-Ты думаешь, я буду кричать, - Марк Гурман улыбнулся жене. Отложив дымящуюся сигарету на край пепельницы, он откинулся на спинку кресла. Улыбка на его лице засветилась сильнее. Так блестит на солнце лезвие бритвы.
Марина подняла на мужа глаза, но не смогла посмотреть ему прямо в лицо. Взгляд убе¬жал в сторону, к окну, потом вернулся обратно к рисунку на ковре. Она успела только за¬метить широкий стол из черного дерева, стол, перед которым она сейчас сидела, чувствуя себя никчемной букаш-кой, сжавшейся от страха и утонувшей в мягком диване. Над столом возвыша¬лась спинка кресла, обтянутая черной кожей, а в кресле сидел ее муж.
И улыбался. Лениво расплывающийся в воздухе перед его лицом сигаретный дым делал улыбку ужасной.
- Думаешь, что я выйду сейчас из себя и сорву горло, - говорил спокойно Гурман.
Марина посмотрела на свои дрожащие руки. Пальцы нервно перебирали складки платья.
- Нет, - выдохнула тихо она.
- Тогда ты думаешь, что я выгоню тебя из дома. Действительно, я могу приказать прислуге выставить тебя за ворота. Прямо так, в этом вот пестром платьице и с су¬мочкой. Я даже могу на-бить тебе эту сумочку деньгами. Это будет последнее мое участие в твоей судьбе. Ты этого хочешь?
- Нет, - сдавленно выговорила Марина.
- Если нет, то ты, видимо, решила, что я сейчас убью тебя.
Марина вздрогнула и взглянула на мужа. Он больше не улыбался. Его лоб прорезал ряд глубоких морщин, глаза потемнели и смотрели сейчас откуда-то из темных провалов, над кото-рыми тяжело нависли брови.
- Нет, - вздрогнула она еще раз. Пальцы сильнее сжали ткань платья.
- Не бойся. - Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Сигарета устало дымилась на краю пепельницы, от нее вверх поднималась тонкая струйка дыма, которая заволновалась, ко-гда Гурман заговорил вновь. - Я не собираюсь делать тебе ничего плохого. - Он помолчал, потом до¬бавил: - По крайней мере сейчас.
Марина услышала как беспокойно бьется ее сердце. Она сидела в кабинете мужа уже минут десять, но только сейчас заметила сильные, глухие и беспокойные удары у себя в груди. Заметила и поняла, что она не одна Она не одна переживает этот разговор, с ней есть ее сердце... и скоро появиться еще одно, тоже там, в ней, только чуть ниже.
Она едва не улыбнулась. Вовремя спохватившись, Марина украдкой взглянула на мужа. Тот не смотрел на нее и потому не мог заметить, как дрогнули уголки ее губ.
Да, когда ты не одна, то не так страшно. Стало немного легче.
- Я просто хочу знать, о чем ты сейчас думаешь, - говорил Гурман. Струйка дыма танцевала в
воздухе.
-Я грязная шлюха, - сказала Марина - Я не достойна быть твоей женой.
Кресло под Гурманом заволновалось. Он взмахнул над столом рукой. Сигаретная струйка в одно мгновение разлетелась в стороны.
-Не то! - воскликнул он. - Я же говорю, что ты не о том думаешь. Если бы ты была недостой¬на, то никогда не стала бы моей женой. Я бы не выбрал тебя из сотни других дам, которые желали хоть на время соединить со мной свое сердце и из тысячи тех молоденьких шлюшек, что мечтали стать украшением стоящего у края бассейна жезлонга... - Он осекся, увидев, как при слове "шлю¬шек" побледнела жена. Тут он, пожалуй, хватил лишнего. Но сегодня была не та ситуация, чтобы извиняться. - Ты стала моей женой, потому что была мне нужна. Можешь называть это любовью, если хочешь. Но сейчас мы будем говорить не об этом.
Он дотянулся к сигарете, сбил с нее пепел и поднес к губам. Марина заметила, что муж тоже волнуется. Это было чем-то новым для Марка Гурмана. Его руки мелко дрожали, а губы, пожалуй, слишком жадно обняли фильтр сигареты, кончик которой пробежал по ней значительное рас¬стояние, когда муж затянулся.
Да, это было чем-то новым. Хотя подобную ситуацию, в которую они оба попали по ее вине, переживаешь не каждый день. И еще не известно, как повел бы себя на его месте другой мужчина
Он вернул сигарету обратно, отложив ее на край пепельницы, и выпустил едкий дым. Запах табака пополз в сторону Марины,
-Я хочу, чтобы ты рассказала мне, как это все случилось. С самого начала. Когда ты позна¬комилась с ним?
-Ты сам мне его представил. Это было четыре месяца назад, помнишь? - Марина попробова¬ла улыбнуться, но у нее ничего не получилось. - Не помню, что мы тогда праздновали. Мы были в гостях у Шиманских, и там ты подвел его ко мне и мы...
Гурман опять заулыбался - отточенное лезвие бритвы засияло вновь холодным светом. Ма¬рина внутренне содрогнулась.
-И ты сразу полюбила его?
-Я не любила его никогда, Марк, - ответила она - Я не знаю, что на меня нашло.
-И тем не менее это что-то продолжалось четыре месяца. И еще неизвестно, сколько мог-ло бы продолжаться.
-В тот же вечер он дал мне понять, что он от меня хочет...
-Конечно, он мог рассчитывать на это, - прервал ее Гурман. Он говорил с каким-то нездоро¬вым призрением к себе, отчего Марине стало еще больше не по себе. - Мне уже шестьдесят лет, а ему еще нет сорока. Он еще молод, еще красив, и мог рассчитывать на возможность утешить три¬дцатилетнюю жену старика. У него были все шансы получить то, что он хотел. И он получил.
-Я не любила его, - повторила Марина.
-Он знает, что ты ждешь от него ребенка?
-Нет.
Гурман выразительно посмотрел на нее. Черные провалы его глаз казались бездонными.
-Ты должна обещать мне, что он никогда не узнает об этом.
Марина согласно кивнула
-Я обещаю.
-Иначе…
Ее брови прыгнули вверх, губы дрогнули:
- Ты убьешь его?
-Да.
-Нет, Марк, не делай этого. - Сжимавшие платье пальцы начали ныть. Сердце тяжело ухало в груди. - Не надо.
Гурман кивнул и долго смотрел на нее, сохраняя молчание.
-Если хочешь, чтобы он остался жив, ты должна пообещать мне выполнить один мой приказ.
-Какой? - спросила Марина
-Прежде, чем я скажу тебе это, ты должна знать, что я люблю тебя. Даже после всего этого я не стал любить тебя меньше. - Усталый голос Гурмана звучал ровно и, казалось, даже не нарушал всегда царившую в кабинете тишину. Слышно было нервное тиканье настенных часов. - Ты долж¬на будешь сделать это ради будущего твоего ребенка. Я не сомневаюсь, что для тебя он много зна¬чит. Ты сделаешь это, если хочешь, чтобы Шиманский остался жив.
Он подался вперед. Его глаза чуть приблизились, однако Марина все же не смогла рас¬смотреть в них дно. Это были все те же черные бездонные провалы, которые стали еще страш-нее.
-Я люблю тебя, - повторил Гурман. - Но ты должна будешь умереть. Умереть тогда, ко¬гда я тебя об этом попрошу.
* * *
Марк Гурман давно уже стоял у окна в своем кабинете на втором этаже особняка. Он наблю¬дал за играющим на лужайке мальчиком. Малыш бегал по траве и вместо того, чтобы останавли¬ваться, когда ему необходимо было резко повернуть в обратную сторону, падал на четвереньки. Потом вставал и бежал в противоположную сторону, резво перебирая ножками по зеленой траве мягкой лужайки.
Вся эта церемония детства совершалась около плетеного кресла, в котором сидела мать ма¬лыша и жена Марка Гурмана. Она читала газету недельной давности – наверное, очередная статья о том, как можно избавиться от налипшей на ауру грязи путем целебных ванн и недельного голо-да¬ния..
Гурман улыбнулся. Малыш сделал очередной заход над своими игрушками, цветные кубики сложенные в подобие замка разлетелись в стороны. Сам малыш запутался ногами в лежащей на траве подстилке и упал на нее.
Марина посмотрела на своего ребенка, но, увидев, что тот смеется, бесцеремонно разбираясь с накрывшей его тканью, продолжила читать.
За спиной Гурмана едва слышно шепнула что-то дверь. Он оглянулся и увидел парня, кото¬рый руководил сегодня прислугой в доме. Гурман звал его Никитой, хотя у того было совсем дру¬гое имя, - ему просто всегда хотелось иметь кого-нибудь в прислуге с таким вот именем.
-Вы хотели меня видеть? - вежливо спросил Никита
-Да, - Гурман повернулся к окну спиной. - Позови мою жену. Пусть она поднимется ко мне в кабинет, а ты проследи затем, чтобы нам никто не мешал. И пусть кто-нибудь в это время зай¬мется ребенком.
-Хорошо. Может, желаете что-нибудь еще?
-Нет, - Гурман вновь развернулся лицом к окну, а за его спиной что-то тихо повторила, закрываясь, дверь.
Мальчик уже выбрался из цветной подстилки, та лежала сейчас скомканная чуть в стороне от него, и занялся своими игрушками. В данную минуту его интересовали машинки. Цветные ку¬бики, которые еще совcем недавно развлекали его больше других игрушек, были разбросаны во¬круг и лежали забытые в траве.
Марина все так же читала. Ее не волновали свежие газеты, они непременно должны были вылежать неделю или даже больше, чтобы заинтересовать ее. Новости обязательно должны были устареть, первые полосы выглядят гораздо лучше, если их тронет желтизна, и вообще газета должна иметь выдержку - как вино набрать вкус, только тогда ее можно по-настоящему оценить.
На идущей вдоль лужайки дорожке появился Никита. Он направлялся к Марине. Гурман це¬нил старательность этого парня - тот выполнял все сам, не пере¬кладывая поручение на другие плечи, хотя вполне законно мог это делать.
Да, Гурман всегда мечтал о таком старательном парне, с таким вот именем. Он попытался вспомнить настоящее имя и фамилию Никиты, но не смог. Надо будет узнать, решил Гурман. И сделать парню что-нибудь приятное. Вроде подарка на день рождения.
Никита тронул плечо Марины и обменялся с ней несколькими фразами. Она поднялась с кресла, отложила газету, поправила на голове широкополую шляпу, защищающую ее от солнца и посмот¬рела вверх. Прямо на окно, за которым стоял Гурман.
Первым его желанием было сделать шаг назад. Однако, спустя мгновение он понял, что она не видит его. Слишком яркое сегодня солнце, а окна имеют привычку блестеть в его лучах и по¬тому ничего не видно за стеклами. Все же на всякий случай он помахал ей.
Она ничем не ответила ему. Полы шляпы скрыли ее лицо, когда она опустила голову. Сказав что-то Никите, наверное, что-то на счет ребенка, потому что она показывала на него, Марина на¬правилась к дому.
Нет, она не заметила его. Гурман приблизился к окну еще и смог заглянуть в глаза своему неясному отражению. Ему не понравилось, как смотрит на него тот старик со стекла, и он отвел взгляд,
Мальчик на лужайке проводил взглядом свою маму, потом поднялся на ножки и побежал к
креслу, где она только что сидела. Никита попытался поймать его на бегу, но малыш ловко увер¬нулся от рук слуги, подбежал к креслу и схватил с него газету. Не устояв на месте, он упал на спи¬ну. Однако газету из рук не выпустил. Кажется, отпечатанному тексту действительно необходимо не-которое время, чтобы он стал на самом деле хорош. Настолько хорош, что им начнут интересо¬ваться даже двухлетние козявки.
