Ты должен быть мертв

Мейски повертел в руках странный конверт, гадая, что бы тот мог означать. Чистый белый конверт, без адреса, без штампов, без марок, и сложенный, судя по всему, вручную. Так ни до чего не додумавшись, он подернул бровями и отложил его. Но только на несколько секунд, чтобы стряхнуть с сигареты пепел и отодвинуть под собой от стола кресло. Пора и отдохнуть. От мер¬цающего экрана дисплея и компьютерных клавиш уже рябило в глазах, а от поступающей на его стол информации, которая сегодня приходила кипами, трещала голова. Когда банки ли¬хорадило, прежде всего страдал он и такие как он, кому посчастливилось вкалывать в этой фирме, в этом де-сятиэтажном здании, отделанном снаружи черным мрамором, в котором можно было увидеть свое смутное отражение, а внутри напичканном доверху компьютерами, переваривающи¬ми день и ночь поступающую со счетов информацию. Сейчас у Мейски было такое ощущение, что это не компью-тер, а его голова переработала все переводы денег, поэтому он решил позволить се¬бе передохнуть пока цифры на информационном табло замерли. А заодно можно разобраться и с письмом.
Он взял со стола конверт. Пись¬мо было тонким, внутри лежал только один сложенный лист бумаги - это он выяснил посмотрев на свет через конверт. Кресло под ним издало тихий вздох, ко-гда Мейски развернулся к окну. Он бросил взгляд на экран компьютера, чтобы убедиться, что там действительно все в порядке. Итак, он мог позволить себе минут пять, чтобы ни о чем не думать. Ну а потом все начнется снова в ус¬корившемся темпе. Итак, пять минут, чтобы разобраться с кон-вертом.
Мейски выпустил сигаретный дым, который нехотя пополз в сторону гудящего кондиционера, надорвал уголок и потянул за него, отрывая длинную полосу по всей ширине конверта. Внутри действительно оказался только один, сложенный вдвое лист бумаги, которую секретари больше всего любят вставлять в свои машинки. Конверт и оторванная полоска упали на дно урны.
Текст отбили на машинке, и это делало вдвойне интересным содержание. Мейски опять осво¬бодился от дыма и принялся читать:
"Здравствуй, родной наш. Мы знаем, что ты ждешь наши поздравления, хо¬тя и предпочел бы не видеть их никогда. Но должен же кто-то напоминать тебе о том, что когда-то случилось, так что прими уж от нас пожелания всего наи¬лучшего. Да, прошло уже четыре года с тех пор, и у нас для тебя, как всегда, новый сюрприз. Жди его.
Джонни, ты, наверное, и сам не знаешь, как хороша бывает твоя жена в по¬стели. У нее мягкая попка и такой рот, что, право же, мне стало далее как-то завидно тебе. Знаю, это нехорошо так вот выкладывать все прямо, но она дейст¬вительно первокласс-ная бабенка, и потом, надо же как-то отметить нашу четвер¬тую годовщину.
Прости, если обидели тебя, Джонни. Жди сюрприз. Пока! До встречи через год. Пять лет - это не простая дата, и мы от¬празднуем ее с тобой по особенному, вот у ви-дишь."
Мейски некоторое время сидел неподвижно и слушал, как по спине бегали мурашки. Сердце в груди затихло, потом начало биться, с каждым ударом увеличивая частоту. Мейски пе¬редернуло от неподвижности. То, что клокотало внутри, пыталось вырваться наружу.
Шок.
Какое-то время он испытывал отупение и глупо ворочал глазами, не зная за что браться. Голо¬ва раздулась, внутри нее что-то загудело, грозясь разорваться. Они опять ударили ниже пояса. Уже в четвертый раз, хотя он ударил их всего один.
Дыхание освободилось - его будто сдерживал кто-то, пока Мейски не понял, что задыхается. В одно мгновение тело покрыл холодный пот.
Он посмотрел на календарь. Он ждал и боялся, что этот день придет, и он ведь знал, что тот
 
наступил. Этим тварям опять удалось ударить тогда, когда он был меньше всего готов к этому. И опять больно, нестерпи¬мо хреново, опять они поздравили его как следует, опять хочется вернуть время на четыре года назад или свернуть себе сейчас шею.
Мейскн швырнул от себя письмо. Пепел с сигареты осыпался на брюки, которые утром оту¬тюжила ему Катрин. Мейски рывком подъехал к столу и сорвал трубку телефона.
Он отходил от своего стола только утром, когда надо было передать обработанные бумаги в другой отдел. Тогда-то конверт и оказался на его столе. Сюда пускали только работников фирмы, так что посторонний не мог подложить письмо под панель клавиатуры, оставив уголок так, чтобы Мейскн обязательно заметил это. Кто-то свой принес это сюда, а если нет, то он не представлял, как конверт мог сюда попасть.
Как всегда Мэгги не спешила снимать трубку. Ей вообще свойственна была нерасторопность королевы, и Мейски понятия не имел, почему ее держат здесь. Может, как украшение? Она спала со всеми, кого Мейски знал из фирмы, в том числе и с ним, но никто не продержался в ее постели больше недели, хотя остаться там надолго мечтали все. Возможно, поэтому ей прощалось все.
Наконец-то трубку сняли. На секунду Мейски забыл все. Он представил, как она набрала в грудь воздух, тоненькая кофточка обтянула ее грудь, услышал, как раскрылись ее губы, и забыл из-за чего только что злился на нее.
- Да, - раздался ее холодный скандинавский голос со спрятанной внутри страстью.
- Это я, Мэг, - вздохнул Мейски, нажимая дрожащей рукой на кнопку вентилятора. Конди-ционер не помогал. Плотная струя воздуха погладила лицо и забилась в волосах.
- О, Джон, привет, - радостно сказала она. - Не поверишь, но я только что думала о тебе.
В другой раз Мейски ухватился бы за эту возможность, как ухватился бы за нее каждый, кто видел ножки Мэг без чулок, но не сегодня.
- Мне надо спросить у тебя, - взволнованно говорил он, - ко мне заходил кто-нибудь?
Короткая пауза, за которую в его висках кольнуло несколько раз, и затем:
- Нет.
- Точно?
- Точно.
- И ты не заходила?
- Если бы я была у тебя, ты, надеюсь, заметил бы меня. А когда тебя нет, мне в твоем кабинете
делать нечего.
- И никто ничего не передавал?
- Передавал.
Ладонь, сжимавшая трубку, взмокла.
 -Кто?
- Сайта Клаус велел передать, что ты дурачок.
- Мэг! - взвыл Мейски. - Я серьезно.
- И я не шучу, - сказала она, - А так больше ничего. А что там у тебя стряслось?
- Ничего, - коротко отрезал он.
- Я загляну?
- Нет, не надо, - сказал он и положил трубку. Какое-то время его рука висела над телефоном. За
этот промежуток он раздумал звонить домой, но все равно снял трубку, чтобы через код внутрен-ней связи дозвониться в другой конец коридора к своему другу Нику Вэндэсу.
Вэндэс взял трубку сразу, оборвав первый же гудок, и Мейски не стоило труда догадаться, что тот сейчас работает с компьютером, проверяя, судя по всему, счета.
- Это я, Ник, - сказал он сразу. - Привет.
- Виделись, - сказал Вэндэс.
- Да? Ну ладно. У меня к тебе дело, - говорил Мейски. - Мне надо отлучиться. Можешь пока по
сидеть на моей линии?
- Но, Джонни, я в запарке...
- Сто зеленых, если никто не заметит мое отсутствие до конца дня.
Молчание и сопение.
- Сто зеленых? - неуверенно переспросил Ник. - За сотню я посижу, но это в последний раз.
 
- Спасибо, дружище, - поблагодарил Мейски и быстро отключился, пока тот не успел переду-мать.
Он схватил письмо, перегнул его еще раз и сунул в бумажник. Придумать способ, как оно по¬пало на его стол, он не мог. Будь Мейски чуточку умнее, у него хватило бы сообразительности не поверить крошке Мэгги, которой сегодня утром вручил этот конверт высокий мужчина в плаще с начинающими сидеть висками и наглухо заткнул ей рот ста пятьюдесятью долларами.
Мейски встал. На экране дисплея появилась красная полоса - Вэндэс подключился к его ли¬нии. Он проверил, в кармане ли ключи от машины и вышел из кабинета,
Мэгги соблазнительно улыбнулась, когда Мейски проходил мимо нее.
Тишина делового квартала была только кажущейся. Да, здесь не носились машины, не шумела улица, музыканты не играли на тротуаре, о который звякали двадцатицентовики, но зато здесь бы¬ло нечто гораздо более большее, нежели шум улицы. Здесь слышалась напряженная работа офи¬сов фирм, банков, корпораций, которая прорывалась сквозь бетонные, стеклянные двери стены два-дцати- и тридцатиэтажных строений, тесно жавшихся друг к другу и соревнующихся в том, кто из них глубже проткнет небо.
Да, здесь не было тихо. По крайней мере, Мейски всегда так казалось.
Мейски нашел свой ярко-красный и сразу бросающийся в глаза "порше" в длинном ряду ма¬шин, приткнувшихся разноцветными носами к тротуару, зашел со стороны водителя, открыл дверцу и окаменел, увидев кое-что на сидении. Если бы кто-нибудь случайно сейчас смотрел на него, то наверняка бы подошел и спросил, что случилось.
Мир зашатался перед глазами Мейски. Он прикрыл их, ухватился крепче за дверцу и сглотнул собравшийся во рту сгусток тяжести. Он простоял так, пока не начал чувствовать на лице нежную прохладу ветра, слизывающего со лба пот, потом, не открывая глаз сел, сбросив с сидения то, что там лежало, и, обхватив руль, уронил на руки голову.
Мир расходился по швам. Какой же он все-таки слабенький этот мирок, если ему трудно вы¬держать удар судьбы... хотя этот удар не был первым и, возможно, то, что происходило в жизни Мейски, нельзя было назвать судьбой. Но все равно, какой же он слабенький, если лопается вдруг вот так вот...
Он не знал, почему опять пришел к ней. Наверно, трудно было удержаться, как трудно было бы сдержать себя любому на его месте. Позже за это Мейски назовет себя паршивым кобелем, ко¬торый с голодухи, сломя голову, бросается на зад первой попавшейся... Да, ее можно назвать и так, если уже принял несколько порций неразбавленного виски, когда кажется, что все из-за нее, что все вообще из-за баб, от которых теряешь остатки ума. И пусть они даже трижды невинны, но все равно виноваты то они, если попадаются на дороге.
Но так Мейски думал редко, потому что предпочитал не набираться до такой степени.
Тогда у него уже была жена, и он никак не мог назвать себя голодным кобелем. Прошло три года после свадьбы, еще не начала таять любовь и им еще хотелось друг друга, когда в его жизни появилась она... а он так стремительно ворвался в ее, чтобы вместе наделать кучу глупостей.
Она позвонила, и он опять поехал к ней в снятое у побережья бунгало, твердо зная что его там ждет и чем они будут заниматься. Мейски до сих пор не понимал, чем она была для него. Навер¬ное, наваждением, которое было, но в которое он никак не мог поверить.
Он поставил машину у дома и какое-то время сидел в машине, не выпуская из ладоней руль и решая, повернуть ли ему назад и больше никогда ее не видеть и тогда последний разговор их будет скорее всего по телефо¬ну и коротким, как укол, после которого еще недолго поболит и потом не-заметно пройдет... Или все-таки встретиться с ней сейчас и поговорить серьезно, видя ее глаза, попросить оставить его в покое и больше никогда не звонить, ведь у него есть жена, которую ему не хотелось бы терять, и он сам с трудом понимает, что делает и ему хочется покоя, так же, как и ей.
Завести двигатель, развернуть машину и газануть так, чтобы поднявшаяся пыль не позволила рассмотреть в зеркальце заднего обзора уносящееся прочь бунгало... но это будет выглядеть глу¬по. Она наверняка уже заметила, что он подъехал.
И Мейски распахнул перед собой дверцу, заставил себя вылезть из машины и захлопнуть путь
 
