Соната Эн-Одиса

Прелюдия
Комната
Мастера Килиана в этот день ожидало сражение. Он хорошо это знал и потому хорошо готовился. Хилый, тягучий рассвет едва еще теплился в мутном окошке, а Килиан был уже умыт и одет, и теперь глядел на свое лицо в крохотном овальном зеркальце, прибитом к стенке.
Отрешенность, утомление, тайная лихорадка - вот что читал Килиан на этом лице, огрубевшем, расписанном ветвящимися морщинами. В это утро ему не надо было просчитывать свои действия, продумывать слова: все совершалось и говорилось само собой, и лишь где-то в глубине какая-то мельчайшая часть Килиана остро изумлялась такой небывалой прежде четкости действий. Здесь, у зеркальца, ему вдруг представилось, будто он завернут в сверхпрочную, непроницаемую пленку, которая не дает окружающему миру ворваться в него. Как стена в подземелье. Как во сне, где все зримые образы - колода карт, карточный домик, рассыпающийся при легчайшем прикосновении. Этот домик рассыпается, и тогда ты понимаешь, что ты - единственная реальная вещь во всей этой необъятной пустоте...
В дверь постучали.
- Открыто!
В комнату просунулось круглое, заспанное лицо служанки.
- Вам что-нибудь нужно, мастер Килиан?
- Нет, спасибо.
- А платье ваше выгладить? Да и башмаки, видать, давно не чищены. Я бы мигом...
Нет, не нужно. Ничего не нужно. Благодарю вас.
- Ну, так завтрак вам внизу уже накрыли. Спускайтесь и кушайте.
Дверь затворилась.
Килиан придирчиво осмотрел свою одежду. Он не мог доверить прислуге приводить ее в порядок, хотя и знал, что девушки сделали бы все как нельзя лучше. Но в канун сражений воин сам должен восстанавливать лоск на своих доспехах и вытачивать лезвия своих клинков.
Еще вечером Килиан вычистил и выгладил камзол и плащ, надраил башмаки. Пуговицы и пряжки сверкали теперь, как юные монеты, даже при слабосильной свечке.
Оставшись доволен своим нарядом, мастер Килиан оглядел комнату. Это была хрупкая, почти призрачная комнатушка под самым чердаком, с постоянно хмурым окном, с потрескавшимися от сырости стенами, на одной из которых и висело зеркальце - единственный предмет, скрашивавший их однообразие. Постель... ее мастер сегодня не дал заправить. Забыл: не такое утро. У окна - удобный столик, рядом - смотрящийся здесь франтом изящный стул. В углу, у изголовья, инвалидно горбатится обшарпанный шкаф с полками и выдвижными ящиками - старичок на подагрических ножках.
Килиан подошел к нему, добытым из кармана ключом отпер один из ящиков. Помедлил секунду, собираясь с мыслями и силами: там, в ящике, лежало его сегодняшнее оружие, его отточенный, до предела отточенный, надежный клинок.
Килиан вздохнул и выдвинул ящик.

РЕТРОСПЕКТИВА N 1
Наука мастера Донато

ИНТЕРЛЮДИЯ

Снова комната

Вчера в гимназии мастер Донато - сухой, сдержанный, как бы негнущийся, - снова пожурил его. Мальчики смеялись, бегали по классу, даже раскрывали окна - и из опустевшего сада в окна влетало краканье грачей.
- Килиан, - сказал мастер Донато, - у нас все же государственное учреждение. Все у нас должно идти по плану - вы же сами знаете!
- А что? - спросил он.
- Да разве же кончился урок?
- Мой - кончился.
Мастер Донато помолчал.
- Вы разболтали детей, Килиан, - продолжил он через пару секунд. - Поглядите-ка: чем они у вас занимаются? Что они здесь усвоят?
Килиан улыбался: это все, чем он мог ответить.
- Вы, Килиан, довольно странный человек, - мастер Донато снисходительно-осуждающе похлопал его по плечу, - я здесь не директор, я не могу решать, но...
- Но - что?
- Ну, вы и сами понимаете, что... Впрочем, ладно, я спешу, у меня урок. До свидания.
Мастер Донато двинулся по коридору прочь. Его казавшаяся деревянной фигура выражала неодобрение.