Гурман хотел улыбнуться своим мыслям, но не мог. Слишком уж пристально и сурово смот¬рел на него из призрачного отражения старик. Гурман ощущал на себе его жесткий взгляд.
Никита расстелил на траве скомканную подстилку и начал складывать на нее игрушки. Ма¬лыш сидел на земле перед креслом и держал в руках газету.
В груди Марка Гурмана кольнуло сердце. Мир пошатнулся за стеклом. Редкие облака вздрог-нули в небе. В саду пригнули свои кроны деревья, а ветер уцепился за карниз окна и ударился о стекло.
Старик в отражении начал дрожать. Наверное, от злости. Ему все время что-то не нравилось, и потому он все время был так зол. И страшен. Страшен настолько, что иногда Гурману не вери¬лось в то, что это он там в стекле.
Да, там был кто-то другой. Особенно в это верилось тогда, когда начинало вдруг беспоко¬иться сердце. Тогда все становилось...
Ненастоящим.
Малыш развел руки в стороны. Газета легко поддалась и разошлась на две половины. Никита тоже делал что-то непонятное...Он собирал...грибы? цветы? Нет, на лужайке не росли даже оду¬ванчики, за этим строго следили...тогда что?...он собирал детские игрушки. Он поднимал их с земли и переносил по одной на подстилку. Он делал это не спеша, будто во сне. Он старался. На¬до будет его за старания...
Сердце сжалось в груди. Не заболело, а просто сжалось.
На лужайку наплыла тень. Облако закрыло солнце, отрезав яркие лучи.
Старик явственнее проступил в стекле. Гурман посмотрел на него и провалился вдруг в его глаза… Нырнул куда-то с головой. Куда-то, где не было ничего, кроме этого старческого лица..
-Ты не смеешь делать это! - послышался угрожающий рев отца - Ты...
Мать оборвала его безумным хохотом.
-Смею! - взвизгнула она - Еще как смею. Потому что это мой сын. И я воспитаю его так, как я захочу.
-Я не дам тебе, - голос отца терял силу, но в нем еще была твердь, тот стержень мужской си¬лы, который испугал бы любую женщину, но только не мать.
-Тогда я убью тебя, - выговорила четко она. - Понял? Не смей мешать мне. Это мой ребенок.
-И мой тоже, - попытался было начать вновь отец, но мать перебила его.
-И ты хочешь, что бы он вырос таким же неудачником, как и ты? Да чему ты можешь его научить? Посмотри на себя. Ты весь слеплен из дерьма, и насквозь провонял им. И ты хочешь, что¬бы таким же вырос мой сын?
-Нет...
-Нет хочешь. Ты хочешь, чтобы он был похож во всем на тебя, - шипела зло мать. - Но я не допущу этого. Я сделаю из него настоящего мужчину. И я не позволю, чтобы ты мешал мне.
-Интересно как?
-Не заставляй меня повторять дважды...
Мать больше и не повторяла это. Она это сделана. Отец больше не сможет помешать ей.
Старик в отражении начал меняться. Это был все тот же Марк Гурман, но только другой. Медленно расползались прочь от глаз и уголков рта морщины, разглаживались на щеках старче¬ские ямки и складки. Не так быстро, как все остальное, менялись глаза. Они светлели. Едва за¬метно, но все же это происходило с ними.
Таяла седина в волосах, поднимались брови. Они уже не висели тяжелыми мешками над без-донными провалами.
За окном стало темно.
Ночь. Холод. Он исходил от окна и пронизывал мальчика, который смотрел на свое отраже-
ние в стекле. Он стоял на кухне, свет был выключен, так что мальчик мог видеть, как за окном кружатся снежинки. Они касались стекла, иногда прилипали к нему, чтобы быстро растаять, но чаще просто ныряли в разлившуюся за окном черную краску, чтобы утонуть в ней.
Мальчик не замечал холод. Он видел в отражении, как слезы рисуют на его щеках мокрые до-рожки. Он понимал, что плачет, однако не чувствовал этого. Была только тупая боль в голове, же-лание остаться недвижимым и незамеченным у этого окна, хотение провалиться в черную краску вместе с исчезающими там снежинками...
Ведь она сделала это. Отец больше не помешает ей.
Она будто знала, что мальчик думает о ней. Когда он услышал ее шаги, было поздно, - она стояла позади него, уже пройдя через двери кухни, но все еще заслоняя часть света попадающего сюда из коридора. Мальчик увидел ее фигуру в отражении в стекле. Казалось, что ожила сама смерть, что витала вот уже второй день в их тесной квартирке, ожила и решила заглянуть на кух¬ню и стояла сейчас черной тенью в светлом дверном проеме.
-Марк? - спросила Смерть.
Мальчик никогда не видел ничего более страшного. Он хотел вздрогнуть, но понял, что пу¬гаться уже поздно. В груди заколотилось маленькое сердце. Мальчик сжался, глядя на качнув¬шуюся в проеме фигуру.
Она была за спиной. Это Смерть - черная, страшная, говорящая, - она пришла за отцом, ее привела сюда, в их квартирку, его мать, и заодно она заберет с собой и его - маленького мальчика
-Что ты делаешь здесь, Марк?
Он узнал голос матери, однако легче почему-то не стало. Странно, но тогда он пожалел, что это не Смерть, а всего лишь его мать. Мальчик вытер ладошкой слезы. Мать не должна была ви¬деть их.
Она подошла к нему и тронула за плечи: - Марк, - повторила она еще раз его имя.
И тогда он вздрогнул. Вздрогнул от прикосновения ее сухих рук /а может, это все же смерть? сейчас ты обернешься и .../ к своим плечам, и еще от того, как прозвучало его имя - буд-то затрещали под тяжестью сухие ветви.
-Ты что?
Она повернула его лицом к себе. Кухня сделала вокруг мальчика пол оборота, и теперь он на месте окна видел свою мать.
-Ты плакал? - Она пристально смотрела ему в глаза. Мальчику не понравилось это, и он от¬вернул голову. Она села перед ним на корточки. - Не надо плакать, малыш. Папе надо было сейчас уйти от нас. Но мы ведь будем думать о нем. - Она поправила ему волосы и погладила сухой рукой по щеке. От ее ладони исходил ледяной холод. Он рассыпался по шее мальчика, разбежался по спине и защекотал переносицу, где высыхали дорожки от слез. - Папа всегда будет с нами. А пла¬кать не надо...
Изо рта матери пахло гнилью. Мальчик старался не замечать прикосновения к своему лицу ее дыхания, он пытался не заглядывать в ее глаза, он следил за тем, как в черном платке, повя¬занном на голове матери, вьется тонкая серебряная нить. Она блестела в темноте.
-Может, ты хочешь поспать? - говорила мать. - Мы еще долго будем сидеть. А завтра отвезем папу на кладбище. Поедешь с нами?
От платка исходил запах их старого шкафа. И еще пахло горькой настойкой.
Мальчик помотал головой.
-Не хочешь? - Мать вновь коснулась его щеки. Он вновь вздрогнул от разбежавшейся по нему волны холода - Тогда останешься дома. - Она заглянула в его глаза. - Не хочешь сейчас пойти посидеть рядом с папой?
-Нет, - ответил мальчик,
-Тогда спать?
-Нет.
Она хотела сказать что-то еще, но мальчик остановил ее слова своим взглядом.
-Что? - вздохнула она
Он крепко сжал губы. Секунду он раздумывал, потом спросил:
-Зачем ты убила его?
Мать прижала его к себе. Ее острые худые руки обняли его и сжали так, что замерло в груди сердце. Он почувствовал прикосновение ее губ к своей щеке.
-Ты уже совсем большой и все понимаешь, - горячо говорила она. Ее черное платье тоже
пахло шкафом. Серебряная нить обрывалась сзади на кончике платка - Когда-нибудь ты пой¬мешь и это. Но не говори так больше никому. Слышишь? Папа просто должен был уйти. Ради те¬бя, мой малыш.
Ее руки крепче сжали его. Мальчик чувствовал у своих плеч ее острые ключицы.
- Не говори больше так. Пока ты еще маленький мальчик… Но потом, когда вырастешь, ты уз¬наешь, что нельзя останавливаться, когда идешь к цели, ни перед чем. Я хочу, чтобы ты понял это... Я хочу научить тебя этому. Ну а покаты еще мал, чтобы все понять.
Мальчик задыхался. Он не мог выдавить из себя ни звука. Тонкие руки матери душили его. Кухня опять пустилась по кругу. И перед ним вновь появилось окно - черный провал, за которым ничего нет. Только снежинки вылетали из него, чтобы посмотреть на то, что происходило за стек-лом на кухне. Одним из них хватало лишь короткого взгляда и они вновь исчезали в темноте, дру-гие, более любопытные, прилипали к стеклу и таяли.
-Марк? - встревожено произнесла мать. Голос у нее был какой-то другой, не ее голос.
Руки отпустили его. Стало легче. Мальчик вдохнул полную грудь.
-Марк, слышишь меня? - опять этот странный голос.
Снежинки исчезли. Начала таять черная краска. На ней появилась зеленая. Проступило неж¬ное пятно бледно-голубого цвета. Небесный цвет. Небо...
Марк Гурман отступил от окна, но не отвернулся от него. Тень сошла с лужайки и солнце опять запило ее своим светом. Гурман увидел лежащий в траве кубик, который, по-видимому, не подобрал Никита.
Это было похоже на картину. Детский кубик - нежное розовое пятно краски, случайная кап¬ля с кисти художника сорвавшаяся на холст и застывшая на лужайке.
Сердце оживало в груди.
Нет, это была не картина. Ветер гнал куда-то по траве две половинки газеты, которую разо¬рвал мальчик. Вздрагивало пустое соломенное кресло, решая, видимо, на какой бок ему лучше упасть.
Мальчика уже не было. Наверное, Никита забрал его с собой в дом.
Гурман почувствовал, что он не одни в своем кабинете. Он круто развернулся на месте и уви-дел свою жену.
-Я звала тебя, - развела руки Марина - Но ты не отзывался. Тебе плохо?
-Нет.
-Ты хотел поговорить со мной?
-Да - Он указан на диван. - Садись.
Время вернулось. Остановилось. Замерло. Оно исчезло. Просто перестало существовать та¬кое понятие как время. И от всего этого начала кружиться голова. Марина закрыла лицо руками и уставилась в черноту, вставшую перед глазами.
Все.
Она должна умереть. Пришло... Наступил... Исчезнувшее понятие лишило смысла рождаю¬щиеся фразы.
Прошло два года после разговора с мужем, когда она пообещала умереть рада своего сына. И ради сластолюбца Шиманского, так ловко забравшегося ей под юбку. Прошло уже столько... что она постепенно начала забывать о своем обещании. И вдруг.
Марина оторвала от лица руки. На ладонях остались влажные следы слез. Она посмотрела вокруг.
Все то же. Тот же кабинет, большой письменный стол мужа, возвышающаяся над ним спин¬ка кресла, диван, на котором она сидит. Даже занавески были такого же бирюзового цвета, как в тот день, два года назад.
-...мальчик уже достаточно взрослый, что бы обойтись без матери, - говорил Марк Гурман. С кончика сигареты, лежащей на краю пепельницы, вверх поднималась тонкая струйка дыма. Она волновалась, когда Гурман говорил: - Дальше я сам смогу вырастить и воспитать его. Я обещаю тебе...
И ковер... Марина изучала узор на нем. Ковер так и не сменили за эти два года, хотя мебель в доме меняли каждый сезон. Кабинет мужа, где она сидела, не подвергся воздействию вре... Он просто не пропускал его в себя. Его здесь не было. Здесь два года равнялись одному мгновению.
