Двадцатый век Елены Ивановны

Текст читается под "Прощание славянки"

Елена Ивановна пришла на кухню выпить чаю.
Пока закипал дедовский самовар, она смахнула со скатерти вчерашние крошки, достала из хлебницы и положила на стол связку баранок и, усевшись на видавший лучшие дни табурет, еще чуть-чуть поработала спицами. Над головой уютно цокали часы с кукушкой, сквозь зашторенное окно протискивался в комнату пасмурный день.
Самовар запищал. Елена Ивановна отложила вязанье и подставила под краник чашку - большую белую чашку с голубым ободком, с отбитой ручкой. Любимую. Ту самую, что подарили ей когда-то Быковы. Аккуратно, стараясь не обжечься, Елена Ивановна взяла чашку обеими руками, поднесла ко рту и с удовольствием сделала первый глоток.

Между тем были вручены самые первые Нобелевские премии, лавров удостоился и знаменитый профессор Павлов. В Баденвейлере Антон Павлович Чехов выдохнул свое "Ich sterbe" и отошел в иной мир. Эксперименты с "аппаратами тяжелее воздуха" несли увечья и смерть всё новым и новым доблестным испытателям. На Востоке отгромыхала русско-японская война, с ее героическими "Варягом" и "Корейцем", с героическим, но бесславно сданным Порт-Артуром, с позорно уничтоженным флотом адмирала Рождественского. Прокатилась волна стачек и расстрелов, прозванная впоследствии "первой русской буржуазно-демократической Революцией". В тайгу рухнул Тунгусский метеорит. Метеорами пронеслись по истории Столыпин и Распутин, очень себе на уме господа, первый из которых безуспешно пытался организовать малоподъемное российское крестьянство и оставил в наследство известный галстух, а второй послужит позже прототипом для героя пошлейшего диско-хита и, заговорщицки подмигивая, заухмыляется миллионам россиян с этикеток на самопальной водке. Герр Фройд публиковал свои сенсационные труды, а эзотерики и мистики всех мастей, в очках и с острыми бородками, вещали - стихами и прозой - о закате Европы и мира, или же, напротив, - о новом рождении и той, и другого, ожидали пришествия Небесного Жениха, медитировали, вертели столы, устраивали оккультные сборища, кололи морфий, ритуально суицидировали и неуклонно пополняли палаты домов скорби. Франция простилась с отцом массовой литературы Жюлем Верном, а Россия - со сбежавшим невесть куда и зачем перед кончиной Львом Николаевичем Толстым.

Куда, интересно, подевались эти Быковы, думала Елена Ивановна, надкусывая кусок сахара своими всё еще крепкими зубами. Известно, что то ли двенадцать, то ли пятнадцать лет назад они переехали куда-то под Владимир, к родственникам. С тех пор ни единой весточки, словно в воду канули.
Впрочем, мало ли что с людьми случиться может, вздыхала Елена Ивановна. Времена-то какие нелегкие. Может, погорели, как Ванька Камышников, который, даром что ридицивист, а всё равно мужик был видный, и однажды ей даже шарфик модный преподнес, она уж не помнит - то ли на день её рождения, то ли так, от души широкой, какова она у него, у Ваньки, и была, или же с восторга после особо лихой ночи, а таких удачных ночей выдалось у них - не сосчитать, прямо как с тем пареньком из Киева, уже запамятовала она, как его звали, как-то по-немецки, Вильямс или Филлипс, но это фамилия, а имя так точно было Андрей, а может и Антон, но это уже не важно, а главное, что был явный жид.
Пар клубится над чашкой, взвивается вверх, под высокий потолок, и мысли Елены Ивановны тоже, клубясь, вздымаются и опадают без всякого порядка в ее голове.

Она пьет чай вприкуску, а тем временем "младобоснийцы" убивают в Сараево Франца Фердинанда, после чего грандиозная бойня разворачивается на полмира, и крупицы человеческих существ, как подсолнечное масло в пластмассовую воронку, вовлекаются в неистово клокочущую круговерть, в мясорубку, слизким гниющим фаршем выдавливаясь после ее ножей и падая в ледовитую глубину.
Гремит залп "Авроры", взят Зимний, кронштадтская матросня прошивает штыками дворян, интеллигентиков-разночинцев, угрюмых семинаристов и прочую революционную сволочь, а различной конфигурации самозародившиеся в падали элементы жгут, мародерствуют, насилуют, вырезая комки сердец - правым и неправым. Николай и фамилия уничтожены, несколько крыс, а в основном горностаи бегут с корабля, пара-тройка горностаев, а главным образом крысы остаются, чтобы залатать бреши, и, как ни странно, это им удается, и корабль худо-бедно, а всё же плывет куда-то. Очень скоро на нем даже устанавливается вполне образцово-показательный порядок. Волны крови и экскрементов спадают, они уже не так стремительно обкатывают земной шар. Обзаведшаяся четким регламентом, резня приобретает будничный, рутинный характер. Крикогубые будетляне, сменив томных символистов, передают эстафету топорным пролетарствующим бумагомарателям.
Несравненный Чарли заставляет планету хохотать до колик и держаться за живот. Улицы запружены катафалкоподобными "Фордами" и "Роллс-ройсами". Каре под беретками, мушки на щеках, манто с неизменным боа видны сквозь окна кафетериев, баров, аптечных фэст-фудов. На площадках в скверах раскручивают диксиленд первые джаз-банды, чечеточники выстукивают дробь на эстрадах кабаре, а виртуозные евреи-скрипачи вышибают слезу из глаз понемногу спивающихся эмигрантов.