Вдруг он обернулся:
- И что за импровизации? Простите, Килиан, но это уж слишком. Мальчик должен выработать технику, здесь недопустима такая свобода. Это же просто и ясно, это наука, она сродни математике... Однако, мне пора.
Он скрылся за углом. Килиан успел запечатлеть взглядом его непреклонный профиль. Представлялось: сейчас мастер Донато шагнет в свой безмолвный класс, станет за кафедру и примется диктовать. Заскрипят перья, затрещат шаткие стульчики и засопят носы. Потом из этого класса по всей гимназии расползутся бесконечные, унылые гаммы - одно и то же, одно и то же, целый час - стройно, серьезно, строго.
Килиана передернуло, будто он нечаянно отведал тухлятины. Почему все подобное вспоминается сейчас, в эту почти священную минуту? Наваждение, назойливое, как муха... Он заставил себя немедленно забыть мастера Донато. Ведь вот в руках, - его оружие: его старая, исцарапанная, не раз хворавшая скрипка. Вот смычок - ее верный спутник, длинный и ловкий, как королевский гренадер. Они послужили ему немало: сколько уже лет они его не покидают! И в этой комнатке, и в гимназии и где бы то ни было еще они всегда были рабочим инструментом. Ими добывался хлеб. И Килиан никогда не смотрел на них, как на что-то большее. Но сейчас...
Он бережно положил их на полку шкафа, а затем выдвинул еще один ящик и достал оттуда побуревший в дряхлости бумажный свиток. Свиток сухо шелестел, когда Килиан разворачивал его.

РЕТРОСПЕКТИВА N2
ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ЛАВКЕ БУКИНИСТА
Неприметная лавчонка. За окнами - обложки изможденных ветхостью томов. Ржавый колокольчик в дверях не звенит, а только хрипло дребезжит, приветствуя клиентов.
Килиан случайно обнаружил ее: в этот переулок он забрел первый раз за все время вечерних блужданий по городу, без которых не ощущал себя вполне свободным от одиночества. В такие часы он любил покататься на базарной площади, поплутать в лабиринте зеленных и бакалейных лавок. Часами простаивал у витрины с музыкальными инструментами, оценивая их - пусть на глаз - и, гадая, какие преимущества и недостатки скажутся в них, вызванных к жизни. У букинистов рылся в грудах истрепанных книжек, выуживая время от времени нотные тетради или просто листки, хранившие в себе код давно забытых песен и пьес.
Но в этой лавке он раньше не был. И все же осознавал теперь, что вряд ли попал туда случайно: такое не бывает непреднамеренным.
Там мерцала сальная свеча, освещая едва выступавшую над прилавком лысину хозяина. Грубые, кое-как закрепленные на стенах полки ломились от пыльной рухляди.
Килиан не спешил - ему некуда было спешить. Со скукой он принялся переворачивать пыльные, громоздкие фолианты, ища, как всегда, неизвестно каких откровений. Попадались совсем древние книги - может быть, они составляли определенную (в любом случае незначительную) ценность, но Килиан так не считал. Все это был негодный хлам, заслуживающий хорошего костра. Рассохшиеся переплеты. Изорванные, пожелтевшие листы. Гравюры, обезображенные грызунами. Прах. Мышиный корм.
Оккультисты, астрологи, лжезнахари, псевдопророки, канувшие в невозвратность хронологи и версификаторы. Неудавшиеся орфеи: ноты, ноты, ноты... Десятки листов нот...
И вдруг... В самом низу стеллажа…
Вспышка! Не может быть! Этот вензель в правом верхнем углу листа, эти округленные, словно пузатые, закорючки, от руки посаженные на пять тонких линий... Имя, его имя в вензеле, его почерк, его ритм, его темп и - да-да! - это его, только его одного - мелодия... Так, так... Дальше - вот тема... Изумительно!.. Какое развитие!.. Сомневаться ли?!..
На секунду Килиан провалился куда-то в гудящий туман. Вынырнул: бредовый пот, сердце колотит в уши. Резко выпрямился - два-три увесистых " кирпича " упало на пол. Рванулся поднимать, но... - э, да к черту! Сжимая в руках длинный листок, кинулся к свече.