- ...Мальчик станет моим сыном, - продолжал Гурман. - Он унаследует все.
Марина плохо слышала мужа. Она думала о том, куда это вдруг делись два года. Неужели они действительно исчезли? На ней, кажется, тогда /сейчасI Было тоже цветное легкое платьи¬це...
- ... в спальне в столике лежит флакон со снотворным...
Смерть... конечно, она похожа на сон, думала Марина. Кто-то когда-то даже пожелал та¬кую смерть, если она похожа на сон.
-...Я не смею тебе сейчас указывать. Выбирай сама. Сегодня вечером мы все уедем из дома. Ты останешься одна. И сделаешь это. - Марк Гурман сломал в пепельнице сигарету и отогнал от лица дым. - А я обещаю тебе, что брошу курить.
+ + +
- Он бросит курить! - презрительно скривилась Марина, - ОН БРОСИТ КУРИТЬ!!! - закрича¬ла она. Пустой дом вздрогнул от крика, по коридорам загуляло тяжелое эхо. Барабанивший о ска¬ты дождь ударил по стеклам тысячей капель.
Она рассмеялась ужасным пустым смехом, потом приложилась в очередной раз к горлышку уже почти опустевшей бутылки бренди. Сладковатый напиток смыл с языка неприятно сухой вкус таблеток снотворного, которые она уже приняла. Марина отставили бутылку - не глядя, просто отвела руку в сторону и, когда дно посудины ударилось о журнальный столик, разжала пальцы.
-Он бросит... - хрипло выдохнула она. Силы постепенно покидали ее, начинал действовать снотворное.
Она сидела, вытянув на диване ноги, положив на спинку голову, и смотрела в высокий пото¬лок. Она ждала свою смерть... Сейчас та должна была явиться за ней. А интересно, какова она?
-Дура...-вздохнула Марина и улыбнулась. Она смотрела на горящую у потолка люстру пока играющий в хрустальных подвесках свет начал резать глаза. Тогда она согнула руку и накрыла локтем глаза
Свет исчез. Остался только дождь, что-то пытающийся крикнуть ей из-за окна Марина не могла разобрать что. Наверное, мешало стекло. Надо было открыть еще и все окна, так, как она сделала со всеми дверьми в доме. Может быть тогда было бы не так одиноко.
Сверкнула молния, Марина вздрогнула и отвела от лица руку. Она посмотрела на окно, ря¬дом с которым волновались легкие занавески. Ветер подергал карниз, моля впустить его, спрятать в доме от грозы. Глухой раскат грома прокатился над домом, потом опять все затихло...
Все, кроме дождя.
Марина посмотрела на бутылку. Там еще оставалось бренди. А во флакончике, что стоял на столике рядом, еще лежало несколько таблеток снотворного.
-Что-то меня начинает мутить, - тяжело выговорила Марина, потянувшись к таблеткам. -Надо бы принять лекарство. Ну же, будь послушной девочкой, Мариша, - Она вытряхнула из фла¬кона на ладонь еще четыре желтоватые таблетки. - Это тебе поможет.
Она хотела взять в другую руку бутылку, но остановилась.
-Фу, ты пьешь как свинья, - скривилась она - Разве могут так пить достопочтительные дамы, жены богатых мужей? - Она встала с дивана. Пол зашевелился под ногами, стена с раскрытой па¬стью камина двинулась на нее. - Спокойно.
Спотыкаясь о гладкий ковер, она добрела до бара, дернула на себя дверцу и выбрала из длин-ного ряда посуды бокал. Оставив бар открытым, она вернулась обратно к столику и наполни¬ла бо-кал бренди.
-Ну же, Мариша, это ведь не касторка. Это лучше.
Марина смотрела на таблетки, прилипшие к влажной ладони. Руки дрожали. Бренди стекал по краям бокала на пальцы.
-Будь послушной девочкой, Мариша - Губы Марины вздрогнули, она всхлипнула, чувствуя, как ее начинают душить слезы. - Ну же. Это надо для того, чтобы остался жив твой мальчик. Вы¬пей это, девочка моя. Ну же, давай!
Всхлипывая, она собрала дрожащими губами с ладони таблетки. Рот наполнился горькова¬тым привкусом порошка. Бокал больно ударился о зубы, но Марина не заметила этого. Не замети¬ла она и примешавшегося к бренди вкуса крови из рассеченной губы, только сделала несколько жадных глотков, проталкивая таблетки в себя.
Бокал отозвался пустотой, Марина отняла его от губ и увидела, как по нему сползает вниз капля крови.
-Вот и молодец, моя девочка, - прошептала она, тяжело дыша. - Вот и все. Она улыбнулась. Пораненная губа кольнула болью. - А это ничего, сейчас пройдет. Сейчас тебе станет лучше.
Она уронила бокал на стол. Тот, жалобно звякнув, сделал на нем полукруг и замер. Марина смахнула со лба холодный пот.
-Кажется, мне надо принять ванну. Она ухватилась за диван, чтобы не упасть. Стена медлен¬но двинулась в наступление, держа наготове раскрытую пасть камина - Да, надо…
+ + +
Была пустота. И в этой пустоте - холод... или даже не холод, а только легкая прохлада, кото¬рую Игорь Зданевич ощущал подушечками пальцев и частью ладони. Прохлада исходила от ство¬ла револьвера и лакированной ручки. Пустота была в голове.
Зданевич покрутил барабан, потом надавил на курок. Щелчок звонко отозвался в комнате, ба¬рабан повернулся на одно гнездо и подставил под ствол новое отверстие. Порядок.
Итак, в пустоте был порядок. Прохлада уже испарилась. Впиталась в пальцы, растаяла в ладо¬ни, которая за последнюю минуту успела здорово взмокнуть.
Отбросив барабан, Зданевич вставил в него три патрона. Три гнезда остались пустыми. Поста¬вив барабан на место, он отложил револьвер на стол и подтянул к себе папку для бумаг.
Он не спешил открыть ее, он даже некоторое время еще решал, а стоит ли смотреть в нее вновь. Все, что в ней было, Зданевнч знал наизусть. Только за последние сутки он перелистал папку с десяток раз в надежде найти то, что он мог упустить. Что стало бы спасением. Что поло¬жило бы конец всей этой истории.
Зданевич взглянул на часы, что висели на стене комнаты. Зеленые цифры электрического таб¬ло показывали половину четвертого утра. Уже скоро начнет светать. Если потянуть время еще не¬много, то не хватит сил прекратить всю эту канитель, и начнутся новые сутки, которые будут тя¬нуться бесконечно долго, час за часом, пока их не оборвет очередная ночь.
Тянуть Зданевич больше не мог. Он чувствовал, что не выдержит еще один день.
Он открыл палку. В ней содержался материал о старике, имя которому было Марк Гурман. Сейчас ему было семьдесят три года, и все его года были разложены на страницах бумаги перед Зданевичем, который искал зацепку. Какую-нибудь оплошность, которую Гурман допустил в сво¬ей жизни и которую прятал от посторонних. Каждый допускает ошибки. Они есть у всех, а тем более они должны быть у Гурмана. Так думал Зданевич. Он приказам своим людям собрать всю воз-можную информацию о старике, но то, что пришло к нему из множества каналов и легло в папку, не содержало ничего интересного.
Ничего, за что Гурман мог бы согласиться пойти на переговоры. Согласиться хотя бы не уча¬ствовать в делах. Ничего, что могло бы предотвратить смерть.
В палке было только то, что без труда мог узнать каждый, кто всерьез заинтересовался бы личностью Гурмана.
-Я думал, папаша, что за твоим лисьим хвостом остался хоть какой-то след, - улыбнулся Зда¬невич. Он поправил на столе лампу. Свет отразился в глубине его глаз, которые бегали по знако¬мым уже строчкам. - Но ты оказался крепким орешком. За тобой не осталось даже запаха. Запаха того дерьма, которым пропитано твое имя, - злобно выговорил он. - Все всё про тебя знают, но никто не может поймать за яйца. - Он вновь улыбнулся. – И, похоже, уже никто и не поймает. - Зданевич перевернул первый лист.
Марк Гурман родился в 1930 году. Рано потерял отца. Рос на воспитании матери. В остальном же его детство ничем не отличалось от детства других мальчишек военной поры. После войны за¬кончил восьмилетку. Потом три года армии. До 1956 года работал на заводе в своем родном горо¬де, вламывал на славу первых пятилеток, строил, как и все, озаренное лучами солнца светлое бу¬дущее.
Затем из родного города перебрался в Москву. Следующей датой был только 1960 год.
Зданевич размял пальцами собравшиеся на лбу складки.
-Где же ты был, папаша, все эти четыре года? Не может быть, чтобы ты так долго добирался до столицы. Даже из самой далекой Мухосрани это можно сделать за несколько месяцев, притом пешком. Дорого бы я дал, чтобы узнать, где ты пропадал.
Он поправил лампу. Свет начинал резать глаза Взгляд случайно коснулся черной фигуры ре¬вольвера. По спине Зданевича пробежал холод.
-Клянусь, палаша, именно тогда ты начал убивать. И деньги прятал, наверное, где-нибудь в зем¬ле в темном лесу, набив ими трехлитровую банку. Ты ведь знал, что тебя ждет.
В 1962 году Марк Гурман женился. Его избранницей была дочь директора предприятия, где он работал простым работягой, помогая вколачивать гвозди в общий крест очередного пятилетне¬го плана. Семейное счастье доилось недолго. В 1963 году Гурман был осужден за покушение на убийство. - Ты оступился, старый лис, - злорадно ухмыльнулся Зданевич. - Ты чуть было не ли-шился своей шкуры. Однако тебе еще повезло.
Это была первач и последняя судимость Гурмана. И, похоже, самым страшным, что он пре¬терпел из-за нее, был развод. Остальное, наверное, было похоже на легкий шок, потому что через два года Гурман был оправдан и полностью реабилитирован.
И все. Больше никакой грязи в биографии.
- Одна вонь, - скрежетал зубами Зданевич. - И кровь. Эта папка должна быть насквозь пропитана ею.
Гурман вышел из тюрьмы в тот год, когда появился на свет Игорь Зданевич. Если бы он знал, с кем спустя тридцать восемь лет сведет его судьба, он задохнулся бы в родильном отделении от кри-ка Но разве мог он знать что его ждет?
-После тюрьмы ты, старый потрох, поехал проверять свои банки в лесу. А может, сразу повез но¬вые. Я не знаю, как ты назывался в то время. Наверное, мясником. Ты убивал, пока я сосал цицку матери. И потом, когда учился в школе. Ты делал это всегда, И делаешь до сих пор.
Они почти одновременно начали заниматься бизнесом. В 1992 году Гурман создает на базе научно-производственного объединения Кристалл акционерное общество, которое служит ему прикрытием и ситом для отмьвки денег. Зданевич открывает первое ночное заведение, из которо¬го девочки отправляются прямо за рубеж, на лучшие панели столиц мира.
-Меня звали "папой", - вспомнил Зданевич. - А тебя наемным убийцей. Ты жил в законе. Ты хит¬рый лис, и ты даже не уворачивался от рук. Ты просто обходил капканы.
Гурман женился во второй раз. Второй его женой стала простая бухгалтерша. Через год у них родился сын, а еще спустя два года жена Марка Гурмана кончает жизнь самоубийством.
-Клянусь, ты приложил и к этому руку, - произнес сдавленно Зданевич. - И если б я только мог это доказать. Или ты и в самом деле чист, как младенец? И на твоих руках нет ни одного грязного пятнышка? Твой дом, стоящий в долине Золотых лимонов - ты ведь честно заработал на него. Ты копил всю жизнь, чтобы построиться там и провести тихую спокойную старость. Недолистав пап-ку до конца, Зданевич захлопнул ее. - Ты чист, папаша, - сделал он вывод. - И в этой жизни на са-мом деле побеждает сильнейший.