к отступлению. Когда-нибудь все равно придется поговорить с ней, иначе их обоих ждет беда. Так зачем растягивать это удовольствие?
Шум моря здесь не был слышен, но зато ветер приносил откуда-то издалека его запах, смеши¬вая с сотней других, таких же чистых, прозрачных и едва ощутимых на вкус. Мейски это мало поднимало настроение. Он вступил на выложенную плитками дорожку и поймал себя на том, что слишком уж нервно играет с брелоком ключей от машины,
Оказывается, не так-то просто порвать с... с чем же? С любовью? Но у него с Линдой вряд ли была любовь. С дружбой? Смешно называть это дружбой. Если с женщиной начинаешь делить постель, это уже не дружба… но если и не любовь, тогда что же? Мейски и сам не знал что он со¬бирается сделать, и поэтому было тяжело и трудно пройти короткий отрезок ровной дороги от стоянки до дома. Словно в первый раз, словно идешь выслушать свой приговор, уже гадая, как предстоит жить дальше. Впрочем, так все и было.
Мейски остановился перед дверью и глупо уставился на нее. Рука забросила ключи в карман, пока он боролся с дрожью в груди, уговаривая себя, что ничего страшного не произойдет, что Линда умница и поймет, что им нельзя так больше. Просто видятся они сегодня в последний раз и больше между ними ничего не будет: ни звонков, ни разговоров, ни встреч в клубах, ни вечеров, ни любви... ни этого бунгало, которое они вдвоем придумали для себя, как придумали все ос¬тальное.
Ветер потрепал Мейски по затылку, требуя от того действия. Он не был уже нежным и разно¬цветным от запахов, он кололся, как еж, и подталкивал в спину.
Мейски тронул звонок. У него были ключи, но он решил позвонить, чтобы Линда открыла ему дверь, быть может не запертую сейчас, - это был намеренный шаг. Она должна была заме¬тить, что сегодня он пришел не так как всегда, что сегодня он появился не только для того, чтобы согреть ее в постели. Если она заметит и начнет догадываться - будет легче говорить с ней, легче начать го-ворить и меньше объяснять.
Замок щелкнул и дверь распахнулась. Он увидел ее.
- Входи, - сказала она и скрылась в глубине дома.
Мейски перешагнул порог, прикрыл дверь и задвинул защелку замка. В горле уже стоял ком, а что будет, когда он заговорит? А ничего не будет, только несколько невнятных звуков, от которых в ее глазах появится недоумение и вот тогда-то он и наложит полные штаны, чувствуя себя круг¬лым идиотом, вляпавшимся по собственной глупости.
- Иди сюда! - позвал ее голос.
Он разжал в кармане взмокший кулак и выпустил ключи. Нельзя так нервничать. Жизнь уже не раз пропускала его через свои жернова, но так и не научила преодолевать дрожь в коленях.
- Джон, ну где ты?
- Сейчас, - отозвался Мейски, понимая, что сделать все будет гораздо труднее, чем ему казалось.
Он прошел в гостиную, где его ждала Линда.
- У меня для тебя сюрприз, - сказала она, протягивая намешанный в стакане коктейль.
Виски. И еще что-то, но здорово отдает виски, подметил Мейски. Глаза Линды играли светом. Она сделала глоток из своего бокала. Сюрприз, сюрприз... - вертелось в голове Мейски. Какой еще к черту сюрприз? Вот сейчас проглочу эту бурду, и ты получишь от меня подарочек.
Бурда на вкус оказалась вполне приемлемым налитком. И даже приятно удивила его. Линда угощала его впервые и, оказывается, она неплохо умела разводить спиртное. Мейски выпил все сразу, сделав пару отчаянных глотков. Коктейль сразу разбежался теплом по телу, немного уняв трепещущие нервы.
-Неплохо, - похвалил он. - Мне даже захотелось еще.
Она как-то странно усмехнулась. Впрочем, она всегда так смеялась и выходило это у нее здо¬рово. Может быть, за это она и нравилась ему? Ее смех разжигал в Мейски страсть.
Он протянул свой бокал.
-Плесни еще.
-Решил напиться? - спросила она, взяв из его руки пустую стекляшку с высокими краями, из которой обычно никто не пьет спиртное.
Мейски опустился в кресло и вытянул ноги. Заныли колени.
- А почему бы и нет? Нельзя?
- Нет, нельзя. Я должна рассказать тебе кое-что. Поэтому на сегодня этого тебе хватит.
Он получил бокал с напитым высотой в два пальца коктейлем. Конечно, этого ему хватит. Хва-тило бы и половины того, что он выпил, если учесть, что возвращаться ему на машине и не куда-нибудь, а домой, к жене, которая точно заметит, что от него пахнет выпивкой.
Линда оказалась у него на коленях. Он обнял ее и поцеловал.
Мимо проехал автобус, и мир медленно прорвался в сознание Мейски, растворив вос¬поминания, сделав их действительно воспоминаниями. Он поднял голову и сел, не размыкая на руле рук. Сейчас он вряд ли точно знал что ему следует делать. Ехать домой? Но зачем? Для того, чтобы устроить жене скандал? Но он уже так устал от всего, что его вряд ли хватит на несколько бранных слов. Можно, конечно, вернуться назад в контору за стол, ответив улыбкой Мэгги и пройдясь глазками по ее коленкам, будто ничего и не случилось, взяться за работу и послать Ника с его требованиями сотни долларов подальше. Но так у него тоже вряд ли получится.
Провал. Снова он провалился в жизненную яму, и снова казалось, что отсюда нет выхода.
Он собрал снимки, которые сбросил с сидения. От их вида по вискам заструился пот. Руки за¬тряслись. Воздух в "порше" собрался в густую массу, и Мейски перестал дышать, просматривая фотографии. Их было пять, и на всех была Кэтрин Мейски.
Он видел много таких фотографий в школьном возрасте. Друзья приносили их сотнями и об-суждали, рассматривая в раздевалке. Маленький Джон Мейски тоже любил посмеяться, и получа-лось это у него громче всех. Всё-таки жизнь странная штука. И хитрая. Особенно когда замечаешь, как она любит возвращать долги и заставлять расплачиваться даже зато, что поначалу казалось не-винной игрой. Мейски получил свое, но сейчас ему смеяться совсем не хотелось.
Первый снимок больно резанул по сердцу. Какой-то говнюк вставлял в его жену, лежащую на письменном столе. Он отбросил фотографию и увидел Катрин кусающую губы. Чьи-то лапы мяли ее грудь. Мейски почувствовал, как расходится на сердце шов и теплая кровь разливается внутри. Второй снимок упал рядом с первым, и сразу к ним присоединился третий, на котором были такие же неприличные изображения. Четвертый и пятый промелькнули как в тумане. Мейски уже плохо соображал. Он вцепился руками в руль и сжал его так, что захрустели костяшки пальцев.
Он был уверен, что Катрин верна ему. Он даже и не думал, что она может вот так вот с дру¬гим, а потом еще и вместе с ним. Но жизнь хитрая штука, она может все и в ней все случается.
И тогда, когда происходит, казалось бы, невозможное - провал. Пустота набивается в друзья. И нет выхода.
Слезы побежали из глаз Мейскн. Он стиснул зубы и повернул ключ. «Порше» ожил и взвыл мотором. Мейски включил заднюю передачу и резко сдал назад, чуть было не расшевелив стоя¬щий у противоположной кромки ряд машин.



А может, все так и должно быть? Жена, которую любишь, как свою жизнь, любовница, с которой теряешь голову, любовь, которую делишь между двумя женщинами. Может, жизнь та-кая и есть, и ничего тут уж не придумать и даже голову ломать не стоит, все равно ни легче, ни проще не ста¬нет эта жизнь. Мейски что-то не припоминал, когда ему в последний раз было хо-рошо. Видимо, только в детстве, а потом только короткие праздники в душе, которые сменяла эта самая жизнь, такая грязная и вся в заботах, что порой от нее просто-напросто выворачивало наизнанку.
Линда задремала после любви. Зашторенные окна отрезали свет, и в спальне царила тень. Мейски и сам лежал в полудреме и наверняка уснул бы, если бы не мысли, тревожащие его каж¬дую минуту и не дающие забыться.
Что толка, если он сейчас бросит ее? Кругом полно соблазна, и через месяц, через два, он опять сорвется в какое-нибудь приключение. Да, жизнь хитрая штука, и если уж ей раз захотелось сделать так, чтобы Мейски весь отведенный ему срок путался в себе, в своей любви, во всем, что его окружает, то она так все и устроит. И никуда от этого не спрячешься и пытаться бежать бес смысленно и выглядеть это будет глупо, так что лучше уж отдаться в ее власть и не ломать про¬ложенный ею путь. Тем более, что он не так уж и плох.
Мейски повернул голову и посмотрел на Линду. Оказывается, она не спала, а потихоньку на¬блюдала за ним. Он провел рукой по ее вьющимся волосам, портя последние остатки прически. Мягкие локоны скользили между пальцами и рассыпались волнами по ее плечам. Мейски при¬двинулся ближе и поцеловал ее губы, горячо ответившие ему.
- Хочешь сейчас сюрприз? - шепнула она.
Мейски кивнул.
- Скажи, что ты действительно хочешь.
- Я действительно хочу сюрприз.
Она решительно села, стянув с него почти все покрывало, внимательно посмотрела на Мейски и отвернулась к окну. Он тронул под покрывалом ее руку, нашел ладонь. Паль¬чики Линды сплелись с его пальцами. Значит, все нормально. Просто она ищет с чего начать... или сюрприз этот вовсе не сюрприз, а что-то тяжелое, что не так просто высказать.
- Скажи, Джон, ты меня хоть чуточку любишь?
Рука Мейски обмякла, выпустив ее руку. Он не раз задавал себе этот вопрос, но ответа так и не нашел.
- Только честно.
Еще и честно. Сейчас не самый подходящий момент для правды. Да и сразу после любви правда противопоказана, иначе за последствия никто не отвечает.
- Ты могла бы не спрашивать меня, - ответил Мейски. - Мы уже столько вместе, что...
- Что что? - повернулась Линда.
- Что об этом можно и не спрашивать.
- Но я хочу услышать это, Джон. Ты можешь мне сказать?
Иногда легко врется. Но врал ли тогда Мейски? В тот момент он, наверное, любил ее, потому что ему было тогда хорошо и потому что она была тогда рядом. Он видел ее, он слышал залах ее тела, он чувствовал на себе ее взгляд, который согревал его и от которого не было тягостно внут¬ри, он любил ее.. И не врал, хотя и знал, что правда закончится сразу же, как только будет произ¬несена.
 -Я люблю тебя.
Она усмехнулась. Нежные искры света заиграли в ее глазах. Линда склонилась над ним.
-Я тоже люблю тебя, Джон. Я хочу, чтобы мы были вместе. Всегда вместе. Я больше не хочу де¬лить тебя ни с кем. Ты мой.
Мейски обнял Линду, еще не зная, что через полчаса убьет ее.