У него дрожали руки, тряслись губы. Он сунул лист под нос человеку за прилавком:
- У вас... Это же... Это же... Эн-Одис!
Торговец радостно закивал, блестя окруженной грязным снегом плешью:
- Фовершенно верно, именно так, фударь! Это именно оно!
- Что - оно?! - вскричал Килиан.
- Ну, это фамое, фударь, - умильно улыбнулся человечек, - То, фто вы только фто наввали - я ув вапамятовал... Нафинаеффа на " Э "!
Килиана точно толкнули - он опустил руку. Понимание охватило его, охлаждающее изумление: книготорговец впервые слышит это имя. Как! Не знать, кто такой Эн-Одис?! Как такое возможно?! Гений, божественный, венценосный кудесник, король фуги, мастер бессмертных сонат! Двести лет назад - слава опережала каждый его приезд в любой из городов, облетала мир на крыльях его музыки. Двести лет назад - вельможу поднимали на смех, если тот не слышал ни одного его творения. Двести лет назад - нищие засыпали в лачугах со словами его песен на губах. Глухие - глухие! - начинали лить слезы, видя, как толпы рыдают под звуки его минорных сюит.
Разве уличные мальчишки-проказники не высвистывали рисунок его арий, разве хозяйки-кумушки не заливались хохотом, припоминая бойкие кусочки из его чудесных оперетт? Двести лет назад - неужели забыли?..
Эн-Одис!..
Новая соната, не включенная ни в один справочник, не изданная ни в одном сборнике пьес, неразученная, неисполненная никем - нигде и никогда!..
Мастер Килиан порылся в карманах ( букинист выжидающе посматривал), бросил на прилавок, не считая, несколько весомых кружков. Хозяин зашепелявил благодарности, поспешил запихнуть монеты в мешочек на груди и проводил клиента до самых дверей, и даже дальше, на улицу, и продолжал стоять у порога, когда тот уже окунулся в сутолоку прохожих.
Вечером в семействе лавочника был большой праздник. Чтобы муж не прекратил повторять историю о сумасшедшем клиенте, хозяйка вынуждена была еще и еще раз заваривать для него чай.
А Килиан бездумно, как механическая кукла, несся по вечерним улицам, погруженный в глубину своего нечаянного восторга. Стемнело. Фонарщики возвращали к жизни головы осветительных столбов, и они лучились среди тумана, словно золотые шары, образуя на мостовой яркие пятна. В одно из таких пятен нырнул Килиан. Он снова и снова пробегал взглядом нотную запись: соната была великолепна. Ничего похожего Килиан не мог припомнить. Даже у Эн-Одиса, казалось ему, не было вещей, подобных этой. И какое может быть сравнение со знаменитыми поденщиками - Кайлом, Гретбеком, Топшио, - которых дети зубрят в гимназии?!
Это услышат! Это обязательно услышат - все, все, все! Такую красоту нельзя прятать от жизни. Хоронить в сундуки тугоухих коллекционеров. Таскать по кружкам отрешенных эстетов. Мариновать в таких вот лавочках. Ведь если не одарить ею всех, то, значит, и создавалась она впустую, и напрасно Эн-Одиса приходят в мир...

ИНТЕРЛЮДИЯ:
НАРУЖУ
Лавка букиниста, сам букинист - лысенький, угодливый, - тот осенний вечер и даже те золотые шары фонарей в тумане - все теперь медленно погасло, и Килиан снова обнаружил себя стоящим посреди своей, уже посветлевшей, комнаты. Он свернул шуршащий листок и сунул его в ящик. Потом взял под мышку скрипку и смычок. Задул свечу. Спустился. Не ощущая вкуса, проглотил яичницу и чай (обитатели пансиона - постоянные соседи Килиана по столу - переглядывались и недоуменно пожимали плечами: " скрипарь " сегодня даже не кивнул им в знак приветствия).
Быстро, ни разу не обернувшись, пройдя столовую, Килиан открыл входную дверь, ступил за порог и позволил вовлечь себя в утренний океан города.

