Оченние крыши города

Очень выдалась приятной. Довольно-таки солнечной, немного дождливой – что делало ее не похожей на уже надоевшее лето; она была прохладной, уютной и ласковой.
В начале октября, когда по ночам лил дождь, а с утра на мокрый асфальт в обрывках коричневых гнилых листьев падали свежие золотисто оранжевые, в начале октября начинало уже морозить. И солнце поддразнивало, почти не грея, путаясь в разноцветных листочках.
Деревья! Некоторые ведь стояли совсем зелеными до первого снега. Как они называли, вязы?.. возможно, не важно! Были и совсем голые, которые за что-то трепал жестокий ветер, были просто пушистые и желтые, словно кто-то связал из мягкой шерсти солнышко и насадил его на палочку от мороженного!
Разные – маленькие, высокие, прижавшиеся к высоткам, и обнявшие своей листвой малоэтажки. Город приготовился… еще не к зиме, к пасмурной и серой осени, а еще грозам. Настоящим ливням и потопам, когда за дождем, идущим неделю, люди вмиг теряют весь летний загар, облачаются во что-то серое, и начинаются раздражающее общение в городском транспорте.
Все под деревьями. На которые все к тому времени перестают обращать внимания.
Их видно только с крыши. Видно – как большие и совсем маленькие кляксы, на картине города. Словно с неба опрокинулись краски, запятнав чью-то картину, с изображением города. Деревья были абсолютно обычными и мало интересными – все листочки смазывались в одну кляксу, и только заслоняли собой великолепие архитектуры…
В городе не одна крыша.
И с каждой крыши видны свои деревья.
Только кто на них смотрит, с крыши?
Крыша первая. На двоих.
На чердак вела страшная железная лестница.
Страшная, как в фильмах ужасов. Потому, что она была выкрашена черной краской, а ступени ее, представляли собой три тонкие железки, спаеные по бокам, и кроме того, шагнув чуть дальше или чуть ближе, нога проваливалась в отверстие между ступенями. И эти два ужасных пролета совсем ничем не освещались. Была кромешная темнота, в которую сколько не таращи глаза, все равно ни зги не видно. А еще справа за стеной, изрисованной черными тенями спичек, и флакончиками с краской (наверное здесь когда-то все-таки была лампочка), резко завывали механизмы подъема лифта.
Эта была высотка, построенная среди не больших пятиэтажек, и казалась прямо-таки гигантом цивилизации в тихом уездном городе.
К лестнице скользнули две тени:
 - Пошли, пошли! – Шепнул голосок девчонки, которая говорила так пареньку, явно не решающемуся вылизать на вечерний дождь. Она сама уже давно струсила, и теперь шла первой, чтоб страх побыстрее исчез.
Парень молча шел следом.
Ступеньки раскалывали тишину странным эхом, но они довольно быстро поднимались по лестнице к узкой серебряной щели – дверке на свободу.
 - Открыто! – В серебристом свете заблестела улыбка и два лукавых глаза.
Парень отурыл зонт и ступил на мокрую крышу первым. Девушка тут же нырнула к нему, закрывая за собой скрипучую дверь, и прижалась к влажной куртке холодным носом.
Город накрыл дождь.
Казалось, до тяжелой, черной тучи можно было дотянуться рукой, или проколоть ее острой иглой их зонта, тогда правда парочка рисковала получить прямо на голову персональный водопад.
 - Круто! – Протянул парень и завертел головой.
Фонари и фары машин шипели под дождем. Кругом был мерный гул, шлепающихся о что-то капель, закончивших свой долгий полет. И длинная – длинная ночь, на много километров в стороны.
И только сзади, огромные деревья, в листве которых не видно было ни дождя, ни света, ни ночи.
 - Я здесь летом загорала! – Гордо сказала девушка, и повернула голову парня к себе.
Коротко взглянув ему в глаза, она прильнула губами в его губам. И они целовались, чувствуя как от них в воздух поднимается пар.
 - Я тебя люблю! – Сказал он, еще не открыв глаза.