Он взял револьвер, закрыл глаза и раскрутил барабан. Три патрона и три пустых отсека.. Пятьдесят на пятьдесят... Игра с жизнью, которую называют русской рулеткой.
И играть в нее Игоря Зданевича заставил Марк Гурман. Это он выкопал всю грязь из биогра¬фин теперешнего руководителя рекламного агентства Игоря Александровича Зданевича. Это он...
Барабан остановился. Зданевич взглянул на часы. Четыре утра Прошлой ночью он тоже играл в эту игру и сыграет следующей, если сейчас ему так же повезет.
Опять пустота. И в ней электронное табло часов отсчитывало вспыхивающей точкой усколь¬зающие секунды. Зданевнч приставил револьвер к виску, и тот час под холодным стволом начала испуганно биться жилка. Прямо как прошлой ночью.
Он ждал, когда на табло сменятся цифры. Он отводил себе время на размышление, ведь мож-но плюнуть на все и остаться жить... сменить удобную квартиру и подмосковную дачу с шаш¬лыками и выпивкой по выходным, на тесную казенную комнату и кислую пищу..
Зданевич улыбнулся. Он уже думал об этом, и оказалось, что если подумать как следует, то лучше умереть.
Табло часов испуганно моргнуло. Светящаяся точка помедлила секунду, затем угасла. Все.
Зданевич нажал курок.
"...Мне кажется, что я опять сделал плохо. Это рассказал, мне сон. Он приснился прошлой ночью. Яне помню, что мне снилось. Когда я просыпаюсь, сон сразу забывается. А если не забы¬вается, то я все равно не магу понять его. Может быть, это потому, что я еще маленький? Ведь мне всего двенадцать...
Я уже когда-то писал, е свой дневник про этот сон. Он иногда сниться мне. Всегда, когда я его вижу, я как-то понимаю, что делаю плохо. Только не понимаю что.
Я никому еще не рассказывал про сон. Я боюсь, отец меня не поймет. Учитель... он только тот человек, который иногда приходит в наш дом. Если рассказать Никите, то он передаст все отцу, а я не хочу, чтобы он узнал про это так. Так ведь будет только еще хуже. Поэтому я ни¬кому ничего не рассказал.
Может быть, сделаю это е другой раз, когда ОН мне опять присниться. А может быть, и нет. Будет видно.
Хотя вряд ли я когда-нибудь решусь рассказать про это. Сон только говорит мне: ПЛОХО, ПЛОХО, ПЛОХО МАЛЫШ.'ОЧЕНЬ ПЛОХО, ПЛОХО, ПЛОХО... А про плохое трудно рассказы-вать.
Я только подумал, что напишу это е свой дневник. Я рад, что могу рассказать про это хо¬тя бы так. Пусть узнает сначала все моя тетрадка. Я посмотрю, что получится из это¬го..."
Сон был тяжелым. И липким. Мальчик хотел вырваться из него, но не мог. Не хватало сил. Он чувствовал, что начинает задыхаться в своем сне. Он даже хотел задохнуться там, ведь быть мо-жет тогда, получится проснуться.
Этот сон дурно пахнул. Так может пахнуть забродившее от времени варенье... или сгнившие до черноты яблоки... или плохой сон.
Еще ничего не произошло, но мальчик уже знал, что сейчас он увидит нечто плохое.
Плохое? Ха, малыш, ты увидишь кошмар! Настоящий. И это будет тебе не киношньш трю¬ком. Это будет тем, отчего ты весь покроешься гусиным страхом. Это будет...
Мальчик повернулся на кровати. Он не проснулся, он только попытался сбросить с себя по¬крывало ужаса, выпавшее на него из черноты ночи. Мертвый лунный свет, что просачивался в комнату через большое окно, коснулся лица мальчика и застыл на нем, придав мальчишеским чертам неживую бледность.
Нет, он не проснулся.
Он все еще чувствовал этот запах. Все остальное куда-то исчезло. Растворилось, растаяло в испуге перед тем что подступало. Все, что он видел ранее, превратилось в черную воронку, из ко¬торой повеяло гнилью.
Воронка проглотила и звуки. Мальчик остался один. То, чего он боялся больше всего на свете, случилось...
Багира открыла глаза. Ей не хотелось спать. Она выспалась днем на одном из своих деревьев, которые росли за домом в саду. Сейчас она вспомнила, как это было приятно и потянулась. Ост¬рые когти выдвинулись из бархатных подушечек ее лап и вошли в ковровую дорожку, устилавшую коридор. Черная пантера широко зевнула, обнажив два ряда крепких клыков, что украшали ее пасть.
Да, было чертовски здорово устроиться жарким утром на одной из веток дерева и уснуть под ее покачивания. Ветер гладил бока, расчесывая черную шерсть. Зеленая листва шептала о чем-то, рассказывая сказки, которые ей принес издалека все тот же ветер.
Под когтями пантеры в дорожке начали рваться слабые нити. Она недолго слушала их треск, потом расслабилась, догадавшись откуда он исходит. Портить вещи в доме Хозяин отучил ее то¬гда, когда она была еще лишь маленьким котенком.
Пантера встала с пола и выгнула спину. Когти проделали в дорожке новые раны. Багира ос¬мотрела длинный коридор. Таких в доме было три, и вообще сам дом был большим. Она любила бродить по его комнатам когда нечем было заняться. Однако сейчас гулять не разрешалось.
Сейчас все должны спать.
Должны. Так говорил Хозяин дома
Но ей не хотелось. С каких-то пор ночь возбуждала ее больше, чем день. Они - пантера и ночь - ведь так похожи друг на друга Они были обе черны, и Багира научилась неслышно подступать, так же, как приходила ночь.
Да, они были очень похожи.
Дом утопал в тишине. Постояв, пантера направилась в дальний конец коридора, в сторону ок¬на, за которым в бледно молочном от лунного света небе плыли черные облака Она шла вдоль стены, мягко ступая по ковру и приближаясь к светлым пятнам ночного света, что лежали на полу коридора повторяя форму квадратных окон. Когда пантера ступила на них, ее шерсть заиграла хо¬лодным металлическим блеском. Глаза засветились животной силой дикого зверя. По телу волной пробежала дрожь.
Темнота и лунный свет возбуждали ее. Она приблизилась к окну и замурлыкала, подзывая к себе поближе ночь. Пантера чувствовала, как пытается пробиться к ней сквозь толстую стену про¬хлада.
Ночь была там, за окном. Она смотрела на животное своим единственным лунным глазом, на который иногда наплывали облака. Тогда Багира закрывала глаза и ждала, когда свет вновь кос¬нется ее.
Пантера легла у окна и начала вслушиваться в тишину. Ее чуткое ухо уловило шаги. Это были шаги Хозяина. Он шел по другому коридору, этажом выше, но все же она услышала его.
Марк Гурман действительно шел по коридору этажом выше. На нем был цветной халат, кото¬рый, впрочем, в темноте утратил все свои цвета и стал похож на обыкновенную шелковую тряпку. Халат был одет поверх пижамы и стянут в поясе матерчатым ремешком. На ногах были тапочки, что делали шаги неуловимыми для его старческого уха.
Ему было семьдесят три года. Да, он был стар. По крайней мере, он сам себя считал таковым., и уже, пожалуй, ничто не могло разубедить его в этом. Каждое утро он просыпался под тяжелый аккомпанемент скручивающей все кости боли, и с каждым утром он все острее чувствовал, что ему тяжело подниматься. Сейчас он уже мог проводить по полдня в плетеном кресле на террасе или в тени сада, хотя раньше, всего каких-нибудь пять лет назад, он и представить себе не мог, что можно задремать среди дня, вытянув ноги и уронив на колени газету. И ко всему этому набору старческих замашек в последнее время прибавилась бессонница.
Он шел медленно, касаясь ладонью отопительной панели вытянувшейся вдоль всего коридо¬ра. На ночь он приказывал включать отопление. Первые летние ночи еще не так теплы, чтобы можно было обойтись без всего этого, да и артрит, поразивший сосуды Гурмана, не терпел холод.
Проходя мимо окна, Гурман посмотрел за него. Раскинувшийся за домом сад показался ему темной чащей леса. Пожалуй, деревьев действительно было слишком много. Надо будет убрать не¬сколько каштанов... Хотя завтра утром все может показаться наоборот.
Да, ночь творила странные штуки.
-Или это ты, старик, потихоньку лишаешься остатков ума, - едва слышно проговорил он своему смутному отражению в оконном стекле и зашагал дальше.
Он направлялся к спальне мальчика. Подойдя к двери, Гурман остановился и прислушался, однако он услышал только прохладное дыхание ночи, что исходило от окон и гладило его спину. И еще теплое дыхание отопительной панели, поднимающееся от стены к его лицу. Старческий слух не уловил ни одного звука. Тишина наполняла дом. Гурман еще не знал, боятся ли ему этой ночной тишины.
Наверное, к ней надо начинать постепенно привыкать, решил он. Чтобы потом не было так страшно лежать в земле и слышать, как черви подтачивают крышку гроба. Он улыбнулся своим невеселым мыслям.
Постояв, Гурман приоткрыл дверь спальни мальчика
Комнату запивал лунный свет. Он вливался в нее через большое окно, просачивался через паутину воздушного тюля и наполнял спальню серебряным сиянием. Ночь наблюдала за сном мальчика, заглядывая к нему прямо через окно. Луна хотела что-то рассмотреть здесь.
Надо будет сказать Никите, чтобы он опускал на ночь в спальне мальчика шторы на окна, по¬думал Гурман.
Он видел в серебряном свете лежащего на кровати мальчика. Одеяло доходило ему до рук и смешно тянулось к подбородку. В лунном сиянии мальчик казался совсем маленьким, Гурману даже какие-то мгновения казалось, что мальчишка не изменился за последние десять лет.
Да и не было никаких десяти лет. Сейчас ему на плечо ляжет легкая рука Марины, он почув¬ствует у себя на щеке ее теплый поцелуй и услышит признание в любви. А он ответит ей тем же.
Он ведь до сих пор ее любит.
Гурман посмотрел себе за спину. Коридор был пуст.
Гурман еще раз взглянул на мальчишку. И вновь десять лет попытались было растаять, но он не позволил им этого. Он чувствовал их тяжесть на своих плечах и в биении своего сердца. А мальчик только казался маленьким, на самом деле он уже большой. Ему двенадцать лет, и он уже умеет делать все. Гурман был счастлив от того, что сумел научить мальчика тому, чему хотел.
Он взглянул в последний раз на мальчика. Тот вздрогнул в кровати, будто почувствовал сквозь сон прикосновение взгляда Гурмана, и повернулся на другой бок, пряча лицо от наполняю-щего спальню серебряного сияния луны. Ему что-то снилось. Гурман многое бы отдал, чтобы уз-нать, что видит в своих снах мальчик.
Закрывая дверь, он успел заметить еще стоящее в ногах кровати инвалидное кресло. Затем взгляд уловил прижавшуюся к стене коробку с игрушками, над которой висели полки с книгами. Последнее, что Гурман видел, был молочный лунный свет, наполняющий туманом комнату.
Потом дверь захлопнулась, и Гурман опять остался один в пустом коридоре. И только сейчас, оставшись наедине с собой, он признался себе в одной вещи.
Он любил мальчика. Любил как своего сына. Развернувшись, он зашагал дальше, направляясь к ведущей вниз лестнице.