ФИНАЛ
СРАЖЕНИЕ
Итак, сражение. С кем? или - с чем? Во имя чего? Этого Килиан не знал. Он лишь чувствовал в себе готовность к некоей битве, растравляющую неуспокоенность, которую собирал по капле изо дня в день и которая выкристаллизовалась наконец и стала решением. Весь мир: город - его улицы, дома; люди - их лица, их движения, речи их и взгляды - все это неумолимо уплотняло створки образовавшейся в незапамятные времена раковины, и уже створки грозили сжать и раздавить жильца или же лишить его драгоценного воздуха. Нужно выползать, иначе скоро вход зарастет твердой каменной завесой, и станет невозможным эту завесу пробить.
Это чувство - темное, густое, близкое к последнему восторгу отчаяния (мосты сожжены) - целиком овладело Килианом, придавая его движениям, всему его облику особую целеустремленность, когда он, с развеваемыми ранним ветерком волосами на непокрытой голове, со своим верным клинком под мышкой, с руками в карманах камзола, пробирался сквозь толпу к Главной Площади; и можно было подумать, что он светится, или помечен каким-то бросающимся в глаза знаком, который позволяет немедленно выделять его в будничном калейдоскопе прохожих.
Створки уже срастались, и Килиан почти перестал слышать и видеть что-либо вокруг себя. Между тем день привычно катился во весь опор: как камень под гору, как почтовые к станции. Башмаки, сапоги и сандалии месили жидкую декабрьскую грязь, экипажи сновали в середине улицы, сворачивая то и дело в узкие переулки. Над лошадьми стлался пар, медленно восходя к низкому небу. Подмастерья, торговки, домохозяйки, шустрые чумазые ребята под ногами, внезапные нищие, обыденные, а потому и неискоренимые из памяти господа спешили по всем направлениям розы ветров. Плотный гул их суеты звучал крещендо, пока не достиг грохотоподбной кульминации. Еще секунда - и весь этот вихрь выплюнул Килиана в разреженную обширность.
Главная Площадь.
Ратуша. Старинные особняки: массивные и настаивающие на уважении к своим персонам. Каждый - как побег, выросший из зерна, которое бросали куда попало.
Килиан прижался к кирпичному блоку одного из этих гордецов. Он уткнулся в скрипку подбородком, царапнул смычком струну. Какое-то время неповоротливые стоны коптили воздух: шла настройка. Но вот рванулась вверх и поплыла над Площадью первая нота.
Сражение началось.
Он помнил сонату наизусть. За месяц он прокручивал ее в голове бесчисленное количество раз и спешил использовать любую свободную минуту, чтобы отшлифовать исполнение ее до совершенства. Теперь она звучала легко, как дыхание младенца, каждый звук выходил филигранно точным, и не было никакой необходимости обращаться к пюпитру.
Сладко, неразрывно слившись со скрипкой, он играл и - ждал. В его представлении души человеческие являли собой соединения микроскопических кристалликов, а соединения эти вот уже многие, многие годы - десятки, сотни лет - сохраняют одну и ту же застывшую, неизменную форму, которая не позволяет воспринимать мир иначе. Но как химическая смесь способна, испытав влияние какого-либо добавленного к ней вещества, изменить свои свойства, так и эти соединения, кристаллики эти, надеялся он, получат возможность приткнуться один к другому под совершенно иными, новыми углами, если только пошатнуть их, поколебать, заставить переместиться. И тогда, может быть, падут все и всяческие стены вокруг и треснут створки гигантских раковин. Для этого нужно одно лишь, но - могучее усилие, тонкое, как ланцет искусного лекаря, внезапное, ошеломляющее, как удар молнии, огромное и нежное, как... Как соната Эн-Одиса...
И над Площадью мучительно клубилось торжественное величие: его гнев, его ласка, его ярость, его шепот обрушивались на мостовую, словно задавшись целью разметать во все стороны все, что двигалось по ней и все, что ее окружало.
Но день все катился под гору. Катились экипажи, сновали прохожие, семенили мимо бродячие собаки. Часы на башне ратуши чистым звоном отмечали каждую четверть часа.
Его самозабвение, его пленку тронули острым и прорвали. Все разглядев, оценив за тот миг, пока зияла щель, он призвал изнутри силы запаса, ресурсы, питавшие его уверенность в себе. И тотчас же внешнее снова упало во тьму без звезд, оглохло и онемело. Щель затянулась.