Он увидел красный свет в самый последний момент и вдавил в пол педаль тормоза. «Порше» потянулся носом к асфальту, и, стирая покрышки, тащился по инерции несколько метров. Мейски тряхнуло, бросив сначала на руль, а потом на сидение с такой силой, что в спине хрустнули по¬звонки. В груди поднялся вихрь, скрутивший легкие, и он закашлялся. Мир рас¬плывался перед гла-зами, он стал пустым и прозрачным, совеем без смысла, и расползался во все стороны, как призрак.
Мейски ослабил хватку на диске руля. Под мокрые пальцы забралась прохлада. Она вдруг ох¬ватила все тело, и Мейски задрожал, попавшись в лапы холода, гладящего против шерсти его за¬тылок. Лицо взмокло от пота, щиплющего в уголках глаз. Мейски повернул лицо в сторону окна, но тут же отвернулся, наткнувшись на взгляд водителя, машина которого стояла в соседнем ряду.
Катись все к чертовой матери! Весь этот мир, не дающий покоя, вся эта кутерьма, от которой звенит в ушах и темнеет в глазах и становиться так тошно, что хочется заорать, чтобы все кругом шарахнулись в стороны, зажав уши. Злость влезла в Мейски и начала кусать его изнутри.
Говорят, прошлого уже не вернуть. Время, остающееся позади, так же недосягаемо, как и то, что ждет впереди. Но иногда и это кажется враньем, потому что вот оно, прошлое, совсем рядом, оно не ушло, оно все время за спиной и его можно даже пощупать, если есть смелость...
Светофор мигнул, меняя цвет. "Порше" сорвался с места и, визжа покрышками, помчался впе-ред.

 
Никто не видел, как его дрожащая рука вставляла в зажигание ключ, долго попадая в узкую прорезь. Только ветер, приносящий с моря кучу щекочущих ноздри запахов, заглядывал в салон, чтобы слизнуть с его лица капельки пота, потрепать взмокшие волосы и погладить руку, не попа-давшую ключом в замок.
Никто не видел, как бронзовый "линкольн" разворачивался и сдавал задом ближе к крыль¬цу. Напрасно Мейски волновался, выходя из машины и оглядываясь, как бы его не заметили из сосед-них домов. Его сердце зря колотилось, словно сорвавшийся отбойник, когда он поднимал крышку багажника и быстро освобождал в нем место, стаскивая все лежащее в нем барахло в один угол. Он ошибался, перенося тело Линды из комнаты к двери и думая, что вот сейчас, открыв ее, он столк-нется нос к носу с каким-нибудь незадачливым почтальоном, заплутавшим в окрестно¬стях, или с молочницей, или еще с кем-либо, кому вдруг так сильно приспичило в сортир, что он решился по-проситься к кому-нибудь, выбрав именно эту дверь. Зря Мейски, делая вид, что вышел покурить, обошел вокруг дом несколько раз, внимательно всматриваясь в окрестности - они были все равно пусты и никто не следил за ним, заметив его нервно дрожащую с сигаретой руку и запо¬дозрив что-то неладное. И совсем ни к чему ему было торопиться с завернутым в пододеяльник трупом, кото-рый зацепился за дверной косяк и выпал из его рук, скатившись с двух ступенек и на¬половину раз-вернувшись, так что у Мейски надолго замерло сердце. Ему незачем было так спе¬шить с отяжелев-шим вдвое телом Линды, пряча его в машину.
Все равно никто ничего не заметил.
Он рухнул на сидение водителя и сдавил руль, чтобы немного унять бьющую его дрожь.
-Я хочу, чтобы мы были вместе...
Мейски тоже этого хотел. Даже очень. Линда значила для него почти столь ко же, сколько и его жена, и чтобы понять это, ему надо было всего-навсего убить ее.
- Всегда вместе.,,
А почему бы и нет? Для них это было возможно. Тут было даже два варианта. Первый, они могли навсегда оставаться друг для друга любовниками. Муж Линды - богатый и седеющий жир¬ный боров - вряд ли когда-нибудь пошевелит задом, чтобы знать, с кем его жена еще делит по¬стель, кроме него /так думал тогда Мейски/. А его собственная жена... ему всегда было жутко неп¬риятно обманывать ее, пользуясь тем, что она ему безгранично доверяла и верила в его верность.
Второй вариант - пожениться. Линда предложила это сегодня. У них было бы все: деньги, кото-рые она получила бы после развода со своим мужем и которых хватило бы и им, и их детям, и лю-бовь, которая была между ними, немного странная, немного не такая, как у всех, но любовь.
-...Я не хочу делить тебя ни с кем...
По настоящему Мейски понял смысл сказанного ею, когда она заявила, что, если он трус и бо¬ится поговорить со своей женой, то она сама сделает это. И сказала она это так, что Мейски пове¬рил - она сделает, она способна на это, потому что она не хочет делить его ни с кем. -Ты мой!!! -Только мой!
И он закрыл ей рот, чтобы никто не услышал, что он принадлежит ей.
Если бы сейчас на плечо Мейски легла рука полицейского, и в присутствии свидетелей был бы вскрыт багажник и развернута простынь, то он стал бы все отрицать. И был бы в каком-то смысле прав, прав как сумасшедший, знающий истину, ведь это действительно не он задушил ее.
Линду убил тот, кто сидел в нем, у самого Мейски не хватило бы сил. Это тот человек, кото¬рый боялся, что его жена узнает об измене, медленно начал доставать из штанов ремень, видя, как она вдруг испугалась, побледнела и попятилась от него. Мейски помнил только, как она натолкну¬лась на спальный столик, а в задрожавшем зеркале прыгнуло ее отражение. Он еще успел поду¬мать, что все в нем вот так же задрожало, весь мир, и успел испугаться того, что сидящее в нем существо со-биралось сделать.
Потом крик. Кажется кричала Линда. И следующее - ее лицо, покрасневшее и вздувшееся от прилившей к щекам крови. Он не мог остановить свои руки, стягивающие на ее шее узел. Ее виски посинели, а в широко открытых глазах начала лопаться сеточка красных жилок, отчего оба ее гла¬за наполнились кровью. Потом они погасли, а искаженное судорогой лицо замерло.
Тогда Мейски чуть было не стошнило. Он рухнул на колени и уткнулся лицом в постель, чтобы
 
сдержать охвативший желудок приступ. И сейчас, вспомнив как все было, к горлу опять подня¬лось все из живота. Он снял машину с тормоза, и она покатилась с горки.
Бронзовый «линкольн» завелся и покатил в сторону моря.
"Порше" на полном ходу подался резко влево и, тормозя, затерся колесами о бордюр тротуара Заглушив двигатель, Мейски услышал тишину. Та что-то нашептывала на самое ухо, но что он не мог разобрать. Не разбился, доехал. И даже ни один вшивый полицейский не остановил его, хотя, когда не надо, их полным полно вокруг. Лучше бы он вмазался на четвертой передаче в фур¬гон, или в стену, чем сидеть сейчас в машине у своего дома и бояться выйти.
Что он скажет Катрин? Вряд ли что-то вразумительное. Он уже чувствовал, что из него поль¬ется брань, или не выйдет ни слова, как из заклинившего автомата
Мейски сидел так несколько минут, решая, что же ему делать, потом собрал фотографии и ре¬шительно вышел из машины, прихватив их с собой.
Дом искоса посмотрел на него. Ветер толкнул в грудь, не пуская Мейски к двери, но он все же пошел, обойдя спереди "порше". Стены его дома, которым не помешала бы свежая краска, проси¬ли Мейски не приближаться, да и ветер становился все настойчивее. Рука сама по давней привыч¬ке подняла задвижку на почтовом ящике, и на ладонь Мейски из узкого рта выскользнула еще од¬на фотография.
Он смял ее, едва взглянув, и застонал.
Лучше бы ему действительно не доехать. Надо было только выбрать стену и, закрыв глаза, на-жать на газ и не отпускать даже когда машина сомнется о бетон. Надо было только не останав¬ливаться на красный, а рвануть наперерез потоку, так, чтобы потом вырезали из груды металла.
Снимки жгли руку, но он не выпускал их, продвигаясь к своему дому, который вдруг стал чу-жим.
У двери лежала сложенная бумажка. Мейски остановился и присмотрелся. Согнутый в не-сколь¬ко раз тетрадный лист был спрятан уголком под коврик, чтобы его не унесло.
"Поздравления с юбилеем, - подумалось ему. Мейски вдруг захотелось злорадно рассмеяться над самим собой. - Сегодня они будут везде, куда не сунешь нос. Под компьютером в офисе, в ма-шине, в почтовом ящике, под ковриком у крыльца и в самом доме - везде, ведь сегодня четыре года и кое-кто решил устроить праздник".
-... мы знаем, что ты ждешь наши поздравления... жди сюрприз...
Вот они, поздравления... или даже сюрприз, стоит только переломиться пополам и поднять их. Мейски аккуратно поднял бумажку и развернул.
Ничего. Чистый лист. Просто бумажку прибило к крыльцу, как прибивает опавшие осен¬ние листья.
- Черт! - ругнулся Мейски, швырнул скомканный клок бумаги за спину и вошел в дом.