Гурман спустился на первый этаж и свернул в еще один коридор, в который выходили двери двух гост иных и библиотеки. Он нигде не включал свет. Боялся вспугнуть темноту, а вместе с ней и тишину, погрузившую дом в летнюю ночь. Наверное, нет ничего хуже, чем напугать ночью тем¬ноту. Она всегда сможет отыграться. Ведь потом все равно придется выключать свет.
В коридоре Гурман остановился. Он заметил лежащую у окна тень пантеры. Он плохо видел ее, но знал, что та сейчас следит за ним широкими черными прорезями желтых глаз. Он чувство-вал это. Как бы ни вела себя тихо пантера, он всегда чувствовал ее присутствие радом.
-Иди ко мне, мой котенок, - сказал Гурман. Слова его были не громче вздоха, но Багира услыша¬ла его.
Тань в дальнем конце коридора зашевелилась, сжавшаяся в клубок чернота ласково мяукнула и поднялась на четыре лапы. Выгнула спину, царапая острыми когтями дорожку, широко зевнула, показав клыки, и побежала в сторону старика. Падающий из-за окон в коридор лунный свет играл серебром на черной шерсти пантеры
Гурман беззвучно рассмеялся. - Иди сюда.
Пантера остановилась в двух шагах от старика. Ее хвост изогнулся и потерся о ковровое по¬крытие пола Гурман видел сейчас ее глаза-щелки зрачков, которые были днем такими узкими, что их едва можно было рассмотреть, стали сейчас большими и почти круглыми. Пантера приот¬крыла пасть и беззвучно мяукнула, отводя взгляд от глаз Гурмана
Она хотела о чем-то попросить, но не решалась. Хвост замер в сантиметре от пола, и только са-мый его кончик продолжал изгибаться то вверх то вниз. Багира выпустила в дорожку когти и по-рвала несколько нитей. - Хочешь на у лицу? - улыбался Гурман. - Идем, погуляешь. Сегодня я вы-пущу тебя.
Он развернулся н направился в сторону выхода
-Это луна так действует. Ей, наверное, нечего делать сегодня ночью, так она решила не давать нам спать. Это она так возбудила тебя, мой котенок.
Гурман не оглядывался. Он знал, что пантера следует за ним, хотя и не слышал ее шаги. Он знал, что стоит ему оглянуться, и он увидит ее тень - так человеческая тень всегда покорно следует за своим хозяином. И она всегда молчалива и неслышима, однако это не значит, что она решила отстать.
Гурман приблизился к входной двери и распахнул ее...
ПЛОХО
Тьма расступилась. Мальчик увидел большую комнату. На стене висели электронные часы. Мальчик узнан их, узнал по маленькой мигающей точке. Он не успел рассмотреть цифры, потому что комната как бы развернулась. Стена отошла вправо, часы отвернулись от него, и мальчик уви¬дел письменный стол. На столе стояла лампа. Из ее плафона исходил ярко-оранжевый сноп и за¬бивал желтым светом стол.
Мальчик заметил лежащую там папку. На ней застывали темные пятна.
Крови.
Он как бы воспарил над столом, поднялся к потолку комнаты. Всколыхнулась люстра, кото¬рую он едва не задел, и сон наполнился хрустальным перезвоном ее подвесок.
Мальчик увидел опрокинутый стул. Рядом лежал мужчина Его голова покоилась в потемнев¬шей луже крови, которая выбежала из маленького отверстия у него в виске. Вздыбленные на за¬тылке волосы слиплись в грязно-серые сосульки. Раскрытые глаза отражали бессмысленную кар¬тинку комнаты.
Мальчик увидел себя в его глазах и испугался. Губы мужчины вздрогнули, из уголка рта на подбородок выбежала тонкая живая струйка крови и нарисовала ему кривую улыбку.
- ...гаденыш, - прохрипел мужчина Улыбка стала шире. Кровь стерла его губы и нарисовала широко распахнутую пасть, полную крови. Она выбегала изо рта мужчины густыми волнами и за-ливка щеку. Мальчик задрожал. - ... ты убил меня ...
Мальчик вскрикнул.
Изо та мужчины ударил фонтан. Он был красным.
ПЛОХО.
Мальчик вздрогнул и открыл глаза. Кровать испуганно вскрикнула под ним, но крик ее был слабым и потому ночная тишина без труда и в одно мгновение справилась с ним.
Когда дверь открылась, Багнра зажмурилась, настолько приятным было хлынувшее на нее с улицы чувство.
Прохлада нахлынула на нее, пронизала шерсть пантеры и заставила всю ее вздрогнуть, всю, от застывшего кончика хвоста и до лап, когти которых слегка царапнули пол. В нос ударил запах ночи - чуть влажный, но от этого еще более приятный вкус черного неба и сияющей луны. Ночь обняла пантеру и повлекла к себе. Багнра не могла противиться этому. - Иди, - сказал Хозяин.
Багира выбежала на улицу. Она остановилась на небольшой площадке перед входом и вслу-шалась в стрекочущие звуки ночи. Они еще больше возбуждали ее. Она могла простоять так не¬определенно долго, слившись с темнотой и тишиной и слушая ночные грели сверчков, если бы не собаки, охранявшие дом.
Услышав их рычание, Багира сжалась. Два тупоголовых бульдога никак не могли свыкнуться с существованием в доме черной пантеры. Чтобы дело не дошло до грязного собачьего лая, что мог испортить всю ночь, Багира побежала в направлении зеленой ограды, за которой начиналась лу-жайка.
Первое, что он увидел, была светло-молочная дымка. Туман плавал над ним вверху, стирая пока очертания того, что называлось комнатой. Мальчик даже успел подумать, что он еще не про-снулся. Или проснулся, но не до конца, так что сон еще продолжается... Или это сон просо¬чился из своего царства сюда, в комнату мальчика, и сейчас плавал в ней молочным туманом. И хотел напугать еще больше.
Это неясное чувство потерянности длилось всего несколько секунд. Потом мальчик узнал очертания серого потолка и поднимающихся к нему стен, оклеенных обоями, на которых танце¬вали герои мультсериалов. А туман растаял. Испарился, будто бы его и не было.
Мальчик осторожно повернул голову, посмотрел в окно и столкнулся взглядом с ночью. Луна ярко светила в темном небе, заглядывая в комнату мальчика.
Он пошевелился на кровати, сбросил с себя одеяло и сел. Мальчик вспоминал свой сон. Впер¬вые он помнил все. Каждое слово, которое сказал ему сон, каждое чувство, что подарили ему цве¬та. Опустив ноги вниз, он нашел тапочки, встал с кровати и подошел к окну.
Черное небо отдалилось. Оно не хотело, чтобы мальчик приближался к нему. Только круглый глаз луны все так же ярко светился где-то в его глубине.
Мальчик посмотрел вниз, во двор, и увидел стоящую на площадке пантеру. Отец опять вы¬пустил Багиру на ночь из дома. Она недолго постояла посреди площадки, потом быстро побежала к кустам. Одним легким прыжком она преодолела зеленую изгородь и скрылась в темноте.
Стоя у окна, мальчик опять вспомнил все, что приснилось. Он хотел проверить, не забыл ли он что-нибудь. Нет, вроде не забыл. Он отошел от окна приблизился к своему столу, включил лампу и сел.
Тетрадь лежала в глубине нижнего ящика Достав ее и раскрыв, мальчик взял ручку и скло¬нился над столом. Он прочнтал предыдущую запись в дневнике, посидел немного, собира¬ясь с мыслями, и принялся писать.
".. Мне снова приснился мой сон. Сейчас ночь. Я проснулся, и пока мне не хочется спать. Ба¬гира тоже не спит. Она гуляет вокруг дома. Ей тоже, наверное, снятся плохие сны.
Я видел во сне мужчину с простреленной головой. Я узнал его. Это был Зданевич. Он сказал мне во сне, что это я его убил. Но это не так. Я только был несколько раз е его доме, а потом оставил в его кабинете бумаги, которые дал отец. И все. Его убил кто-то другой, а не я. Но он почему-то сказал мне, что это сделал я.
Плохой сон.
Лучше бы я действительно его убил. Тогда мне не приснилось бы это, а приснилось бы что-нибудь другое. Или было бы не так страшно.
Мне тогда могло присниться то, что я видел е прошлый свой сон. Он тоже был плохим..."
+ + +
-Ха-ха! - Деев пригладил ладонями мягкие подлокотники кресла и улыбнулся вещающему с экра¬на о новостях диктору. Она только что сообщила, что утром в районное отделение милиции по¬ступил сигнал. Выехавшая на вызов группа обнаружила труп мужчины, в котором сразу был опо¬знан руководитель крупнейшего телевизионного агентства входящего в ассоциацию 'Тройка" Игорь Зданевич.
Деев вытянул перед собой ноги, сбросил тапочки и почувствовал приятное прикосновение бу¬харского ковра. Он продолжал улыбаться. Солнце через окно слепило глаза, и Деев щурил¬ся от бархатного прикосновения его лучей.
-... происшествие произошло около четырех часов утра. На звук выстрела прибежали родствен¬ники Зданевича, однако ничем уже не смогли ему помочь. Он был мертв. Он покончил собой в своей семикомнатной квартире в самом центре города. Орудием для сведения счетов с жизнью, послужил револьвер...
-Браво! - Деев поапплодировал экрану телевизора. Диктор никак не отреагировала на его хлопки, она продолжала читать текст с только что положенного на ее стол листа. Выражение ее лица ос-тавалось печальным, голос едва заметно дрожал, стараясь придать случившемуся оттенок трагиз¬ма.
- ...Это уже вторая смерть руководителя Тройки. Как мы помним, совсем недавно, при весьма за¬гадочных обстоятельствах ушел из жизни Семен Куравлев. В средствах массовой информации уже тогда высказывалась мысль о том, что в телевизионных кулуарах идет борьба за власть. Сейчас все это начинает подтверждаться фактами. Кто-то стремиться занять место Тройки...
-Еще раз браво! - криво улыбнулся Деев и ткнул указательным пальцем в экран телевизора - На¬конец-то вы там кое-что начали понимать.
-...последнее лицо из руководящей тройки компании это Виталий Шиманский. Мы предлагаем вашему вниманию отрывок из интервью.
Указательный палец Деева дрогнул и чуть согнулся. Глаза сузились, собираясь как следует рассмотреть то, что появиться сейчас на экране, и солнце, пробивающееся через жалюзи, исполо¬совано их огненными вспышками.
Улыбка на лице Деева померкла. Остался только грязный разрыв губ, из-за которых виднелся изготовившийся к укусу ряд зубов.
На экране появился Виталий Шиманский.
-Скажите, вы как-то связываете две смерти ваших коллег по бизнесу? - спросил голос за кадром.
-Безусловно, - кивнул Шиманский. Ветер поднял воротник его черного плаща и хлестнул им Шиманского по щеке. – Это, по-моему, ясно сейчас всем. Нас преследуют и хотят, чтобы мы убра¬лись с телевидения. Две случившееся трагедии тому свидетельство.
Интервью бралось у дома, где жил Зданевич. В воздухе угадывалась предрассветная мгла. Ве¬роятно, снимали ранним утром. У подъезда стояли две машины милиции, скорой помощи уже не было видно.
-Что теперь будет с Тройкой
Шиманскнй подернул плечами.
-Я примерно знаю, что вы хотите спросить. Не уйдем ли мы с телевидения?
-Да.
-Нет, не уйдем. Пока я и сам в состоянии справиться с делами компании. Естественно мы понес¬ли две совершенно невосполнимые утраты, и Тройка уже не будет существовать в том привычном всем виде. Нам придется многое изменить, однако главное, что мы будем видеться с вами на эк¬ране, я обещаю.
Разрыв на лице Деева дрогнул в презрении. -Посмотрим, - неслышимо выдохнул он.
-Вы не боитесь?
