На Париж уже опустились сумерки...

 На Париж уже опустились сумерки, они незаметно упали на город, как байковое покрывало, неровными сгустками заполнили они бульвары, авеню и улочки и неравномерно растеклись по столице. Париж потемнел. Лишь некоторыми яркими огненными глазами смотрел он на вечернее небо. Освещены были лишь немногие районы: набережные Сены, Сите и Елисейские поля, Большие Бульвары и немного Буль-Миш. Эти людные места, постоянно наполненные толпой зевак, жаждущих зрелища, эти мощеные камнем мостовые, по которым то и дело в любое время суток грохотали повозки и экипажи, пестрели и мигали множеством фонарей, фонариков и лампочек в стиле la Louis XIV, в то время как дальше от центра и реки улочки Парижа становились все темнее и темнее, и все непроницаемее был сумрак, и все страшнее было проходить по ним в темное время суток.
 Улица Сент-Оноре находилась, не сказать, чтобы в пригороде, напротив, всего две маленькие улочки отделяли ее от пышности и великолепия Лувра, но она, тем не менее, не была ни убранной, ни даже освещенной. Вступивший на эту улицу днем человек быстро проскакивал ее, не замечая, и если бы его спросили, по какой улице он шел, то тот, вряд ли бы вспомнил ее название. Но стоило наступить сумеркам, она преображалась. Она становилась чем-то вроде болота в центре столицы моды и франтовства, она поглощала, и зашедший на нее сейчас, вряд ли бы потом вообще нашел дорогу назад.
 Дома на этой улице стояли так тесно, что порой казалось, что они вот-вот задавят тебя, сомкнутся, и ты останешься здесь навсегда, погребенный в Везувии безумия и нечистот. О канализации речи не шло, здесь даже и канав-то не было, что делало атмосферу улицы намного угрюмее и противнее и создавало еще больший контраст с праздной и роскошно убранной улицей Риволи. Квартиры здесь были немногим лучше, снимали их бедняки, которым практически не на что было жить. Да и разве согласился бы кто богаче нищих писателей и художников жить в таком безобразии?!