Ветер здесь был сильнее. Он отталкивал Мейскн от обрыва, и тому приходилось напрягать все силы, чтобы донести тело Линды до края и положить его там. Здесь ветер был на¬стоящим, не кажущийся легко вползающий в ноздри с запахом морской дали, а бьющий прямо в лицо и наби-вающий рот воздухом даже через плотно сжатые зубы, так что можно было захлеб¬нуться.
Он попытался закурить, но у него ничего не вышло. Руки дрожали и не хотели слушаться, да и сам Мейски понял вдруг, что курить ему вовсе не хочется, и выбросил сигарету. Ее швырнуло потоком вверх и завращало над пропастью, прежде чем бросить вниз, в долгий полет к разби¬вающимся внизу о скалы и камни волнам.
Мейски приблизился к самому краю и чуть склонился вперед, глядя вниз. Он рисковал со¬рваться, но вряд ли тогда понимал это. Высота тянула вниз, а ветер крутился вокруг, решая, то ли столкнуть глупого человечишку на камни, то ли поддержать и не дать голодной бездне утя¬нуть его вниз.
Море волновалось, обрушиваясь на основание скалы тяжелыми волнами, которые накрыва¬ли сточенные приливами валуны, покрытые сверху морской пеной. Мейски что-то говорил, но не слышал самого себя из-за воя ветра и шума в бессилии разбивающихся волн. Слова тонули в пус-тоте, и ему становилось легче. Легче дышать, легче думать после того, что он сделал, и перед тем что ему предстоит сделать.
Если сбросить тело отсюда, то его вряд ли скоро найдут. Если найдут вообще. Через час бу¬шующее внизу море разобьет его окончательно и разнесет во все стороны, если, конечно, будет что разносить и разбивать после того, как оно упадет на камин с высоты в две сотнн футов.
Мейски с трудом оторвался от пропасти. Ветер хлестнул по щеке и попытался сорвать ру¬башку. Он подошел к свертку и присел перед ним. Сейчас он уже не спешил. Безразличие посе¬лилось в нем и находило на все простой ответ.
Он просунул руки глубже под начинающее коченеть тело Линды и, стиснув зубы, толкнул его в сторону обрыва.
На мгновение тело замерло на краю, а потом пропасть, ухватившись за добычу, потянула его вниз. Вместе с камнями и песком. Она намертво вцепилась в простынь и разорвала ее, стягивая с Линды. Мейски видел, как обнажились руки и плечи. Темные вьющиеся волосы разметались в стороны, она скользила лицом по песку.
Бездна проглотила сначала ее ноги, а потом уже стала не спеша затягивать ее полностью. И тут Мейски увидел, как цепляются за землю, пропахивая глубокие борозды, пальцы Линды. Кам-ни срывали ногти, и борозды становились красными. Ей не хотелось умирать, она цеплялась за жизнь, но пропасть была сильнее.
И тогда она вскинула голову. Волосы взметнулись вверх и рассыпались во все стороны, от¬крывая стертое о землю лицо и блеснувшие глаза. Она закричала и исчезла за краем выступа, со¬рвав за собой груду камней.
Мейски рухнул на живот. Сердце со страшной силой билось о землю. В лицо бросился пе¬сок, забивая глаза и застревая в зубах. Ветер выл, попадая в зоб пропасти, а море с криком раз¬бивалось в пену о камни.
Он дополз к краю и посмотрел вниз. Волны играли простынью, закручивая ее в себе. Мейски закрыл глаза и открыл рот. Его стошнило от высоты. Сейчас он чувствовал себя менее уверенно, чем стоя на вершине обрыва. И Мейски вдруг понял.
Ему хочется жить, а чтобы жить, надо уносить отсюда ноги, не то он бросится в объятия мо¬ря, чтобы натолкнуться на камни, которые оно в себе прячет.
Мейски отполз от края, вскочил на ноги и, шатаясь, побежал к машине.

Мейски снял туфли и остановился. Катрин была дома. Вся ее обувь стояла в прихожей: две па-ры босоножек, туфли на более холодную погоду, и старые тапочки, которые она одевала, когда от-правлялась поболтать к соседке, такой же молоденькой, как и она сама и, наверное, такой же стер-ве. Но сейчас она не болтала с ней и не гуляла по городу, обходя все подряд магазины, иначе чего-нибудь не хватало бы, а вместо этого стояли бы ее мягкие домашние тапочки.
Она была дома. И не выходила навстречу. Не слышала, что он пришел, или не хотела выхо¬дить, боялась, ведь та фотография в почтовом ящике могла оказаться лишь одной оставленной там случайно ею, не выпавшей вместе с остальной стопкой, когда она доставала газеты.
- Катрин! - позвал Мейски. Получилось хрипло, словно ему перебили в драке горло, но доста¬точно громко, чтобы она услышала его.
Он ждал, когда она появится, но мертвая тишина ничем не ответила ему. Сейчас он услышал бы даже тихое-претихое шарканье ее мягких тапочек. Но дом молчал, и Мейски чув¬ствовал толь-ко, как что-то притаилось в нем.
И это что-то так недружелюбно смотрело на него, когда он подходил к дому, и отпугивало его взглядом. Это это что-то незаметно пробралось в офис и подсунуло ему под панель компьюте¬ра письмо, а в запертый "порше" и почтовый ящик фотографин.
Его пробрала дрожь, схватившая Мейски за спину, быстро вскарабкавшаяся на плечи и спря¬тавшаяся на затылке в волосах. - Катрин, ты дома!? - Громко спросил он.
Конечно дома. Не ушла же она в тапочках и... и без сумочки. Но никто снова не ответил Мейски, и он двинулся дальше.
 
Он сразу понял, что этому парню что-то от него надо. Тот запросто мог ока¬заться из полиции. Вот уже пятые сутки он еже¬минутно ждал появление полиции. После двух бессонных ночей и уто-мительных рабочих дней он понял, что от всего этого начинает плохо соображать, а еще надо было как-то стараться держать себя дома, чтобы внимательные глаза жены не заметили чего-либо. И еще думать о работе, о по¬вседневных делах, больших и малых заботах, чтобы в один прекрасный мо-мент, выйдя из туалета, не оказаться на людях с расстегнутой ширинкой.
Мейски не смотрел на парня, но зато чувствовал на себе его взгляд.
Нервы, решил он. Хорошо еще, что тебе не мерещится старая с косой, а сейчас такое возмож¬но. Сейчас ты поверишь во что угодно.
Так думал Мейски, когда кулак врезался в его живот и наделал там такое, что едва не вышиб из него дух. Мейски переломило надвое, кейс пролетел перед глазами и упал где-то в стороне. За¬тем, не дав опомниться, на затылок приземлился самолет, и Мейски полетел, запарил в чернильно-черной тьме, широко взмахнув крыльями и оттолкнувшись от земли...
В какой-то миг тяжесть начала возвращаться, широко раскинутые крылья напились свинцом и потянули вниз. Мейски рухнул на землю. Где-то далеко говорили, но он не мог еще разобрать о чем, хоть слова и долетали до него вполне отчетливо. Тяжелая голова лежала затылком на чем-то мягком, слишком уж накренившись назад, так что ныла шея.
-Смотри, оживает, - разобрал Мейски. Голос был незнаком. Он попытался разлепить веки, но вместо этого раскрыл рот. Нижняя челюсть не захотела возвращаться, и он так и оставил ее внизу. Воздух с хрипом влетел в легкие через горло. - На-ка, понюхай, парень.
Голова Мейски перекатилась набок. Его качало. Они ехали, и ехали, наверное, в машине. Гла¬за по-прежнему были словно заклеенные, и Мейски ничего не мог рассмотреть.
- Не отрави его.
- Не бойся.
Чья-то лапа захлопнула ему рот, схватила за подбородок и повернула голову в другую сто-рону. В шее щелкнули позвонки. Мейски вдохнул.
Сладость вползла в него, закутала уши, вмиг отрезав все звуки, и закружилась внутри, разли-лась теплой волной, усыпляя. Мейски поднял веки, но увидел лишь непроницаемый туман раз-лившейся по глазам мути, а потом утонул в ней, уйдя с головой в теплые волны, захлестнувшие его...
 -Катрин!
Мейски услышал только, как прячется в пустом доме эхо его крика. Оно забилось в углы гос¬тиной, заползало по пыльному полу под кровати и диван, прыгало по посуде и забиралось в ку¬хонные шкафчики, оно разбежалось по пустоте и растворилось в ней, спрятавшись за тишиной.
Он обошел уже весь дом, побывал даже на втором этаже, где Катрин заводила свои стирки, но никого не нашел. Мейски вернулся в гостиную и остановился посреди комнаты, потерявшись и не зная что делать.
Раньше Мейски называл его толстозадым пингвином. Он видал его пару раз в жизни, и мно¬го- много раз на газетных страницах. Он был нетороплив из-за своего грузного тела и такого ог¬ромного зада, что, казалось, он носил в штанах много лишнего. Его тело плохо слушалось его, движения были медлительны, чего, кстати, Мейски раньше не замечал, но теперь наконец-то смог рассмотреть. Да, Джордж Кэймен был совсем другим, и теперь Мейски уже не назвал бы его так. Теперь он не стал бы никак называть его.
Брат Линды, Пол Хоппер, был полной противоположностью ее мужу. Худой, с нервно подра¬гивающей щекой и длинными прилизанными к яйцеобразному черепу волосами. Его лицо посто-
 
янно меняло выражение, а черные глазки бегали вокруг, полосуя Мейски острым, как лезвие, взглядом. Он был похож немного на сестру, но только немного и только тем, что делало женщину красивой, а мужчину полным внешних недостатков. Пол Хоппер не нравился Мейскн. Хотя и Кэймен тоже.
Они оба сидели напротив, но в гораздо более выгодном положении, чем Мейски, которого уронили на стул, такой твердый, что он сразу отбил себе весь позвоночник. Деревянная спинка больно резала лопатки и скрученные сзади руки, которым было совсем уж неудобно.
Кэймен восседал в кожаном кресле за своим столом, где, наверное, и работал / Мейски так ни¬когда и не узнал, где он тогда был/. Он сидел спиной к окну, и лицо его Мейски видел плохо, так как тень размывала то, что не размывал тройной подбородок, подбиравшийся по щекам едва ли не к самым глазам. Мейски только мог угадывать бульдожьи очертания его головы, обрамленные шапкой густых волос. Хоппер сидел в углу дивана, заложив ногу на ногу и нервно подергивая ви¬сящей в воздухе. Свет из окна, вырезал каждую линию его тараканьего лица с маленькими колю¬чими глазками, кусающимися, как пчелы.
Воздух задрожал, когда Кэймен начал, говорить. Мейски был поражен столь сильным звуча¬нием его голоса, заставляющим душу невольно съеживаться и подчиниться, и окончательно по¬нял, что перед ним совсем не толстозадый пингвин.
- Развяжите его и ждите за дверью.
Один из парней освободил его запястья. По оне¬мевшим рукам хлынула кровь, согревая оне-мевшие пальцы. Мейски достал руки из-за спины, что стоило ему немалых усилий, и положил их на ноги - затекшие кисти еще отказывались подчи¬няться.
Он оглянулся, чтобы увидеть тех, кто его так обработал на улице, а потом поддал еще и в ма¬шине, но дверь уже бесшумно закрылась. И даже повернувшаяся на ней ручка не издала ни звука.
- Что происходит... - начал было Мейски, но его слабый голос потонул в раскатившемся басе
Кэйиена.
- Закрой рот... Мейски! - он выразительно произнес его фамилию, и Мейски увидел даже сквозь
тень, как с лица Кэймена сорвалась злость и бросилась к нему. Чтобы вцепиться, как взбесивший¬
ся пес.
- Но я только хочу знать что со мной, - огрызнулся Мейски.
- Сейчас я все объясню тебе, - выразительно произнесла сидящая за столом глыба, чьи человече-ские глаза так ненавидели сейчас Мейскн, что тому приходилось собирать все свои силы, чтобы
спокойно встречать его взгляд и не дрожать. - Я думаю ни мне, ни ему нет смысла представляться.
Мы все хорошо знаем друг друга, и жаль только, что мы собрались вместе так поздно... - твердый
камень тяжело вздохнул. На Мейскн повеяло холодом. - Слишком поздно.
Тараканья мордочка Хоппера задрожала, губы сжались, слившись в одну подрагивающую по¬лоску, а в глазах заискрился блеск слез. Мейскн после холода окатило жаром, который отнял у не¬го всю способность соображать. Он посмотрел на свои руки. На запястьях красовались красные руб-цы, которые еще долго будут потом сходить. Он согнул припухшие пальцы, и резко поднял на Кэймена взгляд, решив тоже обжечь его.
- Я не понимаю... - Огонь лизнул камень, но не причинил тому никакого вреда
- Я сегодня очень устал, - обрезал его Кэймен. - Очень, понимаешь? Когда болтаешь целый день,
пусть даже о делах, язык все равно отваливается. Он становиться тяжелым, Мейски, словно сде¬ланным из железа и так бьет по зубам, что отнимается всякая охота говорить. Мне трудно гово-рить, но я все же решил потерпеть. Ради тебя, Мейски. Куда проще мне сказать сейчас только одно слово, чтобы тебя удушили прямо вот здесь, в этом стуле. Я с удовольствием услышал бы пес¬ню твоей хрустящей шеи и даже пожертвовал бы этим бухарским ковром, только бы увидеть цвет тво-ей крови, но я решил поговорить с тобой, Мейски. Ты ведь тоже хочешь это, а не смерть?
Хоппер дернулся на диване так, будто его тело охватила судорога.
-Да что с ним говорить! - взвизгнул он. - Я сам сейчас убью его!
Мейски, улыбнувшись, вздрогнул от своей смелости. Хоть руки его и походили сейчас больше на культи калеки, чем на боксерские кулаки, но их хватило бы справиться с этим тараканом.
- Он еще улыбается, посмотри, - побелел Хоппер и показал на Мейски острым, как шило, паль-
 