Никогда еще он не играл так. В какой-то момент, отстранившись от самого себя, раздвоившись в себе, он с изумлением заметил, как чьи-то пальцы, искусные, тонкие, с виртуозностью поистине дьявольской мнут гриф и терзают смычком дрожащие струны, и струны отзываются на пытку божественным пением, возвещая то ли крах, то ли рай.
Мысли его путались. Неужели же это Эн-Одис? Узор сонаты, каркас ее вроде бы тот же, но одно-два движения, легчайшие, неуловимые касания меняют все самым решительным образом, и рождается что-то невыразимо-блаженное, чему и названия не подобрать, на что не способен был ни один гений на земле...
Ослепленный, он избавился от последнего звука, точно от тяжкого камня, и приготовился к знакомству с новым миром.
Но день все катился под гору. Катились экипажи, сновали прохожие, семенили мимо бродячие собаки. Часы на башне ратуши пробили двенадцать раз.
На его лбу вдруг выступил холодный пот. Было похоже на то, как если бы ему делали операцию, а опий внезапно прекратил свое усыпляющее воздействие.
Прошло ровно два часа. Два часа без перерыва он играл, замерев, как памятник, как истукан: левую руку он теперь не ощущал, и ему казалось, что скрипка сама собой висит в воздухе. Подбородок тяжелел свинцом. Пальцы правой руки судорожно скрючились, сжимая смычок. Мгновением позже свирепая боль хлынула в руки, зазмеилась в кистях и суставах пальцев и заставила его заскрежетать зубами. Он опустил скрипку.
Однако через какую-нибудь минуту принял прежнюю позу. Растравляя себя, вытягивая изнутри остатки отчаявшихся надежд, он медленно, с грузностью пьяной походки возобновил свою атаку.
Но что-то уже произошло: смычок и скрипка не могли сейчас соединяться столь же согласно, как раньше. Соната виляла из стороны в сторону, хрипела, плевалась внезапными огрехами, тормозила свое продвижение ложными ходами, это приводило к остановкам, и тогда пассажи повторялись с самого начала, но звучали даже фальшивей, чем в прежних вариантах.
Отчаяние и стыд сдавили ему горло, наложили кисею на глаза, и в этой кисее все расплылось перед ним. Он предощущал, что сейчас равнодушные руки потянутся к кошелькам, чтобы швырять ему медяки, и напрасно он будет кричать, умолять, топать ногами, доказывая, что вовсе не ради милости стоит здесь. Проходимцы уставятся на него и захохочут. Служанки, свесившись из окон, чтобы вытряхнуть простыни и коврики, лениво обругают его. Уведомленные кем-нибудь особо бдительным, явятся полицейские гвардейцы и поспешат водворить на Площади спокойствие и порядок.
Ценой чудовищного усилия ему удалось все же выровнять мелодию. Он был зол, ожесточен: это возымело свое действие, и звуки полетели из скрипки, как снаряды из жерла пушки. Он уже уверил себя, что проиграет, но ему отчего-то казалось важным продолжать схватку. Медленно обводил он взглядом Площадь: катились экипажи, сновали прохожие, семенили мимо бродячие собаки. Из-за угла особняка...
Он было пропустил это место. Но что-то, словно яркая лента, мелькнуло там: это и заставило его вернуться.
Из-за угла особняка выглядывала девочка лет шести-семи: крошечный мышонок. На ней было старое зеленое платьице - чересчур длинное, видимо, сестрино, - неуклюжие башмаки. В правой руке девочка держала плетеную корзинку.
Личико ее, обращенное к нему, круглело пятаком, в бисеринках же глаз светилось - абсолютное, космическое благоговение, какое, верно, может возникнуть только при встрече с единственным на всем свете чудом.
Плавно, мелкими-мелкими шагами девочка, точно сомнамбула, приблизилась и застыла метрах в пяти напротив него. Ее глаза были серыми, щеки пестрели веснушками. Она стояла с открытым ртом.
Сердце его подскочило в груди, проворные молотки застучали в висках. " Сейчас, - гремело в нем, - сейчас, не уходи только! Вот, послушай, послушай же! "
Соната заметалась между особняками. Он играл с удесятеренной энергией, цепенея от напряжения, боясь упустить последний шанс. Через какое-то время (горячка часто ослепляла его) он увидел, что рядом с девочкой появился старик, выглядевший очень внушительно в своей дорогой одежде. В том, как он держал. В руках шляпу, было что-то церемонное и в то же время покоренное навеки. Старик стоял с закрытыми глазами, покачивая головой в такт мелодии. Его губы шевелились в немой молитве, а по щекам текли слезы.