Девушка улыбалась, прижималась к нему всем телом, утыкалась носом в его нетолстый шарф и шептала что-то в ответ.
И если б не дурацкий дождь, он обнял бы ее двумя руками и они полетели бы куда-нибудь, над городом! Отдыхая на густой черной туче. И он доставал бы ей звезды, и пришивал ниточками чужих снов к ее одежде.
И если б не позднее время, они летали бы вечно. Обнявшись, пронзая прохладу осени волшебной стрелой их любви.
 - Ну все, пошли, потом еще раз придем! – Девочка потянула его за руку.
Он открыл глаза, чмокнул ее в щеку и кивнул.
 - Обязательно вернемся.
Крыша вторая. Художественная.
Этот дом стоял на краю города. И с его крыши было видно только половину бескрайних осенних деревьев, и великолепных домов. Если же обернуться и отвлечься от сотворенного людьми, можно было полюбоваться лесом! Вот лес, он не был обычным. Это были не одинокие деревья, листья которых превращались в обычную кляксу – это было полотно, написанное Богом.
Кто что видел в этом авангарде – кто прозу жизни, кто рай или может быть ад, кто любовников, в жаркой страсти ставшими одним большим раем на двоих, кто войну, испепеляющую сам ад. Но смотреть на пылающий осенний лес можно было очень долго. До тех пор, пока его не зальет свет звезд, и он не станет серым морем, от края, до края.
На эту крышу поднимался лишь один человек – художник.
Всю свою жизнь он рисовал крыши домов, любимый город, любимых женщин на фоне огней этого города, и вот, в один прекрасный день, он обернулся. И краски упали с крыши куда-то вниз. В одну секунду он увидел всю картину, нарисованную когда-то до не него.
И губы его задрожали, а глаза стали грустными и старыми.
Хоть художник был еще не совсем дряхлый старик, он попятился, швырнул кисти в след за красками, и ухватился за вставшее навсегда сердце.
Пока он еще мог, он осматривал каждый мазок Творца и видел все свои ошибки, видел то, что он так хотел нарисовать, так мечтал изобразить. Тор что снилось ему в снах, окутанное туманом.
То, что было у него за спиной.
И вот он увидел, что тень от его небольшого дома, падает сейчас длинной полосой на лес. И вонзается в него, похищая яркость красок.
И наверху этой узкой стрелы была его крошечная тень. Мизинчик, который не в силах был заслонить заходящее солнце.
И тут глаза его закрылись, тело рухнула на влажный гудрон.
А из леса исчезла тень старого художника, рисовавшего свой любимый город.
Крыша третья. Дом.
Это была длинная асфальтовая дорога. Может быть, это был и не асфальт, но голуби этого не знали. Как не знали как называется дерево, которое их кормит, и теплой темное место, где все они живут под этим асфальтом.
Зато голуби знали, кто еще живет на этой крыше, и кто сейчас спит на горячей крышке трубы.
Это кошка. Кошка Киса, как она сама себя звала.
Эта кашка воровала у них яйца, а иногда хватала острым коготком зазевавшийся молодняк.
И котята этой кошки игрались с их перьями, перекатываемыми ветром.
И именно этой кошке иногда приносил сюда молоко мужчина, который поднимался в то темное место, где голуби спали, тоже поспать.
Кошку мало заботили другие крыши, и какие-т там деревья. Ее заботили котята и корм.
Птиц заботила свобода, кошка и ее корм.
Важно что их совсем не волновал человек, который зимой иногда пытался поймать и голубей и кошку, но тщетно.
А котят волновало все: ветер, перья, солнце, облака, с которыми почему-то не получалось играть ни в догонялки, ни в жмурки, ни подраться, ни поласкаться; их волновала мама, голуби, которые клевались, пока мама спит, и человек, который гладил их, просто так… и мама, которая царапала человека, когда он ее гладил просто так… и человек, который давал маме молока, когда она его царапала.
Еще котят очень интересовала погода. Потому, что котята все видели только первый раз – и дождь, солнце, и ветер.