 В комнате, находящейся почти под крышей дома номер пять по улице Сент-Оноре было полутемно. Крохотное оконце выходящее под потолок света практически не давало, что всегда делало помещение сумрачным и странно-таинственным. Комната было обставлена очень скромно, даже бедно. В углу у стены стоял старый диван с торчащими в некоторых местах пружинами и потертой обивкой. Рядом находился столик без одной ножки, который едва стоял и чудом не падал благодаря тому, что хозяин предусмотрительно прислонил его к стене. В другом углу располагался мольберт со стоящим рядом стулом, сбоку на стене весел старинный бра. Ночник светил тускло, практически не освещая комнату, его хватало лишь на то, чтобы бросать отблески на мольберт с холстом, по которому человек водил кистью.
 Человек этот был сутул и некрасив. Длинные непричесанные волосы повязаны в высокий хвост, тонкое худое, явно болезненное, лицо выражало жуткую усталость, а трехдневная щетина на скулах и синева под глазами настойчиво кричала о том, что этот человек довольно давно не спал, а только рисовал, проводя резкие, может, даже злые мазки. Он был нервным и раздражительным последнее время, его точила болезнь, точила изнутри, и он страдал, и некому было придти и утешить в его страдании, ибо не было ничего и никого ближе ему, чем этот мольберт и его картины.
 Картин в комнате было много, очень много. Они стояли, прислоненные к стенам, стопками лежали на полу. Краски баночками громоздились на столике. Этот человек жил рисованием. Он не мог без него, как и оно не могло без него.
Его звали Жак Кюрбюзье, он был молод, но, посмотрев на его изможденное усталое и больное лицо, грязные сальные волосы и неухоженный вид, на его единственный костюм, выпачканный красками, ему давали в лучшем случае тридцать, в худшем – за пятьдесят. Дети, которые играли перед домом, боялись его, они считали его нечистым и злым демоном, который ловил и ел маленьких непослушных детей или приносил их в жертву своим ужасным богам. Поэтому при виде его они лишь жались к материнским юбкам или с криками убегали играть в соседний двор. Не только дети, все его боялись. Относились к нему настороженно и отстраненно. Пожалуй, единственная женщина, которая вступала с ним в контакт, была хозяйкой квартиры, которую Жак Кюрбюзье снимал, когда та приходила в очередной раз требовать с него квартплату за последние несколько месяцев, которые он жил задарма.
 Странную и страшную жизнь вел художник, поговаривали, что он происходил из богатой семьи де Кюрбюзье, и что мать его была дочерью барона Жана де Кюрбюзье, которому король пожаловал большой кусок земли на юге Франции за преданность и верность короне. Поговаривали, что его мать умерла при родах, а ее муж, который счел, что ребенок на него не похож, а, следовательно, не его, выслал мальчика из провинции, а сам женился на ужасно богатой и безобразно глупой баронессе д’Эвиктуар, которая польстила его своей великолепной восторженностью и лестными отзывами о нем. С тех пор Жак, приехавший в Париж, жил абсолютно одиноким брошенным скитальцем, пытаясь заработать себе на жизнь картинами.
 Но он никогда не продавал свои картины, никогда не рисовал на заказ. Каждая его работа забирала столько его сил, что он не в состоянии был лишиться ее. Он жил в каждой картине: здесь были его глаза, здесь были его губы, а там – его фигура. Картины были прекрасными и ужасными одновременно. Хозяйка, заходившая к нему и видевшая их, говорила: «Страшное дело он рисует, Жак! Картины прямо ужасные, будто дьявол вселился в холст, на котором они нарисованы!»
 Сам художник никогда не мог сказать, что он рисует. Он начинал одно, получалось другое. Будто какая-то сила водила его рукой, нанося на полотно странные мазки. Сейчас в полутемном свете на мольберте был холст, выполненный в светлых тонах. Был изображен зимний пейзаж: поле, на горизонте видны деревья, сугробы, много сугробов. Все было светлым и холодным. Вдруг кисть окунулась в черную краску, и линии начали одна за другой ложиться на снежную равнину, вырисовывая странные очертания. Жак наклонился вперед, следя за своей рукой, стремясь узнать, что появится сейчас. Кисть остановилась, и он закричал...

 Ночью хозяйка дома номер пять по улице Сент-Оноре услышала дикий, разрывающий душу крик, доносившийся из квартиры, которую уже несколько лет снимал какой-то странный художник, рисовавший страшные и мрачные картины. Женщина перепугалась, и побежала к соседу доктору Ле Пуа, побоявшись одна входить в квартиру странного человека. Она рассказала доктору, о страшном крике и попросила подняться с ней и узнать в чем дело.
Когда они открыли дверь, они поразились, какой темной была комната. Старинный бра едва освещал помещение, выхватывая из темноты очертания картин, громоздившихся везде.
- Как много картин! – поразился художник. – Видимо этот Кюрбюзье много рисует, тут даже ступить негде от этих полотен.
Они прошли в квартиру и осмотрелись, вдруг хозяйка закричала.
- Фабрис! Фабрис! Посмотри! Это он! – указывая на темный силуэт на полу.

 «25 ноября 1896 года в доме номер пять при странных обстоятельствах умер человек. Это был малоизвестный, но очень талантливый художник Жак Кюрбюзье, оставивший после себя прекрасные полотна. Он скончался ночью, за рисованием своего последнего, самого блестящего шедевра. На его последней картине изображен великолепный пейзаж: заснеженное поле, а посреди сугробов открытый гроб с человеком внутри. Над гробом в воздухе парит странное существо, а рядом надпись El Diablo...» - так писали потом в желтых дешевых газетенках, которые продавались на всех углах Парижа. А картины Кюрбюзье висят сейчас в Лувре и Музее Д’Орсэ.