Октябрьский синдром

… А еще через несколько шагов я увидел Ленина.
Я, конечно, знаю, что существуют двойники. Но этот человек точно не был – не мог быть! – двойником Ленина. Мне об этом поведало какое-то необъяснимое чутье. Едва уловимый ветерок беспонтовости.
Мой Ильич не вполне соответствовал традиционному представлению о Ленине. Да, это был низенький, энергичный субъект, да, у него имелась и бородка, и быстрые, насмешливые глазки. Но в том-то и дело, что на этом сходство заканчивалось! Потому что ни «пидарку», ни короткую, стильную кожанку беж, ни джинсы, ни, тем более, кроссовки на липучках никак нельзя считать типичным для Владимира Ильича туалетом.
И тем не менее это был он. Вождь. Стратег. Автор декретов. Горлопан с броневичка.
Он шел мне навстречу в вечерней толчее, – руки в карманах куртки, воротник поднят (моросило по-ноябрьски); в бородке улыбка распускала лучи морщинок вверх по щекам, а глазки тихонько подхихикивали.
Не иначе, он разрабатывал план взятия очередного Зимнего, и план удавался отменно.
Я не успел даже удивиться – а он уже миновал меня и пропал там, за спиной, в толпе, там, где как раз вспыхнули неоновые «Продукты».
Сама История прошла со мной рядом.
В тот миг я внезапно и сполна уразумел смысл слова «охуеть». «Охуеть» – это когда мимо вас проходит Ленин, и оттого даже лобковые ваши волоски становятся дыбом.
Впрочем, как выяснилось чуть позже, бывают разные стадии охуения.
Медленно, меланхолично я шлепал по тротуарной жиже, пытаясь объяснить себе факт присутствия в моей – в моей лично – повседневной актуальности такого баснословного феномена. Все объяснения сводились пока что к банальной машине времени.
Так я прошел квартал. Сумерки сгущались. Я рассеянно глядел по сторонам. Напротив обозначилась испещренная желтыми квадратами махина какого-то банка.
На этот раз их было двое. Один сидел за рулем пожилого, расхлябанного «Фольксвагена», другой толкал авто сзади. «Фолькс» никак не хотел заводиться, и Ленин толкающий отрывисто поругивался, произнося «рот», конечно же, с той самой, аутентичной ленинской картавинкой, в то время как Ленин-водитель, высунувшись из окна, зычно его подбадривал. Наконец, машина заурчала, и тот из Ильичей, который ее толкал, поспешил занять место в кабине рядом с близнецом. Они дружелюбно обменялись парой слов, рассмеялись в унисон, а потом водитель перебросил за шею конец фановского шарфа – кажется, ФК «Барселона» – и спустя какие-то мгновения «Фольксваген» скрылся за углом банка.
Так началось это наваждение. Нет, я не побежал стремглав – меня еще не подхватила паника. Просто я двинулся быстрее – гораздо быстрее.
 Между тем толпа становилась всё гуще: был вечер пятницы, час пик, люди вливались в магазины, высыпали из метро, стекались к остановкам троллейбусов и маршруток. И то и дело в этой массе я замечал вождя мирового пролетариата.
Вот он мелькнул у газетного киоска. Вот он, в элегантном сером плаще, прошагал под руку с молодящейся дамой лет сорока пяти. Вот целых трое – как лучше сказать? – его видны сквозь стеклянную стену пивного бара. Один и тот же Ленин, только одетый по-разному, глазеет на витрины, отсчитывает в супермаркете сдачу клиенту, кутаясь в пальто, курит на балконе, комком влажного рванья покоится на скамейке в сквере.
Один даже, в форме майора погранвойск, вежливо осведомился у меня, который час. Я вскрикнул от неожиданности, выдохнул: «Извините!» и поспешил дальше. А ведь мог бы ответить – часы я ношу всегда.