Ну вот, опять этот белобрысый принялся пилить, поморщилась Елена Ивановна, услышав заунывные, невпопад, переборы смычка. Соседи сверху, эти злыдни нелюдимые, приучают своего сынка. Приобщают к искусству. Да куда же ему - вот он прошлым летом мячом ей окно разбил, якшается с мерзавцами дворовыми, а голосок-то еще писклявый, совсем, между прочим, как у папки, а они научат его, это не то что ваша скрыпка, там фулюганы все не дай Бог, у одного этого Гришки, небось, пять или шесть приводов, а этот немчура, соломенная голова, курил как-то на лестнице с пацанами и ругался, она сама слышала, он "жопа" сказал, а она-то как раз молока несла литр, у Никитичны одолжила и спускалась, и увидела бесстыжих, и в глаза, в глаза ему колюче так всмотрелась, чтобы страх и стыд знал, и они все, поганцы, смеялись, хоть бы что, а этот, правда, Паганина недоросший, окурок за спину - шасть! - глаза опустил и в краску, что твоя свекла пареная, они, то есть, белокожие, у кого еще веснушки, вмиг краснеют, им это раз плюнуть, хотя нет - окошко, так это дед Потапов разбил, пьяный когда с поминок невесткиных возвращался, а ей всего-то двадцать лет было, да пузо семь месяцев, а утопла в пруду на даче, считай - в луже грязной, когда в обморок прямо в ту лужу опрокинулась, а никого рядом и не было, так что захлебнулась Ирина по случайной глупости, да одна разница - нашли у ней до того еще врачи белокровие, так что и хорошо, может, что так скончалась, еще и дитенок наверняка мертвый бы снесся, а зачем оно ее мужу, который и так заслуженный боевой офицер, и жизнь-то счастливую семейную по одному уже этому случаю иметь ему полагалось. А Потапова деда, хоть и разбил он тогда с матюгами это окошко ей, а всё-таки жалко, так как один он был, как перст, и не пил почти - так, по пол-литра с Федоровичем каждый вечер усугубит, а то что злость в человеке и отчаяние после невесткиной смерти, так это всегда понимать надо, ведь он внуков хотел, а получил шиш, так вот и саданул голой рукой в стекло и все пальцы себе окровенил, ну а Толик этот всё равно бандитом вырастет, хоть не он окно разбил, а дед Потапов, потому как харя у него сейчас уже, в тринадцать лет, хитрая и истинно бандитская - такая же в его годы у Алексея была, того, что начальника своего зарубил топором и деньги все из ящика выгреб, да куда - всё равно повязали, горемычного, ведь у нас всех вяжут: всегда вязали, всегда вяжут и всегда будут вязать, прости меня, Господи, грешную, а то, что скрыпка скрипит, так это точно никуда не годится, и зачем оно нужно на старости лет старому-то человеку, хоть в управление жалуйся, да разве там услышат, так что сиди вот, баба Лена, за чайком с баранками, и радуйся, что хоть не померла еще, да свечку не забудь Богородице за это на Пасху поставить.
Елена Ивановна покачала головой, обмакнула в кипятке очередную румяную баранку и отправила её целиком в рот.