Лицо Шиманского помрачнело.
-Боюсь. Я давно уже страшно напуган. Напуган тем, что, если цепочка убийств будет продол¬жаться, я стою в ней следующим. Но одно я могу обещать точно - сейчас кончать жизнь само¬убийством у меня нет желания. И наоборот, есть только желание работать. Тройка должна жить.
-Я хотела бы пожелать вам того же...
Деев разогнул указательный палец и прицелился. Шиманский был близко, в всего в несколь¬ких метрах. Настолько близко, что Деев на несколько секунд забыл, что целиться пальцем в горя¬щий экран телевизора.
Шиманский кивнул.
-Спасибо.
-Получи. - Деев выстрелил. Пуля должна была угодить Шиманскому прямо между глаз, и навер¬няка угодила бы, если бы экран не мигнул и не появилась бы хорошенькая диктор телевидения. Пуля досталась ей. Прямо в сердце. Деев разочарованно уронил руку обратно на подлокотник кресла.
-И еще один интересный факт, - сообщила диктор. - В кабинете Игоря Зданевича, где он покон¬чил с собой, на его столе лежала папка. В ней содержался материал о Марке Гурмане, семидеся¬тидвухлетнем руководителе акционерного общества "Кристалл". В палке толщиной в три санти¬метра вся его жизнь, начиная от рождения и до событий последних недель...
Деев осторожно положил затылок на спинку кресла. Он, не мигая, смотрел на экран, впиты¬вая каждое слово вылетавшее из динамиков телевизора.
-Зачем это понадобилось Зданевичу, для чего он хотел использовать этот материал - неизвестно. Следствие только начало свою работу. Более подробно об этом событии вы узнаете из нашего дневного выпуска новостей...
И тут зазвенел телефон. Деев вздрогнул от неожиданности. Он взял пульт дистанционного управления и выключил телевизор. Потом дотянулся до трубки, выдвинул из нее антенну и вклю-чил связь.
-Да, - коротко выдохнул он в трубку.
-Здравствуйте, Анатолий Дмитриевич, - приветствовал голос с другого конца телефонной линии. Деев сразу узнал его, - Это Саванюк. Я только что смотрел новости.
-Да, я тоже видел, - покивал Деев. Слишком возбужденный голос Саванюка всегда немного раз¬дражал его.
-Это было сделано первоклассно. Я же говорил, что Гурман есть Гурман.
Деев размял пальцами лоб. Он хотел разгладить морщины, но смог только нащупать там боль, которая сразу хлынула к вискам. Он поморщился.
-Однако этот Гурман замочил свои ноги. Вот что, Саша, я жду тебя у себя к обеду. Приезжай. Об-говорим что делать дальше.
-К двум часам устроит?
-Да, отлично.
-Тогда отбой.
-Пока - Деев отключил связь, сложил антенну и отложил трубку. Он долго сидел в кресле, сло¬жив на груди руки и глядя на яркие солнечные полосы жалюзей. Потом он закрыл глаза, поправил свое тело в кресле и начал думать о предстоящем разговоре с Саванюком.
Деев остановился и отстегнул от ошейника поводок. Пес - молодая немецкая овчарка черной масти - несколько секунд стоял на месте, глядя на порхающих над лужайкой бабочек. Потом его тело вздрогнуло, задние лапы спружинили перед первым прыжком, и пес бросился в погоню за белыми мотыльками, что кувыркались в потоках воздуха. Деев рассмеялся.
-Хороший пес, - улыбнулся Саванюк, глядя на то, как легко и высоко прыгает овчарка - Сколько ему?
-Полтора года. До него у меня был терьер. Глупая собака Он успокоился только под старость и, кажется, сделал это для того, чтобы умереть.
Деев сделал пригласительный жест, предлагая прогуляться дальше по песчаной дорожке, что причудливо виляла между деревьями.
-Я хотел поговорить о третьем, - сказал он, скручивая поводок. Он наматывал его на руку, вокруг ладони, стягивая в тугое кольцо.
-О Шиманском, - улыбнулся Саванюк.
-О нем и еще о Гурмане, - добавил Деев. Кончик поводка с металлическим карабином лег ему в ладонь, и он крепко сжал его, так, что розовые костяшки пальцев стали белыми. - И даже больше о Гурмане. Я хотел посоветоваться с тобой на его счет. Дело в том, что старик не нравиться мне. Зда-невич собрал на него целую папку материала, а раз это сделал он, то Шиманский, я боюсь, сможет сшить из Гурмана две такие папки.
-Ему семьдесят два, - развел руки Саванюк. Полы серого пиджака, в который он был облачен, разошлись в стороны и легкий ветер, который, казалось, только этого и ждал, ухватился за бордо-вый
язык галстука. - Он прожил большую жизнь. Я только удивляюсь, почему Зданевич так мало со-брал на него материала.
Деев строго посмотрел на своего собеседника
-Мне не до шуток, Саша. Нельзя, чтобы в этой истории кто-то докопался до моего имени.
-Этого не будет, - все так же беспечно заявил Саванюк.
-Если Гурманом интересовался Зданевнч, - продолжал Деев, - то об этом наверняка знает Шн-
манский. А сейчас, когда он остался один из этой святой троицы, он будет в десять раз осторож¬нее. И имя Гурмана он профильтрует десять раз. И я боюсь, что он найдет какой-нибудь мусор.
Саванюк слушал своего шефа. И еще то, как новые туфли приминают на дорожке песок. Сей¬
час он хотел и себе такую дорожку, такой дом и такого беззаботного пса, которому есть где раз¬
вернуться на большой лужайке. Хотел идти, как Деев - в простых широких штанинах, рубашке на¬
выпуск, застегнутой только на две пуговицы в самом низу, чтобы скрыть растущее брюшко, и
быть обутому на босую ногу в сандалии, позвякивающие при каждом шаге застежками от Гуччи.
Саванюк кивнул.
-Да, верно. Но Гурман стрелянный воробей. Десять раз стрелянный. И вряд ли кто-нибудь до него дотянется.
-Когда ты сказал вряд ли, мое сердце дрогнуло, - произнес Деев. - Я не люблю эти слова.
Да, он хотел бы, чтобы рядом вот точно так же вышагивал, стараясь подстроиться под его про-гулочный шаг, кое-кто из особо приближенных. Кто варился бы рядом в отутюженном костю¬ме, новых туфлях и кому сдавливал бы горло галстук. И кому он - Саванюк - мог бы говорить о том, что ему не нравятся кое-какие слова.
-И что вы хотите? - спросил он.
-Не знаю. - Деев оглянулся на пса, залаявшего на взлетевших высоко бабочек. - Не знаю, - по-вто¬рился он. - Быть может найти для Шиманского кого-нибудь другого?
-Это займет очень много времени, - возразил Саванюк. - Или мы уже можем подождать?
-Нет, времени у нас нет, - покачал головой Деев. - Совсем нет. Но Гурман становиться для нас опасен. Он уже замочился. Еще шаг, и он может утянуть нас всех. Я хочу... - Деев остановился. - Я хочу, чтобы...
Саванюк заглянул в глаза своего шефа, и тот осекся. Фраза оборвалась.
-Что хотите?
-Нет, ничего. У тебя действительно нет на примете в замену Гурману?
-Сейчас нет. Лучше него никто не справиться с этим.
-А кстати, как он работает, этот Гурман? - поинтересовался Деев, разворачиваясь в обратную сторону и направляясь обратно к дому. - Он ведь чертовски стар.
-Этого никто не знает, - сказал Саванюк с сожалением. Он сожалел о том, что они не пошли дальше, а повернули назад. Дальше, кстати, они еще никогда не заходили, а Саванюку хотелось посмотреть насколько простираются владения его шефа - Говорят, что это делает его сынишка. Хотя это не правда. Мальчишке всего двенадцать, он прикован к инвалидному креслу и ни¬когда не выходит за пределы дома. Так что, как видите, все это чьи-то шутки. А на самом деле не знает ни-кто.
-Странно, - заметил Деев.
-Да, очень странно, - согласился Саваяюк. - Ведь старик последние два года тоже не покидал свой дом в Золотом Лимоне.
-Ладно, - Деев ударил себя поводком по ноге, - как бы там ни было, а Шиманский должен от-пра¬виться вслед за своими двумя собратьями.
Главное было сказано. Шнманскнй должен умереть. Все остальное, что говорилось сейчас, было относительной ерундой. Сердце Саванюка забилось чуть чаще, но не настолько, чтобы тот поддался какому-либо волнению.
-Тогда эта троица станет по-настоящему святой, - прибавил Деев, и поводок еще раз несильно хлестнул его по ноге. - А Гурман...
Саванюк поднял вопросительно брови, ожидая продолжение. И оно, хоть и с опозданием в не-сколько долгих секунд, последовало:
- ...О нем я еще подумаю. Но я хочу, чтобы ты вот что имел в виду. Если имя Гурмана еще мельк¬нет каким-либо образом, в связи с Шиманским или еще как-то, то он должен будет исчез-нуть. Ис¬чезнуть быстро. Молниеносно. Так что уже сейчас поищи к нему подходы.
-До него трудно достать.
-Достать можно все, было бы желание, - сказал Деев. - Даже звезды с небес. - Он поднял голову вверх и посмотрел на чистое небо - Как думаешь, сегодня будет дождь?
-Не знаю, - ответил Саванюк и тоже посмотрел вверх. Его глаза не выдержали чисто-голубой взгляд неба, и он отвел их в сторону.
+ + +
«... Учитель только что ушел. Я остался один, и решил написать. Мне опять страшно. Во дворе много людей. Я видел их через окно. Все они оттуда, из-за забора нашего дома. Рань¬ше я никого из них не видел. Но все давно я ненавижу их. Если бы отец разрешил, я убил бы их всех. Я приказал бы закрыть ворота и пустить по ограде напряжение, чтобы никто не смог убежать.
Я видел их глаза. В них голод. Такие глаза бывают у Багиры, когда она ходит с плохим на¬строением. У всех этих людей глаза еще хуже. Когда я выхожу в город по просьбе отца, я всегда и у всех вижу такие глаза. Отец, наверное, прав сто раз, когда говорит, что мир за оградой на-шего дома очень плохой.
Очень.
Все эти люди у нашего дома оттуда, из того мира. Они кажутся, голодными и потому злы¬ми. Они все из нервов. Мне кажется, что каждый из них может наброситься на меня и укусить.
Я испугался их. Они плохие. Я бы всех их... но отец не разрешит мне, я знаю.
Они испортили мне настроение. Утро началось не очень хорошо. Кажется, я не порадовал, се-годня учителя, но как я мог думать об уроках, если я чувствую собравшуюся за окном злобу.
Зачем отец пустил их к дому?
И Багира до сих пор еще не вернулась..."
Марк Гурман выключил телевизор. Он только что посмотрел дневной выпуск новостей. Вер¬нее лишь ту его часть, в которой речь шла о нем. Его не мог не обеспокоить тот факт, что каким-то образом на столе Зданевича обнаружена целая папка сведений о его персоне. И на этой папке, по словам диктора, была кровь Зданевича.
Черт его знает, что имела в виду диктор. Было ли в ее словах лишь то, что на палке обнаружи¬ли капли крови, брызнувшие из головы Зданевича, когда тот пустил себе пулю в висок, или то, что вина за кровь директора рекламного агентства лежит на нем, на Марке Гурмане? Или и то и дру¬гое сразу? И вообще, было ли это догадкой или нет?
Черт бы побрал этих телевизионщиков с их любовью к глубокомысленным фразам. Из ново¬стей никогда ничего нельзя было узнать толком. Дело прояснится только тогда, когда сюда явить¬ся следователь, а ожидать его персону следует не раньше вечера, потому что ему сначала придется обойти немало чиновников, чтобы получить разрешение на въезд в Золотой Лимон.