цем.
-И ты замолчи, - спокойно сказал Кэймен. - Он выбрал смерть. Что ж...
-Нет, - быстро сказан Мейски. Слова толстяка показались ему слишком твердыми, чтобы быть пустым блефом. - Я еще ничего не говорил.
-У тебя последний шанс, - устало вздохнул Кэймен. - Слабенький шанс, потому что я уже сам не знаю, почему ты до сих пор еще жив.
- Дай его мне, Джордж, и станет завидовать мертвым, - прошипел с дивана Хоппер, и Мейски про¬брала дрожь. Каким бы сморчком ни выглядел этот сушеный таракан, а вырывающаяся из него
злость могла напугать.
-Успокойся, - не повышая тон, сказан Кэймен.
Узкая полоска губ на лице Хоппера изогнулась и совсем исчезла, побелев. Он ткнулся спи¬ной обратно в диван и резким движением заложил ногу на ногу. Его глаза не отрывались от лица Мей-ски.
- Говори, Мейски, - сказал Кэймен. - Кресло под ним скрипнуло. Оказывается, он только сейчас
обрушил на неге весь свой вес, положив себя на его спинку. Огромное тело расплылось под пиджа-ком, галстук сгорбился, но от этого Кэймен не утратил ореол величия.
-Что говорить?
-Зачем ты убил Линду?
Мейски сделал попытку изобразить непонимание и глуповато улыбнулся, прекрасно понимая, что сейчас не время для игр и что его глаза выдадут все.
- Кого я убил?
- Я же говорил тебе, - вылетело из Хоппера. Мейски взглянул на него, но увидел лишь как тот вновь собирается в нервный комок. Внутри него постоянно соскакивала какая-то пружина, беспре¬станно дергающая Хоппера, а потом вновь собиралась, чтобы опять сорваться, - Я же говорил... -
Повторил он. - Сейчас он заявит, что не знает ее.
- Говори, Мейски, - сухо напомнил Кэймен. - Я не собираюсь долго ждать.
Мейски рассмеялся. Получилось довольно правдоподобно, он даже сам поверил в себя на ка¬кие-то мгновения. Однако ощущение от смеха было таким, словно на него вылили ведро ледяной воды.
-Я попал в сумасшедший дом...
-У моей жены было много любовников, - заговорил Кэймен, не обращая на него никакого внима¬ния. Смех разбился о камень, и Мейскн поперхнулся его осколками. - Я знал их всех. Наверно, паршиво узнать, что ты не единственный, а Мейски? Паршиво, я сам знаю. По себе знаю. Я раз¬решал ей забавляться с мужиками... - Хоппер заерзал на диване, пытаясь сделать на Кэймэне порез своим взглядом. - Спокойно, - сказал ему тот. - Твоя сестра была далеко не верной женой, мы все это знаем, так что обижаться тут некому и не за что, тем более, что сейчас каждый из нас имеет повод для обид. Да, я позволял ей гулять, я закрывал глаза на многое, думая, что пусть уж лучше все будет так, чем совсем никак и ничего не будет. Но ты, Мейски, оборвал все. У нее было много любовников, но ты убил ее. Скажи, зачем ты это сделал?
Мейски сидел, не шевелясь. Голос Кэймена забрался в него и разворотил внутри все что смог. Сердце пропускало удары, чувствуя, как давит на него сгущающаяся тишина. Верхняя губа задро-жала, нервы сорвались. Мейскн услышал запах собственного пота
-Я не убивал никого... - сдавленно проговорил ин.
-Сейчас моя рука ляжет на кнопку, и в кабинете появятся двое парней. Они проводят тебя к во¬ротам рая, Мейски, - говорил Кэймен. - Я думал, ты захочешь поговорить.
-Что вы придумали! - воскликнул Мейски и в бессилии развел руки.
-Вот эта кнопка. - Рука Кэймена легла на стол, а пухлые пальцы погладили бугорок на нем. Он думал о чем-то, скользя взглядом по бархатной поверхности стола - Мне жаль...
-Что вы хотите?!
-Чтобы ты рассказал, - сказал Кэймен. - В тот день ты был с ней, и ты убил ее. Зачем? Говори, или я жму, и тогда я скормлю тебя рыбам, точно тактже, как сделал это ты с моей женой. Будь мужчи¬ной, Мейски, и не потей так перед правдой. Лучше расскажи.
- Что... - выдохнул Мейски.
Рука с золотым «ролексом» на запястье соскользнула со стола. Кэймен сказал:
- Все. Как все случилось.
Мейски посмотрел в сторону Хоппера. Тот тоже ждал, но как-то по-особому, как ждет охот¬ничий пес появлении дичи, уже почуяв ее и собравшись для рывка. Он презрительно скривился.
- Он даже не хочет признаваться.
- Заткнись! - выплюнул из себя Мейски. - Или я пройдусь по твоей роже и сделаю с ней тоже, что
сделали с моей твои псы.
В одну секунду Хоппер стал багровым. Он начал задыхаться, хватая ртом воздух.
- Спокойно! - рявкнул Кэймен. Голос его прозвучал подобно взрыву и заставил обоих прижать уши. - Да, я сделал это, - вздохнул Мейски.



Он стоял в полной растерянности, когда случайно споткнулся взглядом о лежащий на столе лис-ток, исписанный мелким подчерком жены.
После затишья в голове опять взвыла буря. Мейски бросился к столу и схватил бумажку. Дейст-ви¬тельно, подчерк жены, хотя поклясться точно ли это он не мог, потому что уже сколько лет не ви¬дел, как она пишет. Но это написала она, потому что никто другой не мог написать этого, а по-том положить сюда... или мог, но Мейски как-то не думал про это, потому что дом был на замке, по¬тому что существовала тысяча причин, по которым записка не могла оказаться здесь, и потому что в голове выла буря. О другой тысяче возможностей попадания листа на стол Мейскн не думал. Он жадно бегал глазами по строчкам:
"Здравствуй, Джон! Сто лет не писала тебе. Наверно, ты назовешь это моим очередным заскоком, но мне вдруг захотелось именно написать тебе, как раньше, ко¬гда ты служил, и когда я исписывала по несколько листов, чтобы рассказать, как я люб¬лю тебя. Иногда на бумаге можно вместить больше, чем в простые слова. Я по-чувст¬вовала это, и решила написать. И вот уже самой кажется, что это заскок.
Сегодня немного странней день. Странное солнце, такое летнее и совсем не горя¬чее, и даже не теплое, а какое-то нелепое. Странный воздух, тоже мягкий и нежный, а еще пьянящий. Я не могу долго дышать им, потому что начинает кружиться голо¬ва и кажется, что сейчас нырнешь куда-нибудь, где сладко-сладко и откуда не захо¬чется возвращаться. Но я люблю тебя, Джон, и поэтому открываю глаза и стараюсь не за-мечать это чудо, творящееся вокруг, делающее все таким странным. Я стара¬юсь не замечать улыбающихся мне людей и этот чудесный мир, в который я вдруг попала.
А хочешь, я заберу тебя с собой? Я не оставлю тебя там одного, хотя я знаю, что ты не откажешься. Я хочу, чтобы ты тоже был так же счастлив сейчас, как и я, чтобы ты тоже у видел мой мир, и тогда мы были бы счастливы вдвоем. По¬шли со мной, Джон.
Пошли...
У нас будет ребенок...
Не знаю, что чувствуешь ты, но я, когда у знала это, поняла вдруг, что что-то закончилось, но зато начинается что-то совсем новое для меня, для тебя, и это так прекрасно, что у меня нет слов, чтобы описать это. Я стану матерью, Джон, а ты станешь отцом. Наша семья подрастет, наш дом станет теплее, мы станем чуточ¬ку взрослее и будем уже любить не только друг друга.
Я хочу поздравить тебя, Джон. Я люблю тебя. Идем со мной."

Нервная усмешка искривила рот Мейски, и он сам испугался ее... Так смеются идиоты, или те, у кого срывается крыша. Он вдруг почувствовал себя су¬масшедшим, забредшим неизвестно куда и испугавшимся, что окончательно заблудился и поте¬рялся.
Навсегда. Потерялся там, откуда выхода нет.
Ему стоило усилий прийти в себя. Он перевернул лист, не ожидая что-нибудь увидеть на об¬ратной его стороне, и наткнулся на еще две строки. Кривые буквы, выведенные мужской рукой, которой не очень-то и хотелось стараться:

"С праздником тебя, Мейски. Тысячи, поздравлений к юби¬лею. Ищи ее в спальне, дружище".
Он выронил лист и бросился в спальню.
-Жди сюрприз, - раздалось сзади.
Мейски будто выстрелили в спину. Он налетел на дверной косяк лбом и треснулся о него так, что его отбросило назад.
Кэймен сидел в кресле. Он посмотрел на свой золотой "ролекс", прятавшийся под белоснеж¬ным манжетом рубашки, и сказал: - Мне пора. До встречи через год. Пять лет - это не простая дата. Жди сюрприз. Пока
И он растворился в воздухе, Мейски хлопнул глазами и увидел в темных разводах пустую ком-нату.



Кэймен громко вздохнул и поднял на Мейски взгляд, уронив его, как сорвавшуюся с крана плиту, так что Мейски чуть не задавило.
-Хватит, Мейски, - сказал он.
У Хоппера дернулся живот.
- Нет, не хватит, - взвизгнул он. - Пусть уж рассказывает все, ты же этого хотел. Тебе только
этого не доставало - подробностей: где, что и как. Да..
- Хватит! - рявкнул Кэймен. Стол затрещал, когда его кулак обрушился на него. - Здесь пока я
командую.
- Я все рассказал, - сказал Мейски. - Теперь делайте что хотите.
- Если бы я делал то, что хотел, ты давно уже мерз бы морге. Это в лучшем случае, - прошипел
Хоппер.
- Если бы ты делал то что хотел, ты давно бы уже чистил сортиры, зарабатывая на жизнь, а сест¬ренку послал бы подрабатывать на панели, - прорычал Кэймен, - так что лучше помолчи.
Хоппер заткнулся, играя скулами и прожигая глазами ковер.
- Ты, Мейски, заслужил смерть, - сказал Кэймен. - И ты умрешь. Но я не буду пачкать о тебя ру-ки, слишком ты мелкий клоп, а вонь от тебя может быть... И никому не позволю пачкаться. Ты сам
убьешь себя. Если нет, то я каждый год буду напоминать тебе про это, пока ты не решишь, что
лучше уж тебе тоже умереть. Проваливай отсюда, Мейски. Не могу тебя больше видеть...

