стягивала немаленькое пузцо. Похоже, что рубашка надевалась через голову, как какой-нибудь свитер, а из-за резинок она походила на короткую спортивную куртку. Кузьмичу трудно было поверить, что на свете могут существовать такие рубашки, и он не понимал, как взрослый нормальный мужик напялил на себя подобное одеяние. И все же тот его напялил, и Кузьмичу как-то смутно соображалось, что между ним и этим пузаном сейчас огромное-огромное расстояние, почти пропасть, и пропасть эта за последние годы еще расширилась, и именно наличие этой пропасти сделало возможным производство таких диковинных рубашек – тогда как он, Кузьмич, продолжает ходить в своей обычной, старой, из искусственной х-б. На волосатой груди мужика висела тяжелая золотая цепь с крестом, на пальце сверкал перстень – тоже золотой. К ремню крепилась «мобилка».
Он показал, куда надо идти за лестницей: это был трехэтажный дом на Дзержинского, хорошо Василию Кузьмичу знакомый. Сам же сел в свою несусветно дорогую, блестящую, красивую машину, и тоже покатил к дому. Остальные двинулись пешком.
— Ухажер твой? – как можно любезнее спросил Василий Кузьмич у дамочки, кивнув на отъехавшее авто. У нее были короткие, по-модному подстриженные волосы, крашенные в густой сливовый цвет; от нее хорошо пахло.
— Да, – после некоторой паузы, глядя прямо перед собой, ответила дамочка. – А что?
— Ничего, ничего, – поспешно отступился Василий Кузьмич. – Я так, я так…