А больше всего котят интересовали другие крыши. Есть ли там котята. Такое ли там солнце, такие ли там звезды. Такие ли там человеки и голуби.
Но мама молчала, почти всегда. Она только давала им голубятину, или молока, очень редко что-нибудь сладкое с помойки, которая была далеко внизу, под крышей. И ругала, очень ругала, когда они подходили к краю, полюбоваться на чужие крыши.
Крыша четвертая. Ничья.
Это был небоскреб. Который по иронии судьбы находился в самом центре города и был виден абсолютно с любой круши. Эту крушу иногда заволакивало облаками. И на этой крыше редко кто бывал - потому, что это был не жилой дом – здесь люди работали.
Кто как – кто играл на компьютере, кто просто смотрел за тем, кто играл на компьютере, а кто писал те игры, в которые играл на компьютере тот, за кем смотрел кто-то, кто может быть тоже играл в эти игры… часом раньше.
Кто-то листал книжки, от котки до корки… вначала в одну сторону, потом в другую.
Кто-то рисовал карандашиком в блокнотике на совещании, а кто-то рисовал карандашиком под глазиком.
Кто-то поправлял колготки, а кто-то ел обед.
Кто-то смотрел в окно с последнего этажа – ему вообще крыша была ни к чему, потому, что и так все было видно.
Где-то журчал ксерокс и принтер, где-то стукала печать.
А один маленький человечек, даже не знал что находиться вокруг мусорной корзины, которую выкидывал один раз в день, ровно в 17.25. Он знал много других важных секретов, которые не знал никто. Например, где находится швабра. И целый блок жидкого мыла для рук.
Еще один человек сидел, скрестив ноги под столом. Он знал, что находися вокруг мусорной корзины, и даже догадывался, где хранится жидкое мыло, а так же он знал, когда и где почесался его шеф, и когда он пригласил секретаршу, и ушел в дальний угол, чтоб ему видно не было… ведь камеры наблюдения устанавливал он.
Но и этот человек тоже не знал, что находится на крыше.
Про эту крышу не знала ни одна душа в этом городе, и ни один челоек, который под ней находился.
И только одна крыша знала, кто под ней.
Крыша пятая. Обычная.
Ранним утром, когда солнце еще только встает, и блестит в ночных лужах, не просыхающих за день. Когда кошка уже спит, а котята еще не проснулись. Пока не нашли мертвого художника и не вышли на работы люди из небоскреба, а человек приносившей кошке молоко не известно где (потому, что это никому не важно), на этой крыше появился мужчина.
Он был высоким, симпатичным, хорошо одетым и очень грустным.
У него в руке была новая пачка сигарет и зажигался.
И если б кто-то посмотрел на него, он сказал бы, что этот человек не курящий.
Мужчина посмотрел на землю, потом по сторонам, поискал взглядом знакомые места в городе, махнул рукой солнце, и куда-то вверх, потом облакам, которые появились из-за горизонта.
Потому закурил, осторожно втягивая и выдыхая дым – ему было неудобно держать сигарету, и дышать грязным воздухом.
Человек взглянул на часы, напрягся. Вынул из кармана какой-то свернутый листок, развернул его, прочитал, подумал немного, и убрав в сигаретную пачку спрятал обратно.
Зажигалку он бросил с крыши, и посмотрел как она литит почти до самого удара об землю.
Он узнал, когда она приземлилась по хлопку – хорошо, что никого рядом не было.
Потом он поежился он нарастающего ветра, улыбнулся, и попытался расслабить все мышечное напряжение, которое обрел, наблюдая за полетом зажигалки.
Забормотал себе что-то под нос… Спел даже коротенькую песенку.
Потом растоптал окурок ногой, развернулся спиной к краю крыши, и сделал один большой шаг назад.
Нога споткнулась о железный бортик, руки раскинулись в сторону, а глаза быстро зажмурились.
Ни одна крыша не услышала вскрик или стон.
Ни одно дерево не заметило, что им любуется на один человек меньше.