А годы шли. На площадях вовсю забронзовели бдительные морды истуканов. Как грибы после дождя, бронзовые истуканы проклевывались по всему миру, и под руководством новых мудрых вождей мир продолжил очищение от излишней, докучливой, постоянно мешающей сооружать и развивать идеальное общество людской накипи, от этой ржавчины, от источающих гной полипов, присосавшихся к днищу и замедляющих плавание. Одна искра - и разгорелась бойня №2, намного более красочная, более совершенная, более требовательная, чем первая. Шершавый язык небрежно, походя слизнул десятки миллионов.
Но человечество - это универсальный паразитический организм. Как ни смешно, это действительно культура. Остающихся всегда больше, чем тех, кто уходит. Паразиты отстроились, паразиты навели лоск и глянец, паразиты размножились вдвое, втрое, вчетверо.
Взамен рухнувших истуканов возвели свежих, более прогрессивных, более продвинутых.
Мир после бойни №2 стал биполярным: с одной стороны - красный, с другой - звездно-полосатый.
Радио-, теле-, газовые и прочие коммуникационные и энергетические сети густо оплели тело планеты, она с присвистом задышала смогом циклопических турбин, она захлюпала в маслах и заплакала кислотными слезами.
Писатели почти невозбранно употребляли в текстах слова "***", "****а", и "****ь", и издавались немалыми тиражами, и продавались, становясь кумирами и мессиями для вновь бунтующих против устаревшего поколений.
Негритянская музыка выбралась из подвалов гетто, была названа рок-н-роллом, и рок-н-ролл свел мир с ума.
Кинематограф сделался говорящим и цветным, в виде небольших передвижных ящиков проник в семьи. От стадии страстных взглядов в начале века через эпоху затяжных поцелуев в его середине кино перешло к более откровенным способам демонстрации любви, и вот уже на экранах мускулистые амбалы имели грудастых женщин, поодиночке, по двое, по трое, скопом и по очереди, во все отверстия, имели мальчиков и юношей, девочек и таких же амбалов, имели лошадей, собак и коз, и в то же время лошади, собаки, козы и другая живность мужского имела женщин, и мальчиков, и юношей, и даже в иных случаях амбалов. Планету орошали тягучие капли спермы, она задыхалась от ее тяжелого запаха.

Чаю уже оставалось почти на донышке, и Елена Ивановна прихлебывала его совсем мелкими глотками, растягивая удовольствие.
Неслышно вошла Маруська. Большая, важная, расписанная рыжими подпалинами по белому, она, едва переваливаясь на словно бы укоротившихся за последний месяц лапах, волочила над самым полом свой тяжелый живот и обнюхивалась в поисках аппетитного запаха. В углу, рядом с мусорным ведром, стояло блюдце с комком слежавшейся овсянки. Маруська направилась к нему и с нетерпеливым причмокиванием принялась за еду.
Не сегодня-завтра опять котят приведет, с неудовольствием размышляла Елена Ивановна, глядя, как рыжий Маруськин хвост вырисовывает над кухонным ковриком закругленные, плавные очертания какого-то загадочного, но всё же смутно угадываемого предмета - то ли мерно раскачивающегося колокольчика, то ли колеблемого ветерком цветка. Летом сразу семеро вылупилось, так всех Николаю отдала, пропойце горькому из соседнего подъезда, чтоб в речку бросил, а то самой-то куда, тут хоть за хлебом выбраться, и то невмоготу, деревенеешь вся, а до речки еще и не близкий свет, да и жалость берет, самой-то этаких слепышей несмышленых топить, а Николаша, ему что, он свой рубль от нее получил, а за сто грамм кого хочешь, хоть и жену свою родную, которая у него одноглазая и сама пьяница, в мешке на дно пустит, а вообще говоря, неизвестно, топил ли он этих котят, может, принял их от нее да покивал для вида своим носом сизым, что да, мол, понял, сделаю, а сам, может, только она отвернулась, всю эту мелюзгу взял и под ноги высыпал, и побрел себе за сорокаградусной, а там дави их, кто через двор проходит, или псы, или коты бродячие жри, так это ему уже без разницы, то-то она припоминает, что видела намедни из окна котенка бело-рыжего, в точности Маруська в юные годы, так может, то из тех не утопших, а из Николашей посреди двора беспечно брошенных и собаками не слопанных, и был, ну и Бог с ним, а держать у себя такую прорву котов она, по причине своей естественной немощи не в состоянии, всё равно подохнут от голода и болезней, и еще от них вонь и шерсть по всему дому, а к Маруське она уже привыкла, и больше никого ей не надо.

Столетие уже лавиной наваливалось на финишную ленту.
С миниатюрным беспроводным телефоном в одной руке, с "мышью" в другой, со старым добрым непревзойденным "Калашниковым" в третьей, с душеспасительной брошюркой в четвертой, в мотошлеме, в наушниках от вокмэна, в грошовой ти-шортке с "зеленым" лозунгом и с перекрестьем патронташа, на мощных колесах с шинами "Бриджстоун" вместо ног, неистово горланя на всю Солнечную систему: "Хэппи нью йиэ!", новый землянин пересек черту с надписью "Миллениум" и вкатился в долгожданное Будущее.

Как всегда в последнее время после чашки горячего, душистого чая Елену Ивановну потянуло вздремнуть. Ей уже ни о чем не думалось - так только, несущественные обрывки мыслей, как пестрые рыбешки в аквариуме, сверкали на поверхности затененного дремотой сознания. Кряхтя и тихонько поохивая, Елена Ивановна поднялась и шаркающей походкой затопала в спальню, к своей древней тахте с периной.
 В двадцать первом веке Елена Ивановна будет спать, ей приснятся безмятежные старушечьи сны.


Евгений Марковский