Гурман смахнул рукавом халата с верхней крышки телевизора пыль. В доме убирались плохо, надо было это признать Плохо, потому что в прислуге не было женщин. Их Марк Гурман не тер¬пел больше пыли.
Да, придется ждать до вечера. Только тогда все проясниться. Прояснится и содержание пап¬ки. Об этом Гурман тоже волновался, хотя и был уверен, что Зданевичу ничего не удалось отко¬пать, ничего такого, что могло бы положить тень на фамилию Гурмана. Иначе милиция давно бы¬ла бы здесь. С ордером.
Гурман слегка толкнулся от телевизора, тот закачался на тонкой ножке подставки. С каких-то пор старческому телу необходим был для начала движения толчок, тогда не так беспокоилось при начале ходьбы сердце. Он направился к окну, желая выглянуть во двор.
Итак, Зданевич свел с жизнью счеты. Гурман в душе улыбнулся, однако его лицо оставалось бесстрастным. Такой вид смерти устраивал его. Не пришлось опять посылать в город мальчика с пистолетом. Зданевич решил все сам. Гурман ждал этого, ведь такой исход и предпо¬лагался когда он раскапывал вторую, никому неизвестную жизнь Игоря Зданевича.
Однако сейчас марка Гурмана волновало еще и то, устроит ли такой вид смерти Господа. В последнее время, в силу своего возраста, чувствуя на затылке дыхание своей смерти, Гурман часто задумывался об этом. Когда придется предстать пред последним судом, ему хотелось, чтобы в ви¬ну было поставлено как можно меньше грехов. Раньше он как-то не задумывался об этом. Но раньше смерть была так далека... Если бы Гурман раньше знал что чувствует семидесятилетний старик, то совершил бы гораздо меньшее количество смертных грехов. А так он нагрешил столь¬ко, что те-перь ему иногда казалось, что уже все равно как сложиться дальше его жизнь - все равно впереди адское чистилище.
И все же хотелось уже хотя бы сейчас быть менее грешным.
Хорошо, что Зданевич сделал это сам.
Плохо, что у него появилась эта папка. Это значит, что "Тройка" интересуется им. И значит, что следующий - третий и последний человек, на которого поступит заказ, будет в несколько раз недосягаемее, чем Зданевич.
Но мальчик должен справиться и с этим.
И тогда во дворе будут опять репортеры, которые работали гораздо быстрее милиции и умели доставать пропуска в Золотой Лимон так ловко, как только фокусник умеет доставать из рукава нужную карту.
Гурман приблизился к окну и выглянул во двор. Газетчики, радиорепортеры, бессменные ве¬дущие крикливых газетных колонок и почти бессмертные голоса ведущих криминальных хроник -короче говоря все те, кого Гурман почти ласково называл иногда крысенышами, были сейчас вни¬зу на площадке перед его домом. И ждали его - Марка Гурмана, который отлично знал, что им на¬до от его скромной стареющей персоны.
Они уже долго ждали. И будут ждать еще дольше, если действительно хотят увидеть его. Воз¬можно, к тому времени, когда он снизойдет к ним со своего второго этажа, какая-то их часть ис¬чезнет отсюда. Но найдутся и те самые стойкие, что готовы сидеть без еды и сна неделю, только бы дождаться того, чего хотели.
Гурман криво улыбнулся.
Он знал немногих из тех, кто пришел сегодня к его дому. А знакомиться с остальными у него не было желания.
Так что пусть ждут.
Он толкнулся от подоконника, развернулся и направился к двери, чтобы выйти в коридор.
В нем сразу можно было угадать учителя. Ну или по крайней мере одного из тех, у кого голова забита разными премудростями исходящими от сложных наук и долгих размышлений.
Он был высок, однако весь его рост крала сутулость. У него была угловатая подпрыгивающая походка и всегда устремленный вниз взгляд - он будто шел по чьему-то следу. Именно потому, что он смотрел себе под ноги, он не сразу заметил Гурмана. А тот позволил себе понаблюдать за учи-телем пока он, вышагивая по коридору, приблизится настолько, что сможет наконец-то заме¬тить хозяина дома.
На учителе был серый костюм, переживший, наверное, не один десяток раз химчистку, не¬много помятый и немного великоватый для его сухой фигуры. За те деньги, которые ему платил Гурман за обучение мальчика, учитель мог бы пошить костюм у лучшего портного города. Мог бы сменить застиранную рубашку темно-синего цвета на какую-нибудь другую с бархатными манже¬тами и позолоченными пуговицами. Мог бы так же выбрать себе галстук, который был бы менее криклив по сравнению с тем, что был сейчас на нем. А старый затертый саквояж сменила бы сум¬ка из крокодиловой кожи. И очки имели бы оправу, сделанную из панциря черепахи.
Гурман гадал, куда мог тратиться учитель, если он по-прежнему ходит в старых зашнурован¬ных туфлях и с невзрачными механическими часами, но так и не смог ничего придумать.
Между тем он рисковал остаться незамеченным. Учитель был уже рядом и собирался пройти мимо, оставив незамеченным старика Гурмана, чей пестрый халат служил лишь ярким дополне¬нием к мыслям.
- Здравствуйте, - первым приветствовал его Гурман.
Учитель резко остановился и повернул голову. Какие-то мгновения в его глазах сквозило не¬доумение. Откровенное недоумение по поводу того, что за пожилой человек в домашнем халате перед ним, что это за место, в котором он находится, и вообще как он здесь оказался. Потом его глаза чуть сузились, всматриваясь внимательнее в Гурмана, на лице появилась приветственная улыбка, и только тогда учитель кивнул:
-А, добрый день, - он с готовностью подошел к Гурману. - Извините, я задумался и не сразу вас заметил.
- Ничего, бывает, - понимающе сказал Гурман, тронул локоть учителя, предлагая тому про-должить свой путь, и зашагал сам рядом. - Ну, как успехи у нашего ученика?
-Хорошо, если говорить в целом, - ответил учитель. - Но сегодня он был немного рассеян. Мне даже показалось, что немного расстроен. Его все время что-то отвлекало, и он никак не мог вклю-читься в работу. У мальчика что-то случилось?
Гурман ответил не сразу.
-Нет, ничего такого, о чем я бы знал.
-Вообще, если говорить честно, он у вас способный мальчик.
-Я знаю, - усмехнулся Гурман.
-Нет, я вполне серьезно, - говорил учитель. - Ему обязательно надо будет продолжить образова¬ние, если только он сам того захочет. Я думаю, что вы в состоянии это сделать, не смотря на его положение. Я имею в виду инвалидность. Он очень способный и как раз сейчас эти способности ему надо развивать. Я уверен, что когда-нибудь буду гордиться, что у меня был такой ученик.
Если бы ты знал хоть двадцатую часть правды о мальчике, то ты никогда не переступил бы порог этого дома, подумал Гурман. Ты боялся бы приблизиться к нему, как к улью полному взбе¬шенных пчел.
Гурман кивнул.
-Я тоже надеюсь на это.
Они остановились у спускающейся вниз лестницы. Внизу стоял Никита.
-Вас проведут через другой выход, - сказал учителю Гурман. - Сегодня у меня маленькая пресс-конференция.
-По поводу чего? - поинтересовался учитель.
-Об этом вы узнаете из газет, которые как всегда больше наврут, чем напишут, - рассмеялся Гур¬ман. - Я просто не хотел бы, чтобы вы столкнулись с кем -либо из этой голодной оравы.
-Да, мне тоже как-то неохота с ними.
-До свидания, - попрощался Гурман.
-Всего хорошего, - кивнул учитель и начал спускаться вниз по лестнице. Гурман следил за ним до тех пор, пока Никита не принял его в свои руки, потом развернулся и пошел в комнату мальчи¬ка.
Им нужно было поговорить.
-Ты плохо вел себя.
Мальчик почувствовал под собой холод. Это все кресло - оно похолодело от слов отца, стало неудобным, будто тоже осуждало. Мягкое сидение выставило свои острые бока, пластиковые руч¬ки неприятно врезались в локти мальчика. Он сложил руки на коленках и сжался - тоже стал весь острее, чтобы ответить креслу, которое было всегда и во всем согласно с отцом: ты плохо вел се¬бя, дрянной мальчишка, и потому следует тебя немного наказать.
-Учитель опять недоволен тобой, - говорил отец. Он стоял у окна и смотрел во двор, где перед входом собрались люди из-за ограды. Мальчик мог видеть только спину отца, однако он не смот¬рел на нее, он слышал голос отца и представлял его лицо... - Он ушел, расстроившись. Он говорит, что ты никчемный ученик, что ты не можешь справиться с простейшим...
Лишь однажды мальчик решился взглянуть на отца, когда тот сердился. Это было давно, но мальчик навсегда запомнил этот момент и никогда больше не поднимал перед отцом глаза
Сейчас спина отца, ее безмолвный взгляд, который чувствовал на себе мальчик, была очень похожа на то лицо, что он видел когда-то.
-Учитель говорит, что ты был сегодня рассеян. Он ушел раньше, потому что не мог боль-ше за¬ниматься с тобой. Что с тобой такое?
Мне просто приснился плохой сон, подумал мальчик, но ничего не сказал отцу. Тот и не ждал ответ. Он продолжал сердиться.
-Я замечаю, что ты всегда нервничаешь, когда возвращаешься из города. Ты становишься не та¬ким, каким я хочу тебя видеть. Наверное, я не смогу больше выпускать тебя в город.
Мальчик вздрогнул. - Нет! - хотел выкрикнуть он, но удержался. Однако отец, казалось, ус-лы¬шал его безмолвный крик.
-Ты заслужил такое, но я тебя прощу. Сегодня я делаю это в последний раз. Если еще когда-нибудь после твоего выхода в город мне кто-нибудь скажет, что ты выглядишь не так как всегда, я
больше не пущу тебя дальше нашего сада. Понятно?
Мальчик кивнул. Отец, стоя к нему спиной, заметил и это.
-Вот и хорошо, - произнес он. - Ты уже большой парень, и ты должен научиться владеть свои-ми чувствами. Лицо и тело всегда говорят за человека больше, чем он сам может сказать словами. Ты должен понять это. Понять и кое-чему научиться.
Отец развернулся. Лицо его на фоне окна было таким же темным, как и спина. Мальчик не хотел видеть то, что оно ему говорило, и потому смотрел в пол.
-Я люблю тебя, мой мальчик, - сказал за свое лицо отец. - Я хочу научить тебя кое-чему, чтобы ты смог выжить в этом мире.
Кресло вновь стало мягким. Мы любим тебя, хоть ты и довольно дрянной мальчишка, повто¬рило оно. И мы прощаем тебя в последний раз. Смотри, не делай так больше.
Мальчик едва заметно улыбнулся и опять кивнул.
-Скоро тебе предстоит еще раз отправиться в город, - сообщил отец. - Зданевич сам пустил себе пулю в лоб, поэтому не стоит о нем даже думать. Если ты это делаешь, то перестань. Он убил себя сам, а значит, он достоин забвения, - говорил отец. - Следующий наверняка окажется сильнее. И убить его придется наверняка тебе, мой мальчик. Но даже тогда ты не имеешь права срывать уро¬ки учителей.
Иначе мы опять будем сердиться, напомнило холодно кресло. И уже не простим тебя. Ты на¬всегда останешься во мне, говорило инвалидное кресло. Навсегда, выразительно повторило оно.
Навсегда, подумал мальчик.
Отец отошел от окна
-Я хочу, чтобы ты подумал над тем, о чем я только что говорил. Я зайду к тебе вечером, и ты рас¬скажешь мне, что ты понял.