Спустя минуту из многоногой толпы пешеходов отделился еще один человек. Это был совсем молодой парень, должно быть, какой-нибудь подмастерье. Он присоединился к двум прежним слушателям, став чуть поодаль. Его простецкое, глуповатое лицо не способно было скрыть ни единой эмоции, ни единой мысли: в безумном восторге оно то краснело, то бледнело, из глаз лился настоящий ливень, омывая круглые щеки и мягкий, лишенный пока еще растительности подбородок.
Соната в очередной раз близилась к концу. Он задыхался, измученный, опустошенный. Больше всего теперь он страшился смазать завершающие ноты, поэтому заранее, со льдом в сердце, рассчитывал движения своих окаменевших пальцев.
... Трое. Маленькая девочка. Седой старик. Простодушный подмастерье.
Издали, откуда-то с высокого неба, навалилась на него необъятная, тысячетонная плита, и всей душой, может быть, каким-то необнаруженным еще, шестым, чувством он уловил, схватил, запечатлел: легко, точно спелая дыня под ножом, лопнула и раскололась под ножом раковина, искрошилась на миллион мелких осколков, а осколки почти тут же исчезли, истаяли без следа. Снова было видно:
катились экипажи, сновали прохожие, семенили мимо бродячие собаки.
... Трое. Всего трое.
Соната затихла. Изнуренный, чувствующий себя вдвое меньше и во столько же раз старше, он прислонился к шершавой стене, постоял так с минуту, закрыв глаза. Потом открыл их: взгляд тут же отыскал девочку. Тогда Килиан болезненно, одними уголками губ улыбнулся ей и похрипел:
- Ради Бога: воды, маленькая!
Вскоре над Площадью снова зазвучала соната Эн-Одиса.

ПОСТЛЮДИЯ
ГОСПОЖА ЦОЛШОП: МЕРЫ ПРИНЯТЫ
Госпожа Цолшоп дернула шнурок звонка.- Пима! - сказала она, когда служанка появилась в дверях, - закройте, наконец, окно!- Сию минуту, сударыня.- Плотней, Пима, плотней! Вот так. Это настоящее безобразие! Негодяй испортил весь день.
- Скрипач?
- А кто же еще? Пилит, и пилит, и пилит - ну просто ужасно! И прямо под нами!
Девушка почтительно кивнула, слегка улыбнувшись: да, она согласна с госпожой Цолшоп.
Та бормотала про себя:
- Поставить, что ли, компресс... Голова растрещалась... - тут ее что-то воодушевило: - Послушайте-ка, Пима!
- Сударыня?..
- Что - этот ваш малый, дворник...
- Его зовут Марис, - засмущалась девушка.
- Да, да, этот Марис - такие еще кулачищи у него, да и плечи... Так он не обещал сегодня к вам...
- Уже пришел, сударыня!
- Ага! Отлично! У меня блестящая идея, Пима. Вот что: попросите его, пусть отправится на кухню, ну, и еще кое-куда...
- И что?
- И наберет ведро... Нет, не ведро - бочку, Пима, целую бочку помоев и нечистот!
Девушка сдержала собравшийся вырваться смешок.
- И... вы меня поняли,Пима?
- Да, сударыня, догадываюсь. Ну, так я побегу?
- Немедленно! Скажете, чтобы этот парень потом поднялся ко мне: я его отблагодарю.Служанка выпорхнула, а госпожа добавила про себя:
- Слава Богу, стемнело: не хотелось бы, чтоб кто-нибудь увидел... Да, Пима, - еще!
Пима вернулась.
- Вы не забыли?
- О чем, сударыня?
- Мы ожидаем мастера Донато. Барышни должны быть готовы: сегодня очередной урок игры на скрипке!.. Ну, теперь ступайте.
Оставшись в одиночестве, госпожа Цолшоп тихо улыбнулась своим мыслям: к ней возвращалось приятное расположение духа.
07. 02. - 09. 03. 98.