Мейски тряхнул головой, и прилипшее к ней прошлое слетело... или это его вытолкнули отту¬да, и он попал сюда за какие-то грехи. Куча фотографий в руке, на которых твоя жена охотно рас¬ставляет перед кем-то ноги; ее записка, только что прочитанная, от которой хотелось согнуться над сортиром и выблевать из себя все до остатка; разбитый лоб и гудящая голова в день четвертой годовщины... Вот твоя жизнь на сегодняшний день, Джон Мейски.
Он поднялся, опираясь о стену, и покрутил головой. Все вокруг, то ли в насмешку, продолжая издеваться над ним, то ли действительно так и было, казалось другим. Незнакомый дом, в котором он провел тысячи дней своей жизни. Чужой коридор, которым он исходил не одну милю... Неуз¬наваемый взгляд мебели... И Мейски почти поверил, что здесь он только гость, быть может, гость в своем сне, потому что так на самом деле не могло быть, Катрин не могла изменить ему. Или гость оттуда, из прошлого, в которое ему хотелось бы вернуться. Он попал сюда, чтобы увидеть, что может стать с ним, если он убьет Линду. А сейчас он откроет глаза и увидит...
Веки тяжело поползли вверх...



Она лежала у кровати, лицом вниз, прижавшись щекой к полу и дико улыбаясь. Застывшая на лице улыбка смерти, обнажающая до десен зубы. Глаза полуоткрыты, - они немного подались вперед и теперь не закрывались полностью - и обжигающий мертвенным холодом окаменевший взгляд.
Он уже сделал это. Только что. В руках от долгого напряжения еще пульсировала кровь. Она стучала еще и в висках. Пальцы сводило, а большой на правой руке еще не пришел в себя - он онемел, сдавливая горло, и теперь кровь нехотя разбегалась по нему. И тогда уже Мейски подумал, что теперь с ним будет.
И он почти догадался.
Мейски схватил себя за голову одеревеневшими руками, железные прутья-пальцы больно сда¬вили кожу, и закричал...

Дом вздрогнул от крика и тряхнул оконными стеклами, отражающими животный вопль. Мей¬ски кричал, пока из него не вырвался хрип, разрывающий горло в клочья, а потом зашелся каш¬лем.
Когда в легких перестало клокотать, он поднял голову... Все стало совсем чужим.
-Ищи ее в спальне...
Конечно, он оставил ее там, а сам сходил в ванну, чтобы смочить лицо. Только вот дом был немного другим, но где здесь спальня Мейски тоже знал. А там Линда... ждет его.
И он пошел по полузнакомому дому, в котором он когда-то был, но который немного стерся в памяти. Однако все же еще оставался узнаваемым.
Пока он был в ванной и приводил себя в чувства, в голове образовалась каша из прошлого, на¬стоящего и еще чего-то, что еще будет...

Он не успел к похоронам. Когда нелетная погода стоит несколько суток, билеты на поезда уже все забронированы, не так-то легко перебраться с одного конца Америки на другой. И лучше бы¬ло бы ему вовсе не попасть туда, чем узнать такое.
Мать сбила машина. Грузовик тащил ее, застрявшую под днищем, тридцать футов по скольз¬кой обледеневшей дороге, а потом исчез, оставив ее примерзать к дороге. Ее нашли утром сле¬дующего дня, когда снегоочиститель, запустив металлическую лапу в сугроб, вывернул из него часть человеческого тела.
Ей было шестьдесят семь, но на ногах она держалась дай Бог каждому, зрение тоже никогда не подводило ее, так что Мейски не верилось в оплошность, по которой она могла оказаться под машиной. Тем более, зная ее осторожность и осмотрительность. Хотя случиться могло всякое, осо¬бенно зимой, особенно в гололед и особенно со стареющей шестидесяти семилетней женщиной.
Но спустя неделю он получил письмо - первое поздравление, тогда еще поздравление с го¬довщиной и напоминание о том, что ему пора рассчитаться с жизнью.

Мейски вспомнил холод того зимнего дня, когда он стоял у свежей могилы матери и смотрел на скованные морозом цветы, и этот холод тут же оказался рядом. Он прижался к Мейски и при¬коснулся к щекам. Он заставил его остановиться, проникнув в тело и сделав его непослушным.
Изо рта вырвался клубок пара, н Мейски понял, что замерзает.
Но откуда здесь холод?
Как, ты забыл? Сегодня же праздник. Сегодня четыре года, как ты должен быть мертв, Мейски. А если ты до сих пор жив, то жди сюрприз. Сегодня он должен случиться, чтобы ты не забывал этот день, помнил его всегда и всегда думал о том, что ты должен быть мертв.
Мейски захохотал. Мерзлый воздух царапал горло и разрывал ноздри. Легкие вспыхнули ог¬нем, а в голове взорвался взбухший там пузырь.
И холод испугался. Смех оттолкнул его, как оттолкнул бы всякого. Мейски ощутил, как он ухо-дит - медленно и нехотя, с испугом и нерешительностью выползая из его тела и пробегая по нему в последний раз дергающейся дрожью.
-Ты должен быть мертвввфффшшш, - прошипел он напоследок и убежал, оставляя после се-бя тающий на стенах иней.
Мейски закрыл ладонью глаза...
 
Мрак отшатнулся от Мейски и расступился, пропуская в скрытую за ним память.
Через год он хоронил Дорин, свою младшую сестру, уснувшую при открытой газовой плите. Только уже это не было в прошлом, это происходило сейчас. Кто-то пропускал Мейски второй раз через всю боль.
Он выпил вместе с мужем Дорин и сейчас сидел в комнате, где стоял гроб. Желтый свет ламп устало висел в воздухе. У Мейски болели глаза, то ли потому, что он не спал вот уже вторую ночь, то ли от выпивки, которая грохотала теперь в голове, пытаясь свалить его.
Ему вспомнилась мать и тот день, когда он нашел ее могилу среди остальных. Еще тогда все казалось ирреальным, происходящим не в этом, а в каком-то другом игрушечном мире, и не с ним, а с кем-то другим, потому что с ним такое не могло случиться. Сейчас ощущение удвоилось. Он прожил год в игрушечном мире, играя в жизнь, играя со всем, и только сейчас вдруг позволил себе понять это снова.
И опять поздно. Дорин уже не вернуть.
А все потому, что он испугался. Потому что ему очень-очень хочется жить, пусть даже в иг¬рушечном мирке.
Мейски едва устоял на ногах. Он разлепил глаза, испугавшись той скорости, с которой его по¬тянуло вдруг вниз. Свет стоящей у гроба свечи растворился, и сам Мейски рухнул куда-то и поле¬тел с такой скоростью, что захватило дух.
Он открыл глаза и с удивлением посмотрел вокруг. И вспомнил: дом… ищи в спальне…
На этот раз Мейски был уверен, что попал сюда не по своей воле. Он просто не мог вступить сюда, зная, что тут происходит... А он был уже тут когда-то, иначе откуда ему знаком каждый угол, цвет обоев в коридоре, хоть он и изменился от влаги, которую оставил за собой холод, цвет раскатанной у двери дорожки тоже набрякшей от воды, и вообще все, куда ни упирался его взгляд, до боли врезалось когда-то в память и сейчас проявлялось там, внутри, в голове, как фо¬тоснимок, сделанный давным-давно и только сейчас перенесенный на фотобумагу.
Мейски вспоминал. Кажется, он жил здесь когда-то, он уже и не помнил точно когда это бы¬ло. Однако с этим местом у него были связаны плохие воспоминания.
Он стоял неподвижно, пока тишина не ожила и не начала нашептывать ему что-то в самое ухо. Разобрать слов он еще не мог. И Мейски продолжал изучать обстановку, пытаясь вспомнить все до конца.
От стен исходил пар, тающий в нескольких дюймах от обоев. Какие-то мгновения Мейски ка-залось, что он находится внутри чудовища, проглотившего его, и он успел бы поверить в это, если бы не затрещали отстающие от стен обои.
Он вздрогнул к услышал.
-Ищщии, - настойчиво шептала тишина немного зло оттого, что ее так долго не слышали: -щщиищщи...
Мейски вспомнил.
И пошел искать.
Ноги скользили по мокрому полу, и он шел медленно, осторожно ступая и не спеша, чтобы не упасть. Мейски знал, где спальня. Прямо по коридору, налево и наверх, на второй этаж по изо¬гнутой лестнице, в которой ровно четырнадцать ступенек и которая так поначалу нравилась ему, что позже он никак не мог понять почему.
Тишина провожала его навязчивым шепотом, хватая за уши и пробуя забраться в них. От этих звуков Мейски казалось, что коридор дышал. Свет расступался перед ним и прижимался к стенам, пропуская мимо.
Он дошел до поворота и остановился...
Да, так было, это точно. Он помнил, как едва не закричал. И закричал бы, если бы не перехва¬тило горло. Кровь ударила в голову, застучав еще и болью в висках. Ноги подкосились, но каким-
 
