Собака, ночь, одиночество

 Можете мне не верить, но в желтых и полусодранных обоях в зернышко, обгаженных за холодильником тараканами есть красота и истина реальной жизни. В кухонном столе с пошло-желтыми заварочными разводами, в посуде, отдающей Ленинградом и шестидесятыми, есть смысл. В коробках чая за мутью полиэтилена содержится что-то значительное. В пачке кефира за 16 рублей, изукрашенной детскими каля-маля есть кусочек от этой общей гармонии.
 В порванных на уровне моих глаз занавесках, двигающихся от близкого газового – для тепла – пламени и фонарном столбе за рамой скрыто что-то высокое.
 Какая-то неоспоримая, неразрушаемая правильность. Твердая и жесткая верность, как в Аристотелевой Поэтике.
 Занавесок могло и не быть. Но и в этом была бы правильность. Греки со своим драгоценным сечением чистого золота безнадежно устарели. Пышноформная Афродита на Афинском солнцепеке по сравнению с гармонией моей ночной кухни не больше, чем кулик из бурого мокрого песка рядом с пасхальным куличем.
Что я здесь делаю?
 Я услышала, как капает вода. Каждая капля придает миру плотности и устойчивости. Забивает в него сваи.
 Я сижу посреди этого невъебенно правильного мира и отдаю ему то, что нужно ему для легитимации собственной гармонии. Дыхание. Жизнь. Она же – необходимое совершенству отклонение от полной правильности, от идеала. Дыхание вообще отклонение. Мертвое идеально. Живое никогда. И все мы, живые, временно испытываем на себе неудобство этой патологии.
Что я здесь делаю?
 Следом за этой кухней, я начинаю чувствовать потайные смысловые связи в себе. Смысл приобретают шершавые руки, неотогретые ноги, нахохленное (каламбур – я хохлушка) неканоническое лицо. Смысл приобретает та черная непрозрачная внутренняя влага, в виде которой я вижу свой разум, характер, сознание.
 Я чувствую, что во все стороны от точки, на которой я сижу, разбегаются шкалы и цифры. Я сижу на нуле. Почему?
 Стыдно признаться, но мне хочется любви. Стыдно признаться…
 Интересно, мои родители хоть раз в жизни произносили слово любовь без иронии, чтобы хоть попробовать, каково оно на вкус?
 Каково оно на вкус?
 Альпийский ветер, помада за полтинник, сперма, жвачка, изжеванная кем-то другим?
 В детстве жвачкой делились.
 Дай мне твою жвачку пожевать? А? Я немного. Хочу узнать, какая она на вкус. Я верну.
 Я сижу на магнитном полюсе, на точке зеро, а за окном замогильный фонарь и беззвездное небо. Меня трясет, я смотрю по сторонам и вспоминаю немного день, институтские пустые коридоры и словосочетание смешное: конячья голова. Конячья, конячья…Рысячила по улице собака с конячьей головой и предлагала загадку, кто отгадает – тому три желания. Пошлялась, пошлялась, а потом пошла да и повесилась. Потому что на нее никто не смотрел.
Одиночество не снаружи, одиночество внутри, его, как ребенка носят под сердцем. Интересно, снился ли кому такой кошмар – быть вечно беременной.
 Хотя почему кошмар – быть вечно беременной – быть вечно не одинокой.
 Хорошо, снился ли кому такой прекрасный сон…
 Я боли боюсь. Я вообще об этом никому, но вот сейчас – вам. А вы ни-ни. Тоже никому.
 Но вообще знаете, надоело бояться. Надоело до конячьей головы.
Я сижу в совершенной кухне как в самом-самом нолике системы координат, в точке, похожей на кончик шприцевой иголки. В самом начале координат, на тетрадочке в клетку, залитой вчера компотом.
 Я хочу рвануть отсюда. Прыгнуть через козла. Я в школе через козла ни-ни. Бегу, а потом – ступор. Все.
 Сейчас бы я, наверное, в красках вообразила всю возможную боль, все возможные ссадины, переломы, синяки, кровь на матах, все варианты травм – и рванула.
Где бы найти козла…
Козлы?
Шучу.
 Я сижу попой на начале координат. За пределами видимости существует тетрадь в клеточку. Алгебра, 8 класс. Боже, можно мне быть параболой? За пределами видимости существует тетрадь в клеточку и мне совершеннейшим образом на нее плевать.
Смерть! Смерть! Смерть!, - кричали шизанутые рохирримы.
Боль! Боль! Боль!, - кричу шизанутая я.