Что же случилось? Пью я редко, мало, да и то – пиво: бокал-два. Это не могла быть белая горячка. Я не наркоман: упаси Бог! Даже ни разу не курнул, хоть и предлагали. Я отлично сплю, имею коэффициент интеллекта выше среднего, не эпилептик, галлюцинации меня не посещали, обмороки, потери сознания – даже не знаю, что это. У меня проблемы с желудком – это да. Ангины тоже иногда случаются. Но после поноса или боли в горле вряд ли померещится куча Лениных.
Примечательно, что остальные – люди-не-Ильичи – совершенно не реагировали на роящихся вокруг всё интенсивнее вождей. Они всё так же спешили, курили, висели на таксофонах, смеялись, ругались, пили водку, втискивались в переполненный транспорт. Они даже преспокойно вступали в контакт с Ильичами: я видел, как контролеры вывели из трамвая и принялись допрашивать Ленина-безбилетника; как Владимир Ильич – франт с серьгой в ухе – переводил по «зебре» старушку; я видел, как Ленин, входя в гостиницу, кивнул молодому швейцару, и тот, хмуро жуя жвачку, коротко ответил.
Все вели себя так, словно наличие в нашей жизни натурального Ленина и его разновидностей – абсолютно нормальное явление.
Как осенний дождь, как английский язык, как ложка сметаны в борще.
Занятый этими впечатляющими наблюдениями, я не заметил, что давно уже миновал дом, в котором жил мой друг. Но возвращаться как-то не хотелось. Всё равно – я уже передумал к нему заходить. Тем более что с каждым шагом становилось всё интереснее.
Я пересек проспект Красного Креста и свернул на Ботаническую. Здесь я испытал потрясение, которое для меня, человека толстокожего, можно считать чем-то из ряда вон: меня окружали одни только Ленины! Они шли со мной по пути или мне навстречу, поодиночке, по двое, по трое, по четверо, останавливались, прикуривали, переговаривались, толкались, обгоняя друг друга на своих неутомимых ножках, чертыхались и извинялись, входили в подъезды и выходили из них. Напрасно я оглядывался в поисках других людей: кроме Ильичей, я увидел только свору бродячих собак да толстого рыжего кота, дремавшего у бака с мусором.
Вот когда я побежал!
Я побежал сквозь них, наступая на ноги, толкая и пиная, и слышал позади их вопли и проклятия.
Я промчался по Ботанической и выскочил на Белую площадь. Здесь у здания госадминистрации бурлил митинг. Сотни людей заполнили пространство перед парадным входом в «Белый дом». Нужно ли говорить, что всё это были Владимиры Ильичи? Один из них стоял на трибуне и, узнаваемым захватом ладони придерживая полу ветрового плаща, с энтузиазмом вещал в рупор что-то о выплате задолженностей. Время от времени митингующие его поддерживали аплодисментами и криками. Над толпой то там, то здесь колыхались лозунги: «Нет произволу властей!», «Верните нашу зарплату!», «Голодный учитель – преступление против общественности!»
По последнему транспаранту можно было легко догадаться о сути происходящего. Что же – кого удивишь в наше время выступлениями педагогов? Обескураживал только кадровый, так сказать, состав участников манифестации.
Толпу оцепляли «воронки» и десятка три-четыре стражей порядка. Все они тоже были Лениными – даже курсанты из школы милиции.
Мне стало совсем нехорошо – я, наверное, побледнел. У меня сильно дрожали руки.
И вдруг справа от себя – шагах в десяти – я приметил другого, совершенно другого человека. Иного. Не Ленина!
Он стоял ко мне спиной. Его густые смолистые волосы были завязаны сзади в косичку. Носил он кричащий кожаный пиджак в блестках, узкие кожаные брюки и умопомрачительные блестящие ботинки. В другое время вид подобного малого вызвал бы во мне пренебрежительную ухмылку. Но сейчас было не до сексуальной субординации.
Он наблюдал митинг, сложив руки на груди, стоя неподвижно, как скифский истукан.