то чудом удержали его.
Мейски увидел тающий снег. Снегоочиститель разворотил сугроб и все что в нем было. Он за-крыл глаза, чтобы не видеть этого, но картинка появилась там, где должна была быть темнота.
Тающий снег и разрезанное лопатой снегоочистителя тело. Разорванное пальто, - немного старомодное с большими деревянными пуговицами и холодным воротником, которое так любила мать и которое старило ее еще больше, делая похожей на бодрящуюся на склоне лет даму. От хо¬лода спасал ее шарф, сейчас сдавивший узлом шею, выбившийся из-под пальто и впитавший в се¬бя кровь. От шапочки не осталось ничего. Она стерлась и вросла в тело, и на голове уже было не най-ти, где начинается ткань, а где седые волосы, обычно аккуратно собранные в узелок.
Скрипнули ступени. Мейски быстро поднял веки и глянул вверх.
Дверь в спальню была открыта. Наверху стояла Линда - Мейски узнал ее по длинному пла¬тью и фигуре, потому что ее лицо... Оно было таким, как у ребенка болеющего свинкой. Распух¬шие щеки превратили глаза в малюсенькие точки, а нос сделали уродливым отростком на круглом лице. Круглом посиневшем лице, окруженном вместо волос копной сплетенной проволоки.
Воздух в груди Мейски вскипел и заурчал, вырываясь через горло бурлящим стоном.
- Стой, Джон! - шипиляво выговорила Линда. Она ступила на ступеньку ниже. Ее маленькая
изящная ножка едва не проломила дерево, лестница задрожала, и Мейски почувствовал, как
дрожь пробежала по всему дому... и по нему самому, как по камню.
Да, было так, теперь он вспомнил. Теперь она бросится на него и вцепится коготками в тело, прорвав рубашку, и будет вырывать из него куски, вгрызаясь в плоть этим своим: - Стой, Джон! -а он не сможет убежать, потому что он камень.
- Штойй, Штджохн! - со свистом выдохнула она опять. - Штой. Я хочу, шпохбы мых бых-
ли вишеште...
Мейски попытался рвануться назад, но ноги вросли в пол. Оттаявшее мясо развалилось перед ним, и тающий сугроб зашевелился.
Ножка Линды едва не проломила по собой очередную ступень.
-Не уххдии, Штджхн! Я больфше не ххчу делитсс тсехбя ни шшшкехм! - Ее посиневшие ще-ки дрожали, а маленькие точечки глаз пробивали Мейски насквозь своим острым взглядом. –Ты хмойхх!
Мейски лихорадочно вспоминал, что же будет дальше, но не мог разобраться в суматошно но¬сящихся в голове мыслях. Он помнил только, что Линда сейчас бросится на него и вцепиться в те¬ло заточенными когтями.
- Джон!
Шея хрустнула, и череп пронзила боль. Голова Мейски дернулась, и повернулась на голос, раз¬малывая в шее позвонки.
Она была мертва. Даже сейчас, когда стояла рядом с Мейски, держа в руках восковую свечу, она была мертва. Свет не касался ее лица, словно боялся тоже омертветь от ее бледности. Дорин стояла в своем подвенечном платье, на которое Мейски с ее будущим мужем угрохали уйму зеле¬ных и в котором ее похоронили... Опустили в глубокую яму в накрепко заколоченном гробу, да еще насыпали сверху столько земли, что даже исчадие ада не смогло бы достать ее.
Но она стояла перед ним; воск стекал по рукам и капал на пышный подол платья, застывая на нем горячими слезами. И она была мертва, и лицо и кожа на лице были мертвы, и взгляд ее был...
Дорнн повела глазами и остановила их на Мейскн. Мертвый взгляд уперся в него. В узких зрачках прыгало отражение горящей свечи.
- Джон, - еще тише произнесла она омертвевшим голосом, ничуть не похожим на ее собственный
голосок. - Джон, мне холодно. - Она вытянула свечу к нему. Капли воска стали падать на пол и
застывать, пробивая еще не растаявший снег.
- Мне холодно здесь. Забери меня отсюда, Джон. Уведи меня.
Кто-то хлопнул Мейски по плечу и едва не выбил из него душу. Это был Гарри. Длинноногий и худой, как щепка, он тоже откуда-то появился здесь... И он тоже был мертв. Он ушел, когда ис¬полнилось три года со дня смерти Линды. Кто-то всадил в него нож, когда он выходил вместе с толпой со стадиона, посмотрев бейсбольный матч.
-Как дела, Джон? - улыбнулся он и снял с плеча Мейски руку. Гарри стянул с себя кепку и, при-валившись к стене, сел рядом с ней.
 
- Собирайся, - сказал он. - Пойдем, выпьем пивка. Я только собирался сделать это, как какая-то
скотина продырявила мне сердце. Ну, теперь-то я уж выпью. - Он вытер кепкой лицо и, увидев, что
Мейски смотрит на него, снова улыбнулся. - Давай.
Гарри пригладил на голове волосы. Никто и раньше не смог бы назвать его кровным братом Мейски, настолько велико было различие, а особенно теперь. Смерть иссушила его и сделана из худого Гарри очень-очень худого, с голодным выражением глаз, за которым могло скрываться все что угодно. Улыбка делала его страшным.
Рассыпавшаяся на осколки душа Мейски не хотела собираться. Он не понимал что делал. Под ногами захлюпала вода, когда он начал отступать назад.
- Наши чуть не проиграли, - говорил Гарри, осматривая расплывшееся на груди кровавое пятно. -
Засранцы. Они должны были не дать ни одного шанса этим голозадым. А вместо этого чуть не
проиграли. И все же за победу стоит выпить. Да, Джон ? - Он подмигнул Мейски. Темные провалы
его глаз выстрелили чем-то зловещим, и угодили в него крупной дрожью.
- Забери меня отсюда, Джон, - взмолилась сестра. Мейски глянул на нее, и его взгляд разбился о
ее мертвое лицо, от которого отстранялся даже свет. - Мне холодно. Уведи меня.
- Не ухди, Шджохн! Ты мхоййхх!
Под ногой Линды скрипнула последняя ступенька, и она бросилась на него, выставив перед собой руки со скрюченными от напряжения пальцами увенчанными острыми коготками. Копна проволоки взметнулась над ее головой и разлетелась во все стороны. Синие щеки дрожали и под¬прыгивали, а маленький ротик с воспаленными и потрескавшимися губами выпускал шипение. Глаза недвижимо смотрели на Мейски из-за поднявшихся щек.
Мейски поскользнулся в луже и широко раскинул руки, готовясь принять в объятия прыгаю¬щую через сугроб Линду. Пламя свечи, которую держала Дорин, закачалось, и призрачная тень загуляла по ее лицу и вокруг чернильно-черных глаз, разливающих пустоту. Гарри усмехнулся и прошелся кепкой еще раз по лбу, стирая крупные капли пота. Потом он глянул на Мейски, и тот понял, что все они мертвы и что всем им нужно одно - им нужен ОН.
Линда обрушила на него всю свою тяжесть. Ее отвердевшее тело ударило Мейски и придави¬ло к стене. И он увидел ее лицо. Совсем рядом. Гнилой запах изо рта вполз в ноздри и закрутился в легких. Мейски увидел голубые и красные прожилки на ее вздувшихся щеках. Она была похожа на перекачанную куклу, - слишком много воздуха, который вот-вот разорвет ее. Он увидел, как бле-стят капельки крови на ее потрескавшихся губах и как блестят ее глаза. Вблизи он смог уви¬деть, как она ХОЧЕТ его.
Ее тело расслабилось и стало мягче, но все же сдавливало дыхание Мейски, находящегося сей¬час где-то на грани своего сознания. Она прижалась к нему всей грудью, и из маленького рта по¬казался лиловый язычок. Пальцы сплелись на затылке Мейски, а коготки придавили кожу, грозясь распороть ее в любой момент. –Ты мхойй!
Гниль удалила в лицо, а глазки насильно затолкнули ее в Мейски, набивая ею полные легкие. Он рванулся из-под нее, и когти сразу вошли в шею. Мейски взвыл. Дорин прикрыла рукой испу¬ганно запрыгавшую свечу, а Гарри, вздрогнув, не удержался и повалился на бок.
Стена и пол задрожали. Мейски схватил ее талию. Пальцы уткнулись в твердые бедренные кости. Он, уперевшись спиной в стену, толкнул ее от себя.
Она не выпустила его. Рубашка затрещала, расходясь на полосы. Кожа на спине разошлась, а когти пропахали в мясе глубокие борозды, срывая с шеи и груди ткани. Линда завопила. Лиловый язычок свернулся в трубочку и торчал в округлившемся отверстии рта, выпускающего с воплем гадкий запах. Мейски удалось оттолкнуть ее, но глубоко засевшие в теле пальцы схватились за ключицы и остановили ее, оторвав Мейски от стены.
В плечах захрустело, перед глазами от боли полыхнул белый свет. Стиснув зубы, Мейски со¬гнул ногу и, уперевшись ею в живот Линды, толкнул от себя визжащее существо.
Мейски показалось, что его разорвало. Правая ключица вылетела и осталась в ее руке. Вторая ее рука содрала с груди длинную полосу кожи, обнажив на животе мышцы, которые сразу же на¬чали обугливаться от проступающей крови.
Тварь отбросило к противоположной стене. Она ударилась головой, и из ее рта хлынула кровь, стирая губы и подбородок. Мейски услышал глухое урчание ее горла и увидел ее голодный взгляд.
Она вновь бросилась на него, растопырив пальцы с поломанными когтями. Мейски рванулся на кухню. Он слышал звук тупого удара ее тела о стену за спиной и треск крошащихся ногтей, сдирающих обои. Урчащий стон догнал его, и Мейски, толкаясь от наваливащихся на него стен, ввалился на кухню, запивая линолеум кровью. Он хлопнул дверью и повер¬нул ручку защелки, ко-гда с той стороны на нее рухнула тяжелая масса. Тонкая дверь дала трещину.
Мейски осмотрелся и бросился к окну. Дверь содрогнулась во второй раз и взмолилась сухим треском, покрываясь паутиной щелей и осыпая с себя краску. Он дергал защелку окна уцелевшей рукой, но та не хотела поддаваться.
- Выходи, Джон! Попьем пивка и поболтаем...
-Забери меня отсюда, Джон!
-Ты мой, Шджохн!
Дверь вздулась от третьего удара и разломалась, Мейски увидел пылающее злобой лицо Лин-ды, проламывающейся сквозь узкую щель, и рванулся к магнитной доске.
Этим ножом Катрин никогда не пользовалась, и Мейски сам не понимал, зачем он здесь висит. Оказывается, пригодился. Длинное лезвие, как у маленького меча, и пластиковая ручка, которую он сжал в кулаке, готовясь к встрече.
Она разбила дверь и прыгнула в кухню, сверкая безумными глазами. Она не замечала нож и ринулась на Мейски.
- Мхойхх!
Он наотмашь рубанул ее по лицу, рассекая вздувшиеся щеки и маленький носик. Глубокая полоса пролегла от ее правого глаза к мочке левого уха, и распухшее лицо начато расползаться. Она завизжала, захлебываясь собственным воплем и запрыгала на месте, руками удерживая спол-зающую маску.
Мейски ударил ее второй раз. Нож вошел по самую рукоятку в ее бок. Она развернулась, и лезвие вскрыло ее, как спелый арбуз. На руку Мейскн хлынула серая слизь, и он отступил, оставив пластиковую ручку торчать в ее животе.
Линда молчала, устало глядя на него. С ручки капала слизь и разбивалась линолеум. Тишина сдавила Мейски со всех сторон.
Она упала, как тряпичная кукла, не произведя ни одного лишнего звука, только мягкий вздох, когда ее тело расстелилось посреди кухни.
Через разбитую дверь перешагнул Гарри и причмокнул губами, увидев на полу Линду.
-Да, парень... Ну, теперь пошли, а?
Мейски рванул мимо него в щель двери и оказался в коридоре, где уткнулся лицом в пламя свечи. Воск брызнул на лицо, а волосы затрещали, сворачиваясь над огнем. Дорин дер¬жала в вытя-нутой руке свечу и глухо говорила, повторяя без конца одно и то же: - Ищи в спальне, ищи в спальне, ищивспальнеищи...
Мейски бросился наверх. Перебитая рука мешалась и плетью била по ногам. Он ворвался в спальню и рухнул спиной на дверь. Боль, до этого испуганно прятавшаяся где-то за сердцем, вы¬ползла и разлилась по всему телу. Мейски заскрежетал зубами.
В глаза бросилась бумажка. Она лежала на кровати в шести футах от него, но чтобы добрать¬ся до листа, Мейски пришлось собрать всего себя в кулак и пробить барьер боли, стеной стоящий перед ним.
"Поздравляю тебя, Мейски! Твой подарочек в шкафу. Открой, его".
Он порвал бумажку, стиснув ее в пальцах.
Мейски уже догадался, что ждет его в шкафу. Он мог даже не открывать его, чтобы убедиться в этом, тем более, что для этого пришлось перебраться на другую половину комнаты, сражаясь каж¬дым движением с болью и самим собой.
Он добрался до шкафа и открыл его, специально желая испытать себя на прочность. Сегодня четыре года, и он должен получить свой подарок. Он заслужил его.
 