***

Ваня стал, как всегда, распоряжаться – с горем пополам лестницу, наконец, сложили, потом прислонили к стене горизонтально. У Светы уже давно бурлило в животе – интересно, чем на этот раз порадует их ее Ваня? Возня с лестницей, конечно, надоела, но и кабельное телевидение уже давно пора было провести.
Она с сомнением взглянула на этих трех мужичков. Все они были такие худые, с тоненькими ручками-ножками, к тому же двоим – явно под пятьдесят, и только третий был моложе, да и выглядел несколько здоровее. Они приступили к лестнице – один с одного конца, другой с другого, а третий посередине, сказали «два-три!». И тут произошло самое неожиданное, так что Света даже рот приоткрыла от удивления: они синхронно, без малейших видимых усилий, подняли громоздкую штуковину, и теперь ступали бойко, она бы даже сказала – задорно, как будто у них весь день руки так и чесались к этой работе. Эти пожилые аутсайдеры точно срослись с лестницей, стали с ней единым целым. Ей подумалось, что, наверное, десятки поколений таких вот обтерханных петровичей, таких же таскателей тяжести, стоят за ними, тянутся куда-то в дореволюционную глубину. Ей представились муравьи, ей привиделись тихие ослы и еще, кажется, мулы.
На углу Литейной и Крупской носильщики пару минут передохнули, потом продолжили путь. Их вылинявшие, жалкие рубашки на спинах потемнели.
Папин сарай. У двери поджидал сам папа – плотный, с курчавыми седыми волосами, дымя папиросой в мундштуке.
— Что, Кузьмич, и тебя припахали? – улыбнулся папа, узнав одного из носильщиков – рыжеволосого небритого пропойцу, в помятых и грязных штанах, в стоптанных кроссовках.
Лестница, в конце концов, была водружена на место и покрыта широким пыльным чехлом. Все собрались перед входом в сарай.
— Ну, ребята, спасибо, – поблагодарил Ваня. – Сколько я вам должен?
В этом вопросе была присущая Ване деликатность – даже этих алкашей он не хотел обижать выдачей твердо установленной им самим заранее, как по прейскуранту, суммы.
— Ну, того… – помялся самый молодой из носильщиков, с таким сиплым голосом, что слова едва можно было разобрать. – Как и договаривались, эта, мы ж, эта, не обидимся, мы люди такие… простые…
— Нам на похмелку, мужики, – обнажил гнилые зубы другой, сухонький и юркий.
— Так сколько? – улыбался Ваня.
Тот, кого папа назвал Кузьмичем, сказал:
— Три рубля.
Ваня оторопело посмотрел на него. Света подумала, что ослышалась.
— Три рубля?! – повторил Ваня и с недоумением поглядел на ухмыльнувшегося Вадика.
Работнички переминались с ноги на ногу. От них разило потом и перегаром.
— Так мы ж на похмелку… – бормотал шустрый.
— Ладно – можно и два… – робко протянул Кузьмич.
Ваня покачал головой, достал бумажник и, порывшись между двадцаток, сотенных и долларовых купюр, выудил хрустящую банкноту в пятьдесят гривен.
— Вот, держите, – он вложил бумажку в заскорузлую ладонь Кузьмича.
Вся троица мигом как-то всколыхнулась – точно по ним прошел мощный электрический разряд:
— Спасибо, спасибо, дай вам Бог здоровья…
— Не за что, – отвернувшись, проговорил Ваня. Света уловила: слегка поморщился. Точно яблоко кислое надкусил.
Сели в машину. Ваня включил зажигание. Домой!
— Ну да, правильно, – сказала Света, – не давать же им три рубля. Вон как они перли…
— Как мало надо человеку для счастья! – Саша протирал стекла очков своим чистеньким платком.
Вадик гулко щелкнул себя пальцем по шее:
— Ух, как они сейчас!
Ваня улыбался.
Дома Света наконец порадовалась: они зажарили сомика, наделали салатов, порезали копченую колбаску и голландский сыр. Смотрели музыку на ОРТ – чудесно! Пили «Немирофф». Ровно в одиннадцать Саша с Вадиком деликатно засобирались и откланялись. Сегодня они переночуют у ее папы. Завтра рано утром все уезжают в свою Одессу, теперь Ваня там будет занят недели две, а потом у него командировка в Харьков, когда еще Света его увидит?
Она постелила: простыни чистые, только-только стирала. Открыли форточку – хоть теперь, ночью, залетал в комнату свежий ветерок. Ваня был не очень напорист; впрочем, она уже к этому привыкла, привыкла к его рыхловатому потному тельцу, методично поерзывающему над ней, привыкла к мелкокалиберному члену, в самую важную минуту вяло обвисающему, к влажному дыханию, обжигающему ухо.
На этот раз она терпела совсем недолго; словно бы нехотя повозившись в ней, Ваня поспешно кончил, поцеловал ее в лоб и отвернулся к стене. Спустя минуту он уже спал.
Зато завтра утром на тумбочке она опять обнаружит сотню долларов, а ведь скоро Русланчику в школу, и самой нужны новые джинсы, и свитер, и на ноги какие-нибудь туфли под осень, а то обносилась вся – совсем уже неприлично. Да и покушать можно будет вкусно дней десять – если, конечно, экономить. Ваня, конечно, добрый, хороший, и не надо забывать, что он в нервном отделении долго лежал, на Свердлова-Бебеля. Может, еще и потому он так… И кабельное все-таки провел.

***

Есть такая улица – имени Парижской Коммуны. Она расположена на окраине, и вообще-то по ней редко кто ходит. Тем более ночью. Так, может, пару запоздалых прохожих. Или выпивший.
Той ночью улица тоже долго оставалась темной и глухой. Заливались во дворах собаки, потом понеслись первые петушиные выкрики – начинало рано, по-летнему, светать.
На асфальте, рядом с воротами дома номер сорок три, лежал Кузьмич. Он лежал лицом вниз. Правая его рука была вытянута вперед, левая поджата под животом. На штанах, на самой заднице, зияла прореха, сквозь нее виднелся узорчатый клочок трусов.
Левая штанина задралась, обнажив иссиня-желтую, худую голень. На скуле у Василия Кузьмича краснел свежий шрам, рукав рубашки был в пятнах крови. Кузьмич лежал совершенно неподвижно.
Может быть, он даже был мертв – кто его знает?

Евгений Марковский