Волнуясь, я приблизился и положил руку ему на плечо. Он дернулся, как от удара током, и обернулся.
Это был Филипп Киркоров.
— ****ь! – вырвалось у меня.
Я смотрел на него настороженно, с недоверием: на сегодня с меня было довольно знаменитых личностей!
— Вы кто? – спросил Киркоров.
— Какая разница? – ответил я. – А вы…настоящий Киркоров?
Конечно, это звучало невероятно глупо.
Он улыбнулся растерянно:
— Ну, наверное, да.
— Наверное?
— Черт! Да Киркоров я, Киркоров! Тот самый!
— Вы меня извините, э-э…Филипп. Но раз тут такие дела…
Я развел руками.
— Я вас понимаю, – сказал Филипп.
Мы постояли молча.
— И что же нам теперь делать? – в его знаменитом бархатистом теноре притаилась тревожная хрипотца.
— Не знаю, – честно вздохнул я.
По крайней мере, существовал человек (пусть это и был известнейший певец), который давал отчет в беспрецедентности происходящего.
— Валить надо отсюда, – произнес он. – Кстати, вас как зовут?
Я назвался.
— Хорошо. Тут за углом моя машина…
Почему-то осторожно, едва ли не на цыпочках (хотя Ильичам не было до нас никакого дела) мы пересекли площадь и вышли на бульвар Калинина. Здесь, перед рестораном «Савойя», был припаркован сногсшибательный «Кадиллак» Киркорова – длиннющая белая крокодилина.
— Вы хотите убежать на этом? – удивился я.
— Но здесь же у меня нет другой машины!
— Нет, эта не пойдет. Сейчас…
В ряду приресторанных «мерседесов», «вольво», «опелей» и «девяток» я приметил сиреневый BMW.
Как всякий заядлый автомобилист, я тоже лелеял в мечтах обладать некоей идеальной лично для меня машиной. При этом, будучи аспирантом заштатного НИИ, ездил на четвертой модели «Жигулей», одолженной мне моим дядей.
Почему-то машиной моей мечты всегда являлся сиреневый BMW.
Мы приблизились к авто и подождали, пока трое Владимиров Ильичей – новых посетителей ресторана – скроются за дверью. Потом я быстро обмотал руку шарфом – и боковое стекло раскололось вдребезги. Заулюлюкала сигнализация. Мы ринулись в кабину – я за руль, Киркоров справа – и, взвизгнув тормозами, полетели от ресторана прочь. Взглянув в стекло заднего обзора, я увидел несколько гневно размахивавших руками сухопарых фигурок и понял, что нам не избежать погони.
Тем временем уже совсем стемнело. Мы выехали из центра и неслись по лабиринтам 4-го района. Тщетно вглядывались мы в попадавшихся нам по пути людей: водители, пассажиры, пешеходы – все обладали одной и той же до омерзения хрестоматийной внешностью.
Мы уже забрались в пригороды, когда из какого-то переулка слева вынырнул патрульный «пежо» и, дразня окрестных собак мигалкой, устремился вслед за нами. Сзади картаво загрохотало:
— Автомобиль BMW, номер такой-то, немедленно сверните к обочине и остановитесь. Повторяю: немедленно сверните к обочине и остановитесь!
— Засекли, с-с-суки! – процедил Киркоров.
— Ничего, – успокоил я, мысленно подивившись его реплике. – Прорвемся.
Теперь перед нами расстилалось широкое междугороднее шоссе, и открытые пространства пашни с вкрапленными там и здесь желтыми огоньками сел бежали с обеих сторон.
Впереди замаячил перекресток: дорога влево вела на Верхние Лишаи, дорога вправо – через Охотовку и Крысянск на Копылово.
На перекрестке торчали два патрульных «уазика». Мы стремительно к ним приближались.
У меня неприятно засосало под ложечкой. Не знаю, правда, как это и где именно, однако обычно такое выражение употребляют авторы приключенческих книжек, когда их герои попадают в переделку. Во всяком случае, я действительно почувствовал себя неуютно.
Перекресток был уже рядом. Низкорослая патрульная команда – человек 6-7, все в касках – суетилась, нацеливая на наш BMW «калашниковы».
Сзади мегафонный Ильич изрыгал угрозы и проклятия.
Ровно за пять метров до преграды я что есть силы завертел баранку влево. Нас бросило в поле, долю секунды мы танцевали брейк на двух колесах, еще миг, – и нас запустило вдаль Лишайское шоссе. За это краткое время автомобиль, следовавший за нами, давя тела застигнутых врасплох вождей, вгрызся в «уазики», и перекресток заклокотал портативным среднерусским Везувием.
Я скосил глаза вправо. Киркоров, откинувшись на спинку сиденья, часто дышал. Его смуглый фракийский лоб был усеян крупными каплями пота.
Пройдя еще немного на ста сорока, я сбавил скорость. По бокам потянулись фермы и деревенские заборы: Верхние Лишаи. Я свернул к длинному одноэтажному строению, стоявшему отдельно от других зданий, и затормозил. Мы вышли.
Это оказался полуразвалившийся хлев. Почти все стекла в окнах были выбиты, дверь протяжно скрипела на ветру. Внутри между рядами стойл возвышался стог отсыревшей соломы. Киркоров вышел и через минуту вернулся с фонариком. Выяснилось, что ни на сеновале, ни вообще в сарае никого нет – ни бомжей, ни собак, ни кошек. Бурело лишь три-четыре бугорка доисторического дерьма.
Мы торопливо вкатили машину внутрь и закрыли широкостворную дверь.
— Надо бы посмотреть, как тут у них… – сказал Филипп.
— Да и поесть бы не мешало, – отозвался я.– Ты останешься тут, с машиной, а я пойду, куплю чего-нибудь…
Мы уже были на «ты».
— Как-то не хочется тут одному оставаться, – оглянувшись, проронил музыкант.
— Ты же знаешь, – убеждал я, – стоит тебе показаться в какой-нибудь сельской лавочке…
— Ну да, да, ты прав, конечно, – закивал Киркоров.
Довольно покладистым он оказался парнем.
— Вот, – из внутреннего кармана куртки он достал бумажник, – возьми. Кушать, и точно, очень хочется.
В мою ладонь сухо легла серовато-салатовая сотенная.
Я изумился:
— Ты что, братишка, поехал?!
— Ну, нет у меня купюр поменьше! – засмущался Киркоров.
— А рубли?
Он угловато пожал плечами: не знаю, мол, что это, не слыхал. Белки его громадных глаз фосфоресцировали в темноте хлева.
— Ладно, – я свернул банкноту и засунул ее в карман. – До скорого.
Верхние Лишаи были обычной сельской дырой. Только через полчаса блужданий по грязным закоулкам мне удалось найти то, что я искал. Магазинчик, впрочем, оказался довольно сносный – даже с обменником. Вошел я с вполне понятным трепетом.
За прилавком сидел колхозный вариант Ильича: засаленный свитер, вылинявшие джинсы заправлены в полусапоги. Продавец трудился над сканвордом в дешевом журнальчике: ослепительно сверкала его бесподобная лысина. В будке обменника, склонив бородку над остатком, копошился валютный кассир. Запоздалый покупатель – мужичок в ватнике и штанах хаки – вдумчиво изучал витрину-холодильник с колбасными рулетами. Со стены весело трещали диджеи «Мазафака-радио»: город, как-никак, был совсем рядом.
— Добрый вечер!
Прозвучало это глухо, ватно, ненатурально.
— Вечер добрый! – качнулась лысина, цепкие, красноватые глазки пытливо вщупались в узел моего галстука; продавец встал.
— Я тут…Мне доллары надо поменять.
Короткий взмах ладонью:
— Это вот сюда, к Владимиру Ильичу.
«А где же «батенька»? – подумал я.
Клиент отвернулся от колбас и с хитрецой взглянул на меня.
Я просунул деньги в окошко:
–– Вот…Владимир Ильич. Сто долларов.
Ленин за прилавком с уважением цокнул языком.
— Оно-то сразу видно: городской человек-то… – вполголоса молвил Ленин-покупатель, обращаясь к полке с кубиками «Галина бланка».
Владимир Ильич бойко отсчитал мне причитающиеся рубли.
Стараясь не глядеть светочу мировой революции в глаза, я подступил к прилавку.
— Мне «московской», пожалуйста, палку.
— Рязанской или костромской?
Вдруг этот нелепый нюанс как-то сразу меня надломил. Мне стало тягостно, и отчаянно захотелось отсюда вон.
— Любой, – сказал я, – и триста грамм салями, – добавил.
Ленин аккуратно заворачивал колбасу в плотную, фанерного цвета бумагу.
Еще я купил два хлебных «кирпича», банку маринованных огурцов, полкило голландского сыра.
Пока я делал заказы, Ильич-клиент шажок за шажком подбирался ко мне слева и, наконец, приблизился почти вплотную. Его видимо восхищал мой гастрономический размах.
Тем временем я приобрел двенадцать банок пива «Савельев», шмат лососины и тюбик горчицы. Я решил не скромничать перед перспективой непостижимого и, может быть, окончательного изменения мира.
— Вот бы нам так жить, – вздыхал про себя Ленин слева. – Вот рыбки бы-то да пивка сейчас…Конечно, на нашу-то зарплату, на пенсию нашу – куды?! Э-эх…
Он явно напрашивался на беседу. Конечно, Ленин с этим простоватым мужицким говорком сильно впечатлял.
Под конец я отоварился почему-то маслинами: как раз на миг мне вспомнились чернильные зрачки Киркорова.
Запихнув продукты в огромный глянцевый пакет, продавец протянул его мне и выбил чек.
И тут я взглянул ему в глаза:
— Спасибо…– секунду я колебался, но потом всё же медленно отчеканил: – Спасибо, Владимир Ильич.
Его брови полезли вверх:
— Мы знакомы?
Но я уже открывал дверь наружу.
Только на улице я ощутил всю силу минувшего стресса. Меня шатало, как пьяного, глаза заливал пот. Проклятый пакет висел в руке мучительной гирей.
Раздраженный, напуганный, усталый, голодный доплелся я до нашего сарая.
Из лохмотьев на небе высунулась луна. Дверь, заунывно постанывая, качалась туда-сюда. Ни BMW, ни Киркорова в хлеву не было.
Я отбросил пакет в сторону.
На охапке сена валялся электрический фонарик. С его помощью я обнаружил около трех тысяч долларов, без внятного мне порядка разбросанных по хлеву в виде банкнот разного достоинства. Здесь же было и несколько фотографий: Киркоров с Аллой, явно навеселе, хохочут; Киркоров, в одних шортах и солнцезащитных очках, на борту яхты (на фоне – пальмовый берег); Киркоров в обнимку с суровым «водолазом»; Киркоров в обнимку с Рики Мартином (подпись латиницей – «Санта-Крус-де-Тенерифе»). Нашелся и бумажник – солидно пахнущая вещица с респектабельным лейблом на язычке молнии.
В углу я подобрал тесемку, связывавшую волосы Филиппа в узел; в другом углу, на ржавом гвозде, с фиглярски вывернутыми наизнанку штанинами, болтались его эксцентрические брючки.
Это было всё.

Луна, полная, или почти полная луна, монотонное, тупо, до полного офонарения круглое ночное светило, небесная бляха, испокон веков продуцирующая вселенскую тоску, мировую скорбь для блохастых сторожевых, и для тех же ньюфаундлендов, и для волков – кошмарных скитальцев…

Я выбрался из сарая, опустился неуклюже на схваченную ноябрьским вечерним морозцем почву и завыл – вверх, к тысячелетней луне.

05 – 08. 12. 2000
Евгений Марковский