Створка отошла в сторону. В зеркале, прикрепленном к внутренней его поверхности, загуляло отражение комнаты. Мейски опустил веки.
Он запомнил только кровавые отверстия на месте глаз Катрин. Потом черная волна захлест¬нула его и закачала в себе.
Странный взгляд из-за небольшого окошка, куда прошла бы голова, но плечи уже вряд ли, не удивил Мейски. Он остался спокоен, хотя внутри натянулись все струны. Странный пожилой мужчина которому не шел ни белый больничный халат, ни пышные усы /странные, слишком пышные для его круглого белого лица/, ни очки, которыми, казалось, он не умел пользоваться, сверяя лицо Мейски с фотографиями на документах.
-Ваши вещи, - как-то странно сказал он, то ли сам себе, то ли Мейски, чтобы тот понял, что он не стоит здесь за окошком просто так, а работает - выдает вещи и документы. В эти два слова он вме¬стил все, что хотел сказать, а хотелось ему выложить многое, потому что даже у него, у странного типа в этом странном месте в его странной душенке наболело.
- Тебе, парень, рановато еще отправляться на белый свет. Тебе не мешало бы еще с полгодика по¬валяться на больничных кроватях, чтобы лицо у тебя стало как у всех нормальных, если оно спо¬собно принять нормальный вид, чтобы в глазах твоих появилось побольше смысла и жизни, и что¬бы ты хоть отъелся здесь, а не рухнул от первого порыва ветра, от которого ты отвык за высокими заборами, - хотелось сказать ему, хотелось сказать его спине, исчезнувшей за стеллажами, и лы¬сеющему на макушке затылку.
Странный тип.
Но Мейски старался не замечать этого и не удивляться. Доктор предупредил его, что понача¬лу многое будет казаться ему странным, ко многому придется привыкать заново.
Мужчина долго бродил между стеллажами / словно хотел затянуть пребывание Мейски здесь/, его белый халат мелькал между рядами, но Мейски не чувствовал сейчас как идет время. Ему было безразлично сколько придется ждать. Он никуда не спешил, и если бы его сейчас раз¬вернули назад, не выпустив, то он без сопротивления остался бы.
Но тип вернулся и стал сверять со списком вещи, которые должен был выдать. Он грыз дужку очков /наверное, для улучшения зрения очки сейчас надо использовать так/ и что-то бормотал се¬бе под нос. Однако, Мейски слышал другое.
- Тебе, парень, рановато еще...
Пиджак, брюки, ремень, рубашку, ботинки, галстук, носки, часы, бумажник, расческа, пла-ток... Мейски обнял гору своей одежды, поставил подпись и направился в комнату, чтобы пе¬реодеться, чувствуя на спине взгляд из-за окошка.
Вэндэс уже успел покурить. В воздухе витал противный запах дешевых сигарет. Мейски не по-нимал его страсти к дешевым пачкам, от которых запросто можно было заработать рак легких. -Тебе еще не влетело за курево? - спросил Мейски, складывая одежду на кушетке.
Вэндэс присел на окно.
- Нет.
-Тогда дай и мне. Кажется, сто лет не курил ничего, так что пойдет и твоя гадость.
Ник кисло улыбнулся, но ничего не сказал. Он также не понимал, почему это никто не пони¬мает его любви к недорогому куреву. Он вытянул из кармана пачку и угостил Мейски сигаретой. От первой затяжки онемели немного легкие и налились приятной тяжестью. После второй за¬кружилась голова, и Мейски сел. Сейчас даже эта пакость, которую курил Вэндэс, казалась слад¬ким дурманом.
- Я подожду тебя на улице, - сказал Вэндэс. - Я на своей машине. Найдешь?
- Найду.
- Тогда я жду.
И он вышел.
Мейски сжал сигарету губами и начал переодеваться.
Немного страшновато было возвращаться в мир, откуда он чуть было не ушел, тем более, что этот мир, как сказал доктор, поначалу будет совсем не рад его появлению. Рубашка обняла плечи
 
и укрыла их, руки Мейски заскользили по ее краям, вдевая пуговицы в узкие петли. Дым сигареты расплывался перед глазами и щипал в уголках, выжимая из них слезы.
Прошло полгода, как он оказался здесь, в больнице, в одной компании с теми, кто уже не дру¬жил со своей головой, кто заблудился в жизни и кого уже надо было выводить из темной чащи, в которую попадаешь, когда стремительно летящая жизнь вдруг обгоняет тебя и не оборачивается на твои вопли. И самое страшное, что Мейски понимал то, что он один из них: он, по сути, такой же, как и они. И сейчас он не был уверен, что, выйдя отсюда, он сольется с толпой. Что тот мир, от которого он отставал полгода, примет его.
Он вставил ноги в штанины и затянул ремень на поясе, впустив острие зажима в растянутое отверстие. Ему предстоит много потрудиться, чтобы не сорваться вновь. Так сказал доктор, и так думал Мейски, потому что он хотел жить. Больше всего на свете.
Пиджак рухнул на плечи и не сжал под мышками ребра. Растолстел ты, брат, усмехнулся Мейски. Хорошо еще на ремне хватает дырок. Он подошел к окну и выбросил через форточку не¬докуренную сигарету.
Небольшой больничный дворик, чистый и ухоженней как любой больничный двор, где разре¬шено гулять и можно почитать, сидя за столом, стоящем прямо на газоне, когда ветер мешает тебе и рвет страницы... Старик газонокосилыцик, толкающий перед собой косилку... Медперсонал в отличающихся чистотой халатах... Ровно подстриженные кусты и деревья, роняющие желтые уже листья.
Прощайте...
Мейски отвернулся от окна и, подобрав с кушетки часы, спрятал их в карман брюк. Он подер¬жал галстук, раздумывая, стоит ли одевать его. Наверное, хорошо было бы явиться в старый мир в галстуке и в костюмчике. Может, тогда он быстрее был бы принят им, но Мейски решил махнуть на все это... и, скомкав галстук, сунул его в карман пиджака.
Пальцы наткнулись там на скомканную бумажку, которая уколола неожиданно больно поду¬шечки. Первым побуждением было отдернуть руку, но та не послушала его. Боль дрожью добе-жала до плеча и рассыпалась по груди. Мейски замер, голова отяжелела и опустела
Он сжал пальцами бумажку и вынул ее из кармана,
Мейски узнал этот лист. Он развернул его трясущимися руками и медленно прошелся глазами по строчкам.
Ветер ударил в ветровое в стекло. Опавшую листву потянуло по земле, она собиралась у стен, а там, где были ворота, ее затягивало внутрь, на больничный двор. Ник Вэндэс увидел, как из них вышел Мейски, борясь с ветром, поднимающим его пиджак. Он щурился от солнца, ища глазами его машину. Вэндэс посигналил ему и завел свой "форд".
Мейски шел вдоль стены, собирая ногами листья и не замечая ветер. Вэндес не видел его не¬сколько месяцев и сейчас ему было больно смотреть на друга, на его изменившееся лицо, на кото¬ром острее проступили скулы, а вокруг глаз залегли тени, на его похудевшую фигуру и изменив¬шуюся походку. Джон Мейски, которого он знал несколько лет, так не ходил. И все же это был он - исхудавший, уставший и теперь уже почти неузнаваемый Мейски.
Он открыл перед ним дверь. Мейски сел и захлопнул ее, закрыв путь ветру, который закрутил¬ся вокруг урчащего "форда", сдающего назад, чтобы выбраться на дорогу.
- Куда едем? - спросил Вэндэс, выруливая на полосу движения.
Мейски пожал плечами.
- Не знаю. Домой не хочется.
- Поехали тогда, посидим где-нибудь, - предложил Вэндэс. - Отметим твое возвращение.
- Поехали, - согласился Мейски, провожая взглядом походящие мимо больничные ворота.
Рука скользнула в карман и нащупала там листок, чтобы убедиться, что он не пригрезился.
«.„прости нас, если обидели тебя, Джонни. Жди сюрприз. Пока! До встречи через год. Пять лет - это не простая дата, и мы отпразд¬нуем ее с тобой по-особенному, вот у видишь.»
 
- Джонни!
Мейски передернуло. Ник смотрел на него большими глазами и тряс за плечо.
-Что с тобой, Джонни?
Мейски убрал его руку со своего плеча.
- Ничего. Идем.
Он первым вошел в бистро.
Ник Вэндес что-то говорил. Он и сам не понимал что. Сейчас Мейски необходимо было от-влечь¬ся, и он пытался помочь другу развеять мрачные мысли, когда заметил, что тот совсем не слушает его. Мейски слушал свои мрачные мысли. Они занимали его больше, чем пустая болтовня Вэндэ¬са, оборвавшаяся на полуслове
- Эй, Джон, - позвал его Вэндэс.
Мейски поднял глаза
-Что?
- Ты меня слышишь?
Губы Мейски тронула улыбка.
- Извини, я, кажется, замечтался.
- Замечтался? - недоверчиво хмыкнул Вэндэс. - Что с тобой происходит, Джон? Тебе здесь не
нравиться?
- Нет, все здорово. И если бы я знал, что со мной происходит, я бы сказал тебе. Но я не знаю,
Ник. Эти мысли... они всегда со мной.
Какие мысли? Глаза Мейски потемнели еще больше, а губы сжались и задушили улыбку.
- Скажи, Ник, ты хочешь жить?
- Я? - изумленно переспросил Вэндэс. - Что за вопрос, конечно хочу. Мог бы и не спрашивать.
- Но ты ведь мог бы отдать ее... ну, не знаю, за Родину, в войне, за идею, еще за что-нибудь?
- Джон, ты...
- А я не могу, Ник. Я боюсь. Я хочу жить. Ты не понимаешь что это значит... - Мейски застыл,
глядя куда-то поверх Вэндэса и за спину ему. Только губы продолжали двигаться, беззвучно про-износя что-то.
Вэндэс резко обернулся. Ножки стоящего под ним стула взвизгнули, царапая пол. Он осмот¬рел все бистро за собой, но ничего не увидел. Когда он повернулся назад, Мейски продолжал смот-реть расширенными от ужаса глазами в пустоту. Его губы остановились и искривились.
-Джон... - выдохнул Вэндэс, испугавшись задруга.
-Ты должен быть мертв, - произнесла она. Мейски не слышал ее голос тысячу лет, но все равно узнал его. В голове пулей пронеслось имя - Катрин. Он вздернул голову и действительно увидел ее, стоящую за спиной Вэндэса
- Пошли со мной, Джон... Пошли... У нас ведь будет ребенок... Я люблю тебя...
- Нет, - вздохнул Мейски. Он не услышал свой голос, но слово каким-то чудом долетело до нее
- Да, - сказала она. - Иначе пятый год они отпразднуют с тобой по особенному. Пошли, Джон...