Мальчик только сейчас решился поднять глаза на отца, но тот уже повернулся и шел к двери.
-Подумай хорошенько, мой мальчик, - сказал на прощание он.
А я прослежу за ним, заявило кресло и притянуло мальчика к себе.
В коридоре Марка гурмана встретил Никита. В руках у него была телефонная трубка.
-Вам звонят. Уже второй раз.
-Хорошо, спасибо, - Гурман взял у него телефон, дождался пока Никита отойдет на несколько шагов, затем вытянул антенну и включил связь. - Слушаю, - сказал он.
-Здравствуйте, - ответила ему мембрана знакомым голосом. Это был Саванюк. - Узнаете? - спро¬сил он.
-Да, - Гурман отвернулся от слуги и неспешно зашагал по коридору. - Звоните, чтобы сказать мне спасибо?
-Точно, - рассмеялся в трубке Саванюк. - И еще, чтобы сказать, кто будет следующим.
-Надеюсь, я его знаю, - предположил Гурман.
-О да, и притом даже хорошо знаете, - сообщил Саванюк.
-И кто же он?
Услышав имя, Гурман остановился. Его старческое сердце замерло, пропустив удар, потом за¬билось вновь - часто и беспокойно. Несколько секунд он слышал только эти удары. И еще гуляю¬щий в опустевшей вдруг голове отзвук имени, которое ему сообщил Саванюк.
Шимаяский.
Гурман закрыл глаза. Чувства нахлынули на него со всех сторон. Он вспоминал... вспоминал все сразу, все последние двенадцать лет.
Наверное, он молчал слишком долго, потому что телефонная трубка начата вдруг беспокоить¬ся.
-Алло, вы слышите меня?
-Да, - Гурман открыл глаза и увидел залитый солнечным светом коридор. - Да, конечно, Ши-манскнй. Я знаю его.
-Это будет сложно сделать?
Гурман развернулся и так же неспешно зашагал в обратно в сторону Никиты.
-Не думаю, - ответил он. - Вы дадите мне время?
-Да Но лучше поспешить.
-Хорошо. Больше не надо мне сюда звонить., - попросил Гурман. - Я сделаю это. До свидания.
-Желаю удачи...
Гурман сложил трубку. Подошел Никита и взял ее у него из рук.
-Как там эти? - Гурман ткнул пальцем в сторону окна, имея в виду журналистов.
-Ждут, - коротко ответил Никита
-Надо было дать им хотя бы попить чего-нибудь.
-Я вывез тележку с апельсиновым соком, - сказал Никита - Некоторым предложил коктейли. Кто хотел, тот мог пить сколько угодно.
-Хорошо. Можешь идти передать им, что я сейчас спущусь. Только переоденусь
Сказав это, Гурман развернулся и направился к своему кабинету. Его губы произнесли слово, отзвук которого все еще кружил среди мыслей:
-Шиманский...
"...Лицо и тело всегда говорят за человека больше, чем он сам может сказать словами.
Я должен понять это. Понять и кое-чему научиться. Так сказал отец. Он зайдет вечером, и мне надо будет рассказать ему свои мысли.
Я уже большой?
Пришла Багира. Сейчас она опять ляжет спать. А я выеду на улицу, когда отец прогонит всех ЭТИХ..."
+ + +
Прошло уже два часа, как Марк Гурман отбился от вопросов журналистов и попросил всех по-кинуть территорию особняка. Эту маленькую пресс-конференцию, случившуюся по поводу смерти Игоря Зданевича, никак нельзя было назвать удачной с точки зрения удовлетворения жур¬налистского любопытства. Хотя, с другой стороны, на которой располагалась фигура Марка Гур¬мана, все прошло как нельзя лучше.
Жанна посмотрела на часы. Да, точно, скоро уже будет два часа, как она чего-то ждет, сидя в своей машине. Она не уехала с территории Золотого Лимона, как это сделала основная часть тех, кому посчастливилось лицезреть сегодня самого Марка Гурмана Она все спешили в свои редак¬ции, студии, чтобы побыстрее взяться за ручку или оседлать эфир. Глупцы. Что они напишут или скажут своим читателям или слушателям? То есть написать и сказать будет что, однако все это будет пустой ерундой, лишь тем, чем заполняют пустые полосы или избыток времени в информа-ционных новостях, ведь Гурман сумел провести разговор так, что не было произнесено ни одного лишнего слова.
Жанна взяла сигарету и закурила. Она смотрела за двухметровую ограду на утопающий среди зелени дом Гурмана и уже начинала думать о том, что она здесь делает.
Когда окончилась пресс-конференция, и слуга выпроводил всех заворота, Жанна решила не возвращаться сразу в редакцию. Она передала блокнот с записями своему коллеге. Пусть тот зай¬мется этой пустышкой. У него был талант делать мыльные пузыри-статьи, а из того обмылка, ко¬торым за пять часов ожидания наградил их Гурман, получиться несколько удивительных газетных пузырей.
Только вот она в этом не будет участвовать. Для статьи, под которой будет стоять ее имя, нужно нечто большее, чем простой кусок мыла
Она отвела свою машину к тому месту, где оканчивался участок Гурмана, и осталась ждать это НЕЧТО, хотя не имела ни малейшего представления о том, что это будет.
Жанна вновь посмотрела на часики, которые все время пытались съехать у нее с запястья. Еще час и если ничего не произойдет, она уезжает. Наведается в редакционную неразбериху и сразу домой, чтобы выспаться к вечеру. Ей уже хотелось спать. Она чувствовала, что прятавшийся за зе¬ленью сада дом Гурмана уже ничего ей сегодня не подарит.
Но она ошибалась.
Жанна не успела еще докурить сигарету, как заметила за зелеными кустами, высаженными вдоль ограды, какое-то движение на территории Гурмана. Она отогнала от лица сигаретный дым. По дорожке действительно что-то двигалось, но пока она не могла еще определить что это было. Жанна приоткрыла на всякий случай дверцу машины и взяла в руку маленький фотоаппарат "Ко-дак".
Она ждала, когда это Нечто, ради которого она парилась в машине целых два часа, появится из-за кустов. И оно появилось, Жанна сразу узнала, кто это был.
Сын Гурмана. Двенадцатилетний мальчик, прикованный к инвалидному креслу болезнью. О нем ходили весьма противоречивые слухи, и никто еще не видел его лицо.
Кресло, а вместе с ним и мальчик двигалось по песчаной дорожке. Жанна пока оставалась не¬замеченной, хотя от машины, в которой она сидела, до кресла, в котором ехал мальчишка, было не более десяти метров. Она даже слышала легкое жужжание моторчика, что крутил колеса кресла, и то, как они приминают под собой песок. Жанна долго оставалась без движения, пытаясь рассмот¬реть лицо мальчишки. Мешали частые прутья ограды. «Кодак» пока был бесполезен - его самона-во¬дящаяся система возьмет в фокус ограду, а мальчишка выпадет из поля резкости.
Надо было выйти из машины, приблизиться вплотную к ограде и тогда фотографировать. И на-до сделать это так, чтобы не испугать мальчика.
Жанна распахнула дверцу машины. Инвалидное кресло остановилось, мальчик повернул голо¬ву в ее сторону. В следующее мгновение на дорогу выпрыгнули две фигуры и бросились бегом к ограде, готовя фотоаппараты. Это были два представителя дешевых бульварных газетенок, кото¬рым каким-то чудом удалось проникнуть на Золотой Лимон.
Сердце Жанны замерло и сжалось. Сейчас они напугают мальчишку. Два тупоголовых дебила с заряженными фотокамерами могли испугать кого угодно.
-Стойте! - крикнула им Жанна
Мальчик в кресле вздрогнул. Он еще несколько секунд оставался без движения, наблюдая за те-ми, кто приближался к ограде. Жанна выпрыгнула из машины и бросилась наперерез репорте¬рам. Кодак нервно щелкнул у нее в руке, ловя в кадр пустую картинку неба.
-Не бойся, мальчик, - попыталась было крикнуть на бегу Жанна.
Но было уже поздно. Кресло развернулось на месте, собрав вокруг себя песок и подняв с зем¬ли легкую пыль, и, прежде, чем кто-либо успел сделать первый кадр, быстро покатило к дому.
Жанна остановилась на полпути. Кодак еще раз впустую использовал кадр.
«...Когда я у видел их глаза, я испугался. Я готов был вскочить с кресла и побежать, но во¬время вспомнил, что этого нельзя делать при чужих людях. Зачем отец пускает их в дом?.."
"...Я говорив с отцом. Я рассказал ему про то, что я понял из его слов. Он был доволен мной. И еще он сказал, что мне надо будет еще раз зарядить пистолет."
"...Попасть в дом Шиманского было не трудно. Я подружился с его сыном. Завтра я возьму с собой пистолет и убью Шиманского."
Саванюк вошел к себе в квартиру, постоял в прихожей, о чем-то думая, потом вышел обратно на лестничную площадку. Приблизившись к окну, он распахнул его, достал сигареты и закурил.
Он совсем забыл покурить сегодня за всеми этими делами. Впрочем, забыть было из-за чего, ведь он узнал о Гурмане такое... Если конечно этот Никита, или как там его звать, ничего не при¬думал со страха. Да, со слугой Гурмана обошлись не очень ласково и намекнули, что может быть еще хуже, так что тот запросто мог насочинять все что угодно.
Нет. Саванюк помотал головой. Такое нельзя было придумать. Но если все же это все бред, то он сам, этот чертов слуга, и поплатиться за свои слова. Ведь если позвонит Деев, то Саванюк бу¬дет действовать через него.
И через сына Марка Гурмана
Он выглянул во двор и посмотрел на гоняющих мяч ребятишек. Он думал о мальчике, которо¬му было уже двенадцать лет.
- После смерти Шиманского "Тройка" лишилась своей последней опоры. Я рискну пред¬положить, что это конец ассоциации...
Деев выключил телевизор. Сейчас ему было не до новостей, которые трещали возбужденными голосами дикторов телевидения об убийстве Шиманского. Все новости он узнает из дневного вы¬пуска, а сейчас необходимо было решить еще одну проблему.
Проблему, имя которой было Марк Гурман.
Да, старику было уже семьдесят два года. Он знает слишком много, чтобы жить. Он начал встречаться с репортерами. Когда-нибудь его старческий ум дрогнет, и вот тогда... Да, он доста¬точно пожил. Славно пожил. Хватит.
Деев взял трубку телефона и набрал номер Саванюка,
"...Я думал сегодня все утро про то, что рассказал мне Никита. Он рассказал мне про мою маму. И про отца,"
Марк Гурман сидел на диване в своем кабинете, просматривая утренние выпуски газет, когда дверь без стука отворилась, и в кабинет въехал мальчик. Кресло замерло в двух метрах от двери.
-Что ты здесь делаешь мой мальч... - Гурман осекся, увидев в руках у мальчика пистолет. - Что ты... - начал было он, но вновь остановился. Газета задрожала в его руках.
Мальчик встал с кресла, обошел его, закрыл за собой дверь, развернулся и выстрелил. Газета взлетела вверх из рук Гурмана, несколько раз хлопнула в воздухе бумажными крыльями и упала подстреленной птицей на диван.
«...сейчас с улицы на звук выстрела должен будет прибежать Никита. Он тоже знает обо мне слишком много. Он должен умереть.
Я люблю его. Я люблю и Гурмана, а он ведь обманул меня. Но они знают очень много про меня и поэтому они все...
...умерли.
И мне надо будет сделать это с теми, кто только что узнал обо мне все... »
Запрещенные виды любви
© Copyright: Юрий Фаев, 2006
Свидетельство о публикации №206021500325
Свидетельство о публикации №206021500